Ворожей Горин. Зов крови

Глава 1

Все персонажи данной книги, равно как локации, названия организаций и события – вымышлены. Любые совпадения случайны. А если вам показалось, что где-то вы подобное уже видели, слышали, осязали или ощущали иными органами чувств, то вам не показалось. Вы заворожены.

«Вот же зараза… Только тебя мне тут не хватало!» – мысленно ругнулся я, оглядываясь по сторонам.

А ведь на этой тропинке я как минимум с тремя людьми уже разминулся. От метро я шел на автомате – типичное поведение зомби-жителя мегаполиса. В таком состоянии мозг вообще не обращает внимания ни на что, кроме основной цели – добраться из точки «А» в точку «Б». Тем не менее конкретно сейчас память услужливо подсказала, что по этой неприметной тропинке один за другим мимо меня прошли двое мужчин, а за ними и женщина с сумками. Ее я запомнил, потому что разминуться было тяжело – сугробы вокруг, а тропинка узкая. Этот проход между домами был удобным, поскольку экономил горожанам, спешащим к метро, минут пять-семь. Не так уж и мало по нынешним временам, особенно если спешишь с утра. Стало быть, размышлял я, люди здесь точно проходили, и никто не остановился, никто не помог. Сволочи. Хоть бы скорую вызвали…

Я вновь перевел взгляд на сугроб, где лежало уже немного припорошенное снегом тело. Рядом с человеком (кажется, это была женщина) лежала початая бутылка дешевой водки, старая потертая сумочка из кожзама и два костыля.

Вот, что, блин, с этим миром не так? Не могли же те люди не увидеть эту даму с костылями…

– Вот же…

На ум приходили только некультурные слова. Все они видели, все понимали, но тем не менее решили пройти мимо. Предпочли не вмешиваться в судьбу этого человека. Да, асоциального, бесспорно, опустившегося донельзя, но все же человека. А ведь она, возможно, чья-то жена, чья-то мать, чья-то дочь…Интересно, как им после этого работаться будет? Какие сны будут сниться? Шевельнется ли хоть что-нибудь в их изгаженных душонках? Что-то сильно я сомневался в этом. Ничего у них не шевельнется, (ну или шевельнется, но только в штанах и не по этому поводу), и спать они, скорее всего, будут преспокойно. Это не их беда, так чего же им тогда переживать? Вот придет на их порог страшная старуха с косой, тогда и будут горевать. А так, моя хата с краю – ничего не знаю. Не люблю таких, прямо зло берет.

– А вам, Григорий Олегович, видимо, больше всех надо? – спросил я сам себя, забираясь по колени в сугроб: нужно было проверить, жив ли этот подснежник или уже окоченел. Оба варианта гарантировали мне незабываемые полчаса-час общения с государственными службами. В первом случае со службой здравоохранения, во втором – правопорядка. И это еще если сильно повезет. А так, кто ж ее знает, сколько она тут лежит?

В ботинки тут же набился снег, усугубляя и без того не самые приятные ощущения от раннего подъема, поездки в переполненном вагоне метро и пробежки по морозной Москве до ГКБ.

– А? Чего надо? Вали на х… отсюдова! – еле ворочая языком, отозвалось из сугроба пьяное замерзающее тело.

– Так, живая и в сознании. Уже неплохо, – констатировал я и полез знакомиться с дамой ближе.

В ответ на мои тщетные попытки нащупать пульсацию шейной артерии пьяное существо выдало еще пару «ласковых» в мой адрес. Кстати, думаю, другие бы на моем месте тут же руки в ноги взяли бы да и свалили, поскольку наглости пострадавшей было не занимать – ей помогают, а она еще и матом тебя кроет. Но то – другие. Себе я такого позволить не мог. Почему? А хрен его знает. Не такой уж я и хороший человек на самом деле. Для некоторых, прямо скажем, вообще тот еще подонок. А вот в таких случаях ничего не могу с собой поделать. Ну как тут не вмешаться? Уже как минимум трое мимо прошли. Я четвертый и, если уйду, возможно, окажусь последним, кто видел эту барышню живой. Мороз с ночи еще не ослаб, чудо, что тетка вообще до сих пор дышит.

– Давно тут валяешься? – как можно небрежнее спросил я женщину, понимая по цвету ее лица и общей заторможенности, что адекватного ответа не дождусь. Пульса я, кстати, так и не нащупал – бомжиха явно замерзала, хотя и сопротивлялась моим попыткам оттянуть кверху ее веки и осмотреть зрачки. На свет, к слову, зрачки тоже уже почти не реагировали.

– Да иди ты в ж… (непечатно), – повторила бомжиха, вяло отмахиваясь от меня руками без перчаток. С каждым новым разом адрес, куда мне следовало, по ее разумению, удалиться, она указывала все неувереннее. Наконец ее речь стала полностью бессвязной, а сознание отключилось.

В пользу того, что передо мной именно бездомная женщина, говорило многое: и ее одежда с чужого плеча, мешковатая, грязная и слишком уж не соответствующая сезону, и запашок, исходящий от нее, со стойкими нотками перегара и свежеобосранного исподнего. Впрочем, «запашком» вонь, исходящую от этой женщины, назвать можно было лишь условно. В последние несколько дней она явно справляла физиологические потребности, не снимая порток.

Многие бомжи зимой действительно так делают – ходят под себя, не особо заботясь о гигиене и прочих неудобствах. Не беспокоят их ни мнение окружающих, ни собственный дискомфорт. Сам несколько раз видел подобную картину. Правда, делают они это в местах, где можно сразу согреться – у метро прямо на выходе из стеклянных дверей, обдуваемые теплым воздухом подземки, или у торговых центров. Бывает, ютятся в подъездах ветхого или аварийного жилья, если находят таковые незапертыми. Чаще же их временным прибежищем в такую вот «нелетную» погоду становятся притоны, подвалы, заброшенные стройки, теплотрассы или ночлежки. Последних в городе, кстати, не сказать что много, да и не пускают туда совсем уж асоциальных товарищей. И это еще столица – то, что творится в регионах, даже страшно представить.

«Моя» же бомжиха выбрала не самое подходящее место, чтобы лежать обделанной. Утром на термометре было двадцать семь градусов со знаком минус. Январь. Крещенские морозы на носу. Я и сам уже изрядно продрог, хотя одежда на мне была сухой и под стать погоде. Глаза от ветра слезились, ресницы на морозе постоянно слипались, пальцы на руках без перчаток мгновенно замерзали.

Я оторвался от женщины, вновь вышел на тропинку и взглянул на картину в целом. Выводы не заставили себя ждать – бомжиха лежит здесь не так давно. Видимо, ходила за спиртным в ближайший ларек, да так и не дошла обратно до места своей дислокации. Часа на таком морозе было более чем достаточно, чтобы замерзнуть насмерть, но она была еще жива и даже материлась. Стало быть, лежит недолго, но сути дела это не меняло. Ее посиневшие кисти с негнущимися уже пальцами, затухающее сознание и не таящий на лице снег говорили о том, что действовать нужно немедля.

– Нет, ну что мне с тобой делать? – вновь задался вопросом я, доставая из внутреннего кармана пуховика телефон. Экран вспыхнул, показав время – без четверти восемь. Я уже опаздывал. – Вот зараза! – выругался я и задубевшими пальцами набрал на телефоне номер службы спасения.

Вся кутерьма с бомжихой, начиная от подробного описания происшествия диспетчеру службы спасения и до передачи уже почти безвольного тела с рук на руки бригаде скорой помощи, отняла полчаса моей жизни. Кроме всего прочего, меня еще и обматерили. Сперва отметилась женщина-фельдшер, а после и ее водитель, с которым мы на пару грузили бомжиху в старенькую газель. Фельдшер не постеснялась вставить мне шпильку о том, что «эту … (назвала она пострадавшую так, что и сказать стыдно) ни один приемник не возьмет», а водитель кастерюжил меня двухэтажным чисто за компанию. У них с фельдшерихой, видимо, слаженный тандем был.

– Вызывают, мля, на такую херню… Сердобольные, мля, все стали… – бубнил себе под нос водитель. – А я, между прочим, не нанимался, мля… У меня, между прочим, грыжа… Хай бы себе дохли, паразиты… Естественный отбор, мля, в действии!

– Да заткнись уже, Михалыч! – осадила водителя фельдшер, шагавшая за нами и на ходу запрашивающая место в ближайшем стационаре. – Или ты мне самой предлагаешь носилки тягать? Ты, кстати, еще неплохо устроился, пень трухлявый! Тебе только баранку крутить, а мне с ней в обнимку ехать, а потом еще сдавать в приемник! Вот оно тебе надо было?! – последняя фраза была адресована уже мне. – Тринадцатая же рядом!

– А мне что, мимо надо было пройти? – возмутился я. – Поступить, как все? Только для того, чтобы вам было приятнее дежурство завершать? Или прикажете по сугробам ее в больничку на себе переть? Откуда я знаю, может, у нее переломы или травма спины. Таких трогать нельзя, вам ли не знать.

– Медик? – с каким-то странным сочувствием в голосе уточнила фельдшер. Я лишь угукнул в ответ. Как уж она догадалась, не знаю, да только верно тетка подметила – студент-медик я. Точнее, ординатор первого года – никак не привыкну к новому статусу.

Женщина-фельдшер ничего больше вслух не сказала, но в спину мне явно прилетело несколько крепких пожеланий. Такое чувствуется даже на расстоянии. Впрочем, обращать на это внимания я не собирался. Моя совесть чиста, я мимо не прошел. Кем бы эта бомжиха ни была, она чья-то дочь, чья-то жена, мать или какая другая родственница. А что до фельдшера – тут уж кто на что учился. Выбрала такую профессию – будь добра испить сию чашу до дна со всеми вытекающими. И потом, у каждого своя судьба, каждый свой собственный крест несет. Мой, к примеру, крест – быть таким вот сердобольным и вечно за это получать по башке от суки, которую некоторые неразумные граждане судьбою величают. Вечно пожалею кого-нибудь, впрягусь, а после разгребаю за троих. И ведь знаю же, что чаще всего такое вмешательство в чужую судьбу боком выходит – нет же, все равно лезу и лезу. И так раз за разом, одни грабли за другими. Бэтмэн хренов…

На дежурство я, разумеется, опоздал. Третий раз за месяц. За такое по головке не погладит никто. Первой, естественно, начнет возбухать моя соученица, Настюха Ярцева, которой вместо своих трех «лежаков» наверняка еще и моих осматривать пришлось. Мы с ней одну палату на двоих ведем. Самую пожилую, к слову, палату. Туда сгружают весь «валежник» из приемки, а мы эти Авгиевы конюшни с Настюхой подчищаем. Чаще путем назначения правильного лечения и выписки, но бывает, что и в патологоанатомическое отделение своих «одуванчиков» отправляем. Редко, но все же бывает. Я, кстати, еще никого не «хоронил» и молил всех существующих богов на свете, чтобы меня сия участь миновала. Головой понимаю, что у каждого врача свое кладбище имеется, но все же всеми силами стараюсь отсрочить торжественное открытие сего заведения скорби в своей медицинской карьере.

За моей однокурсницей, разумеется, взбеленится и Любовь Владимировна Жабина, заведующая отделением кардиологии, где мы проходим ординатуру. Угадаете с трех раз ее погоняло?

Разумеется, не обойдется и без шпилек от тройки верных жабьих головастиков: Шпаги, Курицы и Борща – штатных врачей-кардиологов вышеупомянутого отделения кардиологии 13-й ГКБ. Они нас, ординаторов, якобы уму-разуму учат.

И, кстати, это не я такой невоспитанный – клички им, как, впрочем, и нам, ординаторам, придумала сама Жаба, так что я тут не при делах. На самом же деле наших незабвенных педагогов и наставников в миру звали иначе: Екатерина Валерьевна Шпагина, Татьяна Васильевна Курочкина и Жанна Викторовна Борщева. Вся святая троица – врачи высшей квалификационной категории. Жаль только, что с категориями не раздают человечность.

Впрочем, отвлекся. К врачам своим мы обращались, разумеется, по имени и отчеству, как того требует этика и деонтология. Лишь наша Жаба не снисходила до уважительного обращения к своим подчиненным и обращалась к ним исключительно по кличкам. Хотя, на мой взгляд, панибратское обращение к себе Жабы Владимировны наши врачихи действительно заслуживали. Уж не знаю почему, но с самого первого дня нашей ординатуры они принялись нас изводить. Их прямо хлебом не корми, дай довести своих ординаторов до истерики. И ведь как только они над нами не издевались: и клички придумывали, и личную жизнь нашу, нисколько не стесняясь, обсуждали вслух, и неудачами в работе тыкали, намекая на нашу лень, некомпетентность и никчемность… Мне-то что, я в армии служил, а вот моим соученикам действительно было тяжко.

В общем, занимались наши доктора неприкрытой травлей и откровенным буллингом. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. В глаза мы им, разумеется, ничего и никогда не говорили, никаких бунтов не замышляли. Да и что, собственно, можно сказать тем, от кого зависят твои итоговые оценки? В целом за полгода ординатуры мы к такому обращению привыкли и даже иногда подыгрываем нашим кураторам. Но в душе все же ненавидим эту троицу лютой ненавистью и уже считаем дни до того момента, когда все это закончится.

Говоря «мы», я имею в виду себя, Григория Горина, двадцати восьми лет от роду, и свою группу из одиннадцати ординаторов первого года. И учиться нам в этом гнилом, (чего уж греха таить) отделении осталось еще полгода. Так что расслаблять булки пока рановато. Второй год ординатуры обещал быть куда проще, поскольку там мы начнем выбирать специализацию и сменим восемь отделений за год.

Черт, сегодня еще и понедельник, вспомнил я, проходя через КПП и ныряя в неприметную дверь, ведущую в подвал нашего корпуса. Косяк – наш замглавврача по лечебной части – наверняка с меня скальп снимет за пропуск его еженедельной конференции, которую мы за глаза называли не пятиминуткой, а «пятипобудкой» (там, как вы поняли, не «побудка», а другое созвучное этому слово употребляется). Ну и хрен с ним, достал. Что он мне сделает? В очередной раз унизит? Дежурить заставит? Так у меня этих дежурств и без того выше крыши. Я в этой больнице еще и подрабатываю – дежурю сутки через трое в паллиативном отделении. Работенка непыльная, и платят неплохо, поскольку работа в паллиативе считается психологически тяжелой. Много смертей, много вскрытий, много посмертных эпикризов. А по факту мне всего-то нужно ночь в отделении отсидеть да скорректировать лечение, если что внезапное случится. На крайний случай – вызвать реаниматолога (это если кто из пациентов крякнуть надумает), ну и «покачать», разумеется, «помирашку» до его прихода. В такие ночи, правда, приходится принимать участие и в других реанимационных мероприятиях, как то интубация, искусственная вентиляция легких или же катетеризация мочевого пузыря, но случается такое нечасто, так что я привык.

– А ты не торопишься, как я погляжу, – первой встретив меня на этаже, съязвила Шпага. Женщиной она была вполне себе… Как говорится, все было при ней, но вот характер… – Борщ тебя уже ждет не дождется. Обещала кастрировать прилюдно. Она твоей Ирочке всю маковку прогрызла, – тут Шпагина резко скривилась и даже демонстративно отшатнулась. – Фу… А чем это от тебя воняет, Гриш?

– Форс-мажор у меня, – буркнул я в ответ и быстро нырнул в ординаторскую. Нужно было переодеться (запашок от меня действительно был еще тот, спасибо бомжихе) и хлебнуть чего-нибудь горячего. Замерз я все-таки крепко.

– О, явление Христа народу! – тут же взялась песочить меня Жаба, но, осознав, что весь ее труд пропадает даром (в ординаторской никого, кроме нас двоих, не было), выключила фонтан своего остроумия и просто спросила: – Гришенька, а у тебя вообще личная жизнь планируется, или как?

– Доброе утро, Любовь Владимировна, – дежурно улыбнулся я Жабе и побрел к своему шкафчику переодеваться. – Вы это с какой целью интересуетесь?

– Да Косяк, эмм, тьфу ты… – она притворилась, что оговорилась, и тут же поправилась. – Косяков про тебя на конференции вспоминал.

– Недобрым словом, полагаю?

– Интересовался, какое из воскресных дежурств ты себе возьмешь за прогул, хочет лично в этот день приехать и в глаза тебе посмотреть.

– Ну да, как же, приехал один такой в свой выходной…

– Нет, Гриша, ты не прав, Кирилл Иванович человек хоть и занятой, но за своих ординаторов всегда горой. Он так сегодня переживал за тебя, что даже забыл все слова… кроме матерных. Ты б забежал к нему, показался. Мол, все со мной хорошо, Кирилл Иванович, не извольте беспокоиться.

– Любовь Владимировна, ну не специально я в истории всякие влипаю… – начал было оправдываться я, слишком поздно сообразив, что у фельдшерихи со скорой можно было какую-нибудь бумажку попросить в подтверждение своего алиби.

– Да мне-то что? – пожала плечами заведующая. – Как по мне, так можешь вообще не приходить. Вы мне тут как шли, так и ехали. От вас одна морока.

Это, кстати, она наговаривала. Была от ординаторов польза, была. Мы много текучки выполняли за докторов: кому посмертник написать, кому выписной эпикриз, кому ЭКГ снять в палате, кому анализы справить поскорее… А пока мы всей этой мишурой занимаемся, «настоящие» доктора, те, которые надежда и опора отделения, «платных» пациентов смотрят да кассу общую делают. Это только на бумаге у нас в стране бесплатно лечат в городских стационарах, на деле же всегда есть простые палаты, а есть не очень простые. Там и пациенты чуть благодарнее, и отношение к ним чуть лучше. А чтобы это отношение показать, им время нужно уделять. А где его взять, это время, если у тебя писанины выше крыши и другие палаты валежником из «простых» и «неблагодарных» завалены? Правильно, можно использовать «рабский», простите, праведный труд ординаторов первого года. Им же, кроме пациентов, в этой жизни что еще нужно? Правильно – ничего им, кроме пациентов, не нужно, поскольку опыт – его за деньги не купишь. Любой случай уникален и рано или поздно приведет ординатора к вершинам врачевания, стало быть, отказываться от такого благого занятия не имеет права ни один из нас. Хотя нет, вру: помимо пациентов, любой ординатор просто жаждет подежурить. Вот прямо хлебом их, то есть нас, ординаторов, не корми, дай лишнюю ночь отработать в приемнике.

– В общем, бомжиху я спасал… – перебил я Жабу и вкратце рассказал о том, что произошло.

– Ну, я же сказала, мне без разницы, где ты там шарился. Ты это все Косякову расскажи и будь паинькой, возьми себе лишнее дежурство до того, как он на тебя наорет. Не гневи ни меня, ни его, ни главврача.

– Понял, – тяжело выдохнул я, вешая на шею стетоскоп и кидая в карман пульсоксиметр. – Пойду каяться.

– Куда? – не поняла Жаба.

– Как куда? К Косякову…

– Ты дурак?

– Простите, вы же сами сказали…

– Ты к нему иди после обеда, дурень! А сейчас дуй в свою палату, бестолочь, и пациентов новых принимай! Ты чего думал, за тебя уже всю работу Настюха сделала?

На самом деле, была такая мысль. Принимать первичных, а после докладывать их Жабе – то еще удовольствие. А у меня перед выходными как раз пустая палата оставалась, всех своих пациентов я благополучно выписал в пятницу, ибо койко-дни никто не отменял – вынь да положь оборот койки. Так что сейчас меня наверняка ждало как минимум три первичных пациента. А после них доклад с привычными уже унизительными комментариями наших наставников по поводу бездарно назначенного мною лечения. А в завершении трудового дня, как вишенка на торте, «наиприятнейшая» беседа с замглавврача по лечебной части Косяковым. Не день, а сказка.

Хотя, справедливости ради, день мог оказаться еще хуже, пройди я мимо той тетки. Не факт, что все эти неприятности меня миновали бы, да и привык я уже ко всему этому. А вот угрызения совести от того, что где-то по моей вине, точнее даже, из-за моего бездействия мог человек насмерть замерзнуть, терзали бы меня еще долго. А так не терзает ничего – значит, уже не зря прожил день. Значит, прорвемся.

Глава 2

– Да не кисни ты, могло быть и хуже. И ты того, не стесняйся, давай ешь! – Саша Павлов вновь пихнул мне бутерброд, завернутый в фольгу. – Бери-бери, я не обеднею, мне вообще на ночь жрать вредно.

Медбрат демонстративно похлопал себя руками по уже оформившемуся пузику, на собственном примере демонстрируя верность постулатов ЗОЖников о вреде питания на ночь и в сухомятку.

– Да неудобно как-то, – замялся я. – Ты ж на меня не рассчитывал, когда в ночную собирался.

– Неудобно мочевой катетер молоденькой девице ставить, а это… – он указал на сегодняшний график дежурств, где уже красовалась моя фамилия, – …это нужда, брат. Ты же не виноват, что Косяк тебе дежурство влепил, не отходя от кассы.

Я лишь покривился. Разговор с Косяковым действительно выдался не из приятных. Сегодня он что-то в особом ударе был: на меня и угрозы отчисления из ординатуры сыпались, и нотации, и даже панибратское обращение на «ты», чего в медицинской среде никто и никогда не приветствовал. К нам даже в институте с первого курса все преподы на «вы» обращались. Драли – это было. Взятки порой вымогали – это да. Но чтобы кто-то тыкать начал или голос повышать – такого отродясь не было. А тут нате, получите и распишитесь – хамское общение в стиле: «Я начальник, ты дурак». И чего этот Косяков до меня докопался, ума не приложу. Иной раз вроде смотришь на него – нормальный мужик. Дело свое знает и любит, ординаторов и интернов уму-разуму учит, опыт свой передает. А порой так доколебет, что хоть волком вой. Мог этот цербер нашей юдоли скорби и печали кого угодно до белого каления довести, но более всего он любил доводить именно меня. И чаще всего мне для этого даже косячить не требовалось – было вполне достаточно просто существовать и периодически попадаться ему на глаза.

В общем, настроение у меня после косяковской выволочки было ниже плинтуса, а потому я поспешил сменить тему разговора на более приятную:

– А что, у тебя и такое было? – неподдельно удивился я и, лукаво подмигнув медбрату. – Это я про катетер молоденьким девушкам…

– Эх, если бы, – мечтательно поглядел в потолок Сашка. – Кто ж меня, такого красавца, до своих прелестей допустит?

Наш медбрат, Саша Павлов, всегда был балагуром и душой компании. Женская половина коллектива любила его, причем не столько за внешность (она у Сашки была вполне заурядной), сколько за отлично подвешенный язык и способность раздуть из любой истории сценарий, достойный МХАТ. Мне Сашка тоже нравился, несмотря на все свои закидоны. А впрочем, у кого их нет, закидонов этих? Сашка вот любил приврать маленько, а иногда и не маленько. Короче говоря, все, что он нам рассказывал, можно было смело делить на два, а потом еще раз пополам – вот тогда его история худо-бедно могла сойти за правду. Признаться, я думал, он и сейчас завернет какой-нибудь потрясный водевиль про катетер вроде тех, которые он нам на том злополучном корпоративе месячной давности рассказывал.

Помню, мы с ним тогда здорово накидались. Вернее, я мало что помню, потому и говорю, что накидались мы тогда знатно. Ну, а что у трезвого на уме, как говорится, то у пьяного на языке. Сашка тогда много чего интимного из жизни нашего отделения порассказал. И про врачей наших, как оказалось, на поверку не таких уж и святых, и про средний медперсонал. И даже про кое-кого из руководства. Фигурировала в Сашкиных рассказах и история про отношения Косякова с одной странной, но очень привлекательной ординаторшей второго года. Лет пять назад как дело было, а все, кто в курсе, до сих пор ее помнят. Уж и ординаторши той давно нет в больнице, а история все живёт. Вот уж поистине правду народ глаголет: не плюй в колодец, из которого пьешь.

Вот зараза, опять этот Косяк на ум лезет! Никак он у меня из головы сегодня не идет. Может, потому что утром мне ему докладываться на конференции? Ладно, фиг с ним, с Косяком, своих дел по горло.

Сейчас мы с Сашкой сидели в нашей ординаторской на седьмом этаже и пили чай. Время близилось к полуночи, и, признаться, для понедельника дежурство было вполне себе сносным. Я успел посмотреть всех своих пациентов на этаже, принял еще двоих из приемника и даже назначил им лечение, согласовав его с дежурным терапевтом Варосяном. Куда там, я даже успел сбегать покурить на мороз в курилку, где встретил еще одного своего начальника – Женьку Соловьева, заведующего паллиативным отделением.

– Ты чего так поздно-то? – поинтересовался Соловьев, ежась на морозе и быстро, затяжка за затяжкой, выкуривая свой вонючий айкос. По какой-то неведомой мне причине он отказывался курить это новое чудо пропаганды нездорового образа жизни у себя на этаже. То ли нажаловался кто, что носками вонючими в туалете пахнет, то ли сам так решил, не знаю. Курить он ходил на улицу, как и все «староверы», предпочитающие стандартно тлеющие никотиновые палочки любым новомодным гаджетам.

– Да, Косяк на дежурство оставил, – признался я, прикуривая свою сигарету трясущимися от холода руками.

Стоять в курилке на открытом воздухе было невыносимо холодно. Под куртку, небрежно накинутую на плечи, проникал ледяной ветер, пробирающий до почек. Ноги в стареньких кроксах уже успели задубеть, простые штаны от хирургички вообще не спасали ни от ветра, ни от холода. Пальцы на руках жгло морозом нестерпимо, даже горячее дыхание не помогало. Вот как, скажите мне на милость, эта дурацкая вредная привычка заставляет нас, курильщиков, так страдать, да еще и добровольно? В общем, не выдержали мы с Женькой, докурить решили на ходу. Пока шли в корпус, я вкратце рассказал начальнику о своих утренних злоключениях, приведших к опозданию на работу и, как следствие, в кабинет Косякова.

– Блин, фигово вышло, – посочувствовал мне Соловьев, придерживая тяжелую дверь в корпус и давая мне время дососать сигарету до фильтра. Он знал, что в следующий раз я покурю не раньше утра, а потому терпеливо ждал, позволив взять от этой вечерней сигареты все до последней капли никотина. – Слушай, – все еще придерживая тяжелую дверь запасного выхода, сказал он, – раз уж ты все одно ошиваться до утра тут будешь, можешь одолжение сделать? Пригляди за Семеновой из седьмой палаты, а?

– Да не вопрос, – кивнул я. – А что с ней не так?

– Да чувствую, покинет нас Варвара Петровна сегодня ночью.

У Соловьева, к слову, на такие дела чуйка была нереальная. Как он это делал, я так и не понял, но факт – всегда, когда он вот так пророчил, пациент действительно помирал. Кто-то скажет: мол, что тут такого – посмотрел грамотный доктор анамнез, анализы свежие оценил, исследования там всякие, да и прикинул, что вот-вот свершится переход безнадежного больного в мир иной. Ан нет, скажу я вам, бывало и так, что Женька и о вполне себе сохранных пациентах так говорил. И, что удивительно, все такие предсказания сбывались в ту же ночь. Все, как один.

– Ну, хорошо, – кивнул я начальнику, уже предвкушая утреннюю выволочку от Косякова, – посмотрю за ней. А ты чего?

От этого вопроса я все же не удержался – больно уж не хотелось мне брать на себя такую ответственность. И потом, у меня сегодня дежурство по приемнику было, а не по паллиативному отделению, где я на полставки подрабатывал уже полгода.

– А что я? – удивился Соловьев. – Я домой пойду. Может, хоть помыться успею. Уже третьи сутки тут впахиваю. Мне тебя сегодня само провидение на дежурство оставило.

– Не провидение меня оставило, а Косяк, – досасывая горький дым из окурка и выкидывая его в урну, ответил я. – Его и благодари.

– Завтра, Гриш, все завтра. Ты давай, обход у себя делай – и к нам в паллиативку. Проводи бабку Семенову в последний путь, напиши ей некролог, а утром я подпишусь под ним и Косякову сам доложусь. Вся ответственность на мне, лады?

Некрологами молодой заведующий паллиативным отделением посмертные эпикризы называл. Их в его отделении писали пачками, потому как специфика…

– Лады, Евгений Степаныч. Иди, помойся да выспись. Сделаю все в лучшем виде.

– Вот и ладненько, – обрадовался Соловьев. – Ты только, Гриш, это… сильно ее не качай. Я ей уже и так все ребра переломал. Она у меня неделю назад отойти пыталась, не вышло.

– А чего ты за нее так держишься? – удивился я.

Пациентку эту я хорошо знал, она у нас из старожилов. Четвертая стадия рака, канцероматоз брюшины, колостома, мочевой катетер и полное отсутствие сознания. Сиделку ей и вип-палату кто-то из родственников удаленно организовал. Деньги поступали исправно, а потому вопросов к содержанию бедной бабули у нас никаких не было, делали все честь по чести. Правда, толку от этого было ноль целых хрен десятых. Все в отделении понимали, что бабка долго не протянет. Ну не бывает на свете таких чудес – слишком уж пестрым был букет ее заболеваний. Она и без того с такими-то диагнозами все мыслимые и немыслимые рекорды живучести била, любая другая на ее месте уже давно бы богу душу отдала. А эта нет, держится еще. Непонятно как, за что и чем, но держится, даже не приходя в сознание.

Подошел лифт, бодро звякнув стареньким колокольчиком. Мы вошли и нажали каждый свой этаж. На секунду мне в голову даже мысль крамольная закралась, что Женька свою пациентку из соображения окупаемости койко-места на этом свете удерживает. Соловьев мой гнилой намек понял и тут же объяснился, ничуть не смутившись:

– Это не то, о чем ты, придурок мелкий, сейчас подумал. Со мной родня ее связалась. Они где-то в Европах обитают и то ли визу никак получить не могут, то ли паспорта выправить. Не суть важно. Главное, что просили они приложить все усилия, чтобы любимая бабуля дотянула до их визита. Попрощаться хотят как-то по особенному.

– Так пускай нам холодильник в морге оплатят и прощаются потом, сколько влезет, – удивился я. – Все дешевле будет, чем живой ее держать.

Лифт остановился на моем этаже, я вышел и вопросительно уставился на Женьку. Тот лишь руками развел и придерживать закрывающиеся двери кабины не стал. Только прокричал уже из шахты:

– Хозяин – барин! Попросили дотянуть до их приезда, вот я и тяну.

Лифт с Соловьевым уехал наверх, оставив меня в темном коридоре моего родного кардиологического отделения.

– Не дотянул, значит, – буркнул я себе под нос и пошел в ординаторскую писать отчет к утренней конференции.

Ночевать я планировал в вип-палате бабки Семеновой. Во-первых, в своем отделении оставаться было опасно – не ровен час, наши гаврики, пациенты то есть, прознают, что в отделении на ночь остался местный доктор – так заколебут, что мало не покажется. А так по легенде в больнице ночью лишь один дежурный терапевт и врачи-«узкари». Все не экстренные вопросы из разряда «Мне показалось, что давление повысилось, измерьте, пожалуйста…», «И мне!», «И мне тоже!» – ждут до утра.

И потом, за время работы в паллиативном отделении я к тем стенам, как ни странно, привык. Мне там и думается лучше, и дышится легче, и учится сподручнее. Кроме того, под мерное шептание аппарата искусственного дыхания и пиканье пульсоксиметра мне всегда чудно спится. А чего еще желать в незапланированное дежурство?

В целом ночь выдалась относительно спокойной. Сашке я сказал, что буду на телефоне, и объяснил, где именно меня найти в случае чего. Сам же умылся, почистил пальцем зубы пастой из одного на всю ординаторскую дежурного тюбика «Колгейта» и направился в паллиативное отделение наблюдать за Семеновой.

За чтением тестов к грядущему зачету по терапии меня разморил сон. Где-то в третьем часу ночи завибрировал телефон, на связь вышел Варосян. Сонным голосом дежурный по больнице попросил меня глянуть какого-то пациента из четвертой терапии. Оказалось, ложная тревога – мнительный мужик за шестьдесят, которого мы принимали часа четыре назад с гипертоническим кризом, никак не мог дождаться терапевта. Жена ему, видите ли, сказала, что как только он ляжет в больницу, его посмотрят, обследуют и назначат лечение.

– Как таблетки назначат, тут же сфотографируй их и пришли мне в ватсап! – гласило итоговое наставление супруги в приемнике.

Исполнительный и послушный «каблук», видимо, принял наставления жены под козырек и все это время терпеливо дожидался своего лечащего врача.

– Ага, как же, – сурово отчитал я мужика больше чем вдвое старше себя, – в два часа ночи ваш лечащий врач бежит и спотыкается, чтобы вас посмотреть.

Про себя же добавил: «Держи карман пошире, а то не унесешь».

– А разве нет? – искренне удивился мужик, на что я только тяжело вздохнул. Святая наивность в его глазах заставила меня набраться терпения и объяснить потерявшему всякие жизненные ориентиры пенсионеру, что да как у нас в медицине происходит.

– Сергей Иванович, вас осмотрели я и дежурный терапевт по больнице. Вам назначили превентивное лечение. Давление мы вам снизили. В палату определили. Инфаркт исключили. Теперь – до утра. Утром придет палатный врач и займется вами.

– А сейчас он где? Он что, не может сейчас подойти?

Я лишь глаза к небу закатил, мысленно попросив у провидения сил и терпения.

– Сейчас ваш лечащий врач дома. Спит. На работу ей только к восьми утра. Прямо сейчас она ну никак не появится. Так что вам остается только смириться и лечь спать.

– Точно?

«Нет, блин, я съел ее, а останки закопал в горшке из-под фикуса!»

Вдох, выдох.

– Точно, Сергей Иванович.

– Ну, тогда я спать? – протянул мужчина, недоверчиво поглядывая мне за плечо, словно пытаясь разглядеть палатного терапевта, прячущегося от своих настырных пациентов в густой тьме коридоров дремлющего стационара.

– Доброй ночи, – на автомате пожелал я, выходя из палаты, и сразу же пожалел об этом. В ответ мне в спину мгновенно прилетело:

– И вам, доктор, спокойной ночи!

«Вот, блин, мудак…» – довольно искренне выругался я на самого себя и нырнул к лестнице – ждать лифт под пристальным взглядом назойливого пациента вообще не улыбалось.

И ведь знаю, что не нужно ничего желать пациентам, чтобы не услышать от них ответные пожелания. Нет же, все равно ляпнул «Доброй ночи». И мужик этот тоже хорош. Ну кто в здравом уме и светлой памяти доктору на дежурстве спокойной ночи желает? Теперь все – хрен тебе поспать, хрен тебе почитать, хрен чаю попить. После такого пожелания о спокойной ночи можно забыть. Проверенная примета. Хуже только таракана тапком прихлопнуть в ординаторской, сидя жопой на столе, где твоя же сумка лежит.

И правда, не успел я обратно к бабке Семеновой зайти и расположиться в удобном гостевом кресле (вип-палата и такими удобствами располагала), как мерное шипение кислородного редуктора разорвал писк аппаратуры, сигнализирующий об остановке сердечной деятельности.

«Ну, вот и началось…» – только и успел подумать я и кинулся качать пациентку.

Далее время полетело очень быстро. Это только в кино в экстремальной ситуации у главного героя перед глазами все замирает и плывет, словно в замедленной съемке. В жизни же все иначе. Когда оно, это самое время, необходимо, словно воздух, его как раз и не хватает.

На тревожный сигнал прибежала заспанная медсестра Маринка.

– Чего тут? – деловито спросила она, откладывая в сторону «амбушку» (Амбушка, или мешок Амбу – механическое ручное устройство для выполнения временной искусственной вентиляции лёгких). Захватила, видимо на автомате, не сообразила, что бабка Семенова и так на аппарате ИВЛ (ИВЛ – искусственная вентиляция легких).

– Да вот, – пропыхтел я, ритмично качая пациентку и чувствуя, как под руками хрустят свеженькие переломы ее хрупкой грудной клетки, – решила наша Семенова сегодня нам статистику подпортить.

Маринка мельком глянула на кнопку вызова реаниматолога, которую я нажал еще до того, как начать реанимационные мероприятия, и успокоилась. На том ее работа, по сути, и заканчивалась.

– От меня нужно что-то, Гриш?

– Да нет, – пыхтел я, – открой им двери только, сейчас ломиться начнут.

Буквально через минуту ворвались реаниматологи. Деловито разместившись в палате, они начали выкладывать из своего оранжевого чемоданчика необходимый для реанимации инвентарь. Дежурный реаниматолог (его, кажется, Семеном звали, а отчество из головы вылетело) спросил:

– Давно качаешь?

– Минуты две.

Со лба скатилась капелька пота. Качать человека, на самом деле, не такая уж и легкая задача. Опять же, в фильмах про медицину, которые я, к слову, терпеть не могу, это мероприятие до безобразия простым кажется. Знай себе качай да покрикивай на окружающих, чтобы вкололи столько-то кубиков того-то и приготовили дефибриллятор. Чушь и бред в кино показывают, доложу я вам. Там актеры не качают, а так, гладят слегка. Настоящий непрямой массаж сердца надо с душой делать, так, чтобы грудная клетка на пять-семь сантиметров внутрь прогибалась. Не каждые молодые ребра такую нагрузку выдержат, что уж говорить о ребрах пожилых пациентов. Ломаются, как прутики, после первых же толчков. Старые реаниматологи даже присказку такую знают: «Не сломал ребер – не делал реанимацию». А для реанимирующего врача сей процесс больше на очень интенсивное кардио в спортзале смахивает. Без должной подготовки обычного человека минут на пять-семь хватит, далее начнутся проблемы с техникой, а после и вовсе эффективность реанимационных мероприятий скатится до нуля.

Про дефибриллятор я вообще молчу – им в кино шарахают всех налево и направо, хотя по факту этот прибор нужен лишь для одной цели: изменить ритм сердца с неправильного, а именно с фибрилляции желудочков, на правильный, синусовый. Все. Только для этого и ни для чего иного. Против остановки сердца он не годится, тут нужно качать. Качать и колоть. Колоть и качать. Чем, собственно мы сейчас и занимались. Я качал, а реаниматолог готовил нужные препараты.

– Интерн? – готовя растворы по вене, спросил Семен.

– Ординатор первого года, – уже почти задыхаясь от ритмичной нагрузки, пропыхтел я.

– А тебя, ординатор, на монитор ЭКГ смотреть не учили?

– А чего на него смотреть? – возмутился было я, переводя взгляд на экран, который, кстати, в спешке действительно не удосужился изучить, как следует – так, увидел изолинию и давай качать. Рефлекс, чтоб его.

– Ну-ка, руки убери, – скомандовал реаниматолог. Я остановился и поднял руки, так чтобы их было видно всем. – Ну, а я что говорил?

Я взглянул на монитор ЭКГ, где весело скакала кривая фибрилляции желудочков. Я, кстати, такое впервые видел, но диагноз распознал сразу.

– Что делаем, ординатор? – сухо поинтересовался Семен, явно намекая, что сейчас будет экзаменовать меня по реанимации.

– Дефибрилляцию?

– Догадлив, – задумчиво протянул реаниматолог и отодвинул меня в сторону, давая место своему помощнику, чтоб тот развернул прибор. Маринка тем временем уже разрезала ночную сорочку нашей многострадальной пациентки, оголив ее иссохшуюся грудь. В области грудины уже растекалась довольно большая гематома – явный плод моих реанимационных усилий. Кажись, перестарался я.

– Семен… – я запнулся, так и не вспомнив отчество реаниматолога.

– Борисович, – подсказал реаниматолог.

– Семен Борисыч, а может… – и я красноречиво показал скрещенные руки, намекая на то, что мучить бабку еще и дефибриллятором будет, на мой взгляд, уже перебор.

– Ты ее рожал? – сурово посмотрев на меня, спросил врач.

– Нет, конечно.

– Так и не тебе решать, когда ей помирать следует. Есть протоколы. В них четко сказано, что да как выполнять.

Я лишь руками развел. Пристыдил меня реаниматолог, хотя по факту я был прав. Бабка все одно не жилец, так стоило ли умножать ее страдания, продлевая агонию? С другой стороны, если так рассуждать, то можно и мне самому вопрос задать: мол, коли не хотел, чтобы бабка страдала, зачем реанимацию вызывал, зачем качал ее до их прихода? Дал бы помереть ей спокойно, коль такой гуманный. Нет же, действовал по протоколу. Была остановка – ты начал качать. Все правильно. Другое дело, что мои труды вылились в неправильно восстановившийся ритм. Редко, но бывает такое. Правда, Семен Борисович, скорее всего, Косяку доложит, что я вместо дефибрилляции бабке с нарушением ритма начал ребра крушить. И вылечу я уже с утра из ординатуры, а вместе с этим и из медицины, как пробка из-под шампусика.

Но все это будет завтра. А сейчас я чуть поодаль наблюдал за тем, как бывалые реаниматологи работают. Тихо они все делали, размеренно, неторопливо – любо-дорого смотреть. И в то же время все четко, все легко и просто у них выходило. Вот уже и катетер свеженький в вене. Вот уже и аппарат зарядили. Вот уже и гель на утюжки нанесли.

– Всем отойти! – скомандовал реаниматолог. – Разряд!

Тело Семеновой выгнулось дугой. Ритм не восстановился.

– Еще заряжай, – спокойно скомандовал врач. За командой последовал противный звук набора заряда – старенький у нас был дефибриллятор, не сразу мог нужную мощность выдавать.

– Руки! Еще разряд…

Опять безрезультатно.

–Давай ещё.

Пошла зарядка. А пока она длилась, я увидел то, чего не заметил реаниматолог. На шее у пациентки Семеновой висела тонюсенькая цепочка. Пока заряд не набрался, я потянулся было к ней, чтобы сорвать с пациентки – обуглится же, след на шее останется. Потом объясняй, что да как было и почему в паллиативном отделении цепочку не сняли еще при приемке…

– Не лезь! – рыкнул на меня реаниматолог.

– Я только цепочку снять…

– Да вижу я ее, но уже поздно. Пришкварилась она уже. Уйди, зашибу! Разряд!

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Отходя от койки пациентки, я наступил на что-то сколькое. Как выяснилось позже, это был гель для дефибриллятора – его помощник реаниматолога случайно мимо утюжков выдавил, пока готовил прибор к работе. В суматохе никто на это внимания не обратил, тем более что помощник быстро исправился и утюжки все-таки смазал, как следует.

Вот на этот-то гель я и наступил. Нога тут же поехала, а я ничего умнее не придумал, как ухватиться за единственную имеющуюся в наличии опору – за саму Семенову. Хватался я, разумеется, не осознанно, а чисто инстинктивно, как хватаются за стол или диван, когда спотыкаются. Но беда была в том, что мое прикосновение к коже пациентки и удар ее дефибриллятором произошли одновременно.

Помню лишь сильную боль в руке, сжатые до скрипа челюсти, искры из глаз и удар затылком обо что-то твердое. Затем на короткий миг в палате погас свет – вернее, мне тогда так показалось. На самом же деле свет погас лично для меня, причем погас он не образно, а в прямом смысле слова – этот божий свет для меня померк, и на короткий миг я, кажется, помер.

Глава 3

Объяснить простому обывателю, что было дальше, крайне сложно, но я все же постараюсь. Правда, для этого мне придется зайти издалека. Из очень и очень далекого далека, так что наберитесь терпения, друзья.

Дело в том, что в медицину я попал не то чтобы по собственному желанию – меня туда попросту затащило. Кто-то скажет – судьба, кому-то сподручнее верить в высшие силы – в бога, например. Тут вариабельно, благо выбор у современного человека не такой большой, как у наших предков. Я же называю это по-простому – жизнь. Во всем виновата сама жизнь, никто больше.

Так вот, дело в том, что я верующий. И я сейчас говорю не о религии – верю я в то, что мы, то есть люди, наделенные определенными антропометрическими данными (рост, вес, цвет кожи, разрез глаз и так далее), не есть суть только биологическая оболочка. Человек – это нечто более грандиозное и сложное.

Да, скажет кто-то, погляди, как сложно устроен наш организм, какие в нём процессы протекают и так далее. Неужели вот этот венец творения, гений природы, божественное создание (ну или кто там нас создал?) для тебя не является доказательством акта творения? Неужели все эти циклы окисления трикарбоновых кислот, работа АТФ, ДНК и прочая сложная биохимия, протекающая в нас, для тебя не является четким подтверждением того, что мы, то есть человек как биологический вид, и есть конечный продукт эволюции? Ну, или конечный продукт замысла божьего.

Да, отвечу я, все это замечательно и крайне увлекательно. Да, человеческий организм уникален и по своей сути представляет практически совершенный биологический продукт. Но, во-первых, есть на нашей планете организмы и посложнее человеческого, те же осьминоги или дельфины. И в этих организмах протекают ровно такие же сложные биохимические процессы, что и в наших с вами телах. Я немного о другом. Я про то, что человеческий организм в моей системе координат человеком, по сути, не является. Наши тела, какими бы сложными они ни были, это не мы сами. Наши организмы – лишь оболочки, в которых временно пребывает то, что и делает нас нами. Наше тело – лишь простое вместилище для настоящих нас. И самый главный вопрос бытия для меня не в том, что есть наши тела, тут как раз все понятно. Наши тела – это всего лишь биологические роботы, выполняющие определенные программы, заложенные в нас извне. Самый главный вопрос, с моей точки зрения, в том, кто мы есть на самом деле.

Сложно? Да, согласен. Однако предпосылки для такого рода мыслей в моей голове есть, и сейчас я о них расскажу.

Всего два эпизода моей жизни заставили меня полностью пересмотреть свое отношение к этому миру, к своему организму и к природе всех вещей на земле. Первый эпизод произошел со мной в четырнадцать лет. Я тогда был сильно увлечен эстрадными танцами. Ну, как увлечен? Мать с бабушкой настаивали на том, чтобы я вместо бесцельного и бесконтрольного шастанья по улицам был постоянно чем-то занят. Всю мою неуемную энергию (а было у меня этой энергии хоть отбавляй) с раннего детства направили, как говорится, в мирный атом. Время было лихое – девяностые, провинция. Возможно, именно это решение моих родителей и уберегло меня тогда от незавидной участи большого числа моих спившихся, искурившихся и снаркоманившихся одногодок. Но не в том суть. Как-то летом, прямо перед днем города, где наш ансамбль должен был выступать чуть ли не в качестве хэдлайнеров, получил я на местном диком пляже довольно мерзкую травму. Какой-то забулдыга закопал в песке разбитую бутылку горлышком вниз, «розочкой» вверх. Мы с двоюродным братом дурачились, пытаясь побороть друг друга в этом самом песке. Брат сделал какой-то хитрый прием, и я весело полетел на ту самую «розочку», которой и распахал себе колено до кости. В общем, шок, кровь, сорванный отдых. До ближайшей больнички меня тогда донес на руках мой родной дядька. Однако в приемном отделении, куда мы поступили «самотёком», помощь оказывать мне отказались, поскольку (цитата дежурного хирурга, небрежно глянувшего на мое окровавленное колено во время перекура): «Там всего пару швов нужно наложить, езжайте в травмпункт».

Где у нас травмпункт, мы толком не знали (гугла тогда ещё не было, навигаторов тоже). Вредный хирург, осматривавший меня, сильно разобиделся на моего дядьку, поскольку тот, особо не сдерживая своих эмоций, высказался насчет отказа эскулапа зашивать меня на месте, так что адресочек нужного нам лечебного учреждения он не подсказал. Это к чему я все рассказываю? Медицинскую помощь в итоге я получил слишком поздно. А рана, как оказалось, была не такой уж и пустяковой, как о ней отозвался первый попавшийся на нашем пути медик. Время было упущено, и даже после того, как мою рану обработали и зашили, она вскоре загноилась. На лечение и восстановление ушло больше года, так что о танцах мне пришлось забыть. Не хватило силы воли вернуться в коллектив и уже с другой группой, младшей, наверстывать потерянное время.

Так, к слову – вот так из-за действия, а порой даже из-за бездействия одних людей судьбы других могут измениться кардинально. В тот момент у меня действительно здорово получалось танцевать, и я планировал поступать в хореографическое училище. А вот не срослось.

Но история даже не об этом. На следующий день после травмы, утром, я проснулся в доме своей бабушки. Помню, вкусно пахло блинами. Где-то на кухне гремел чем-то дед, лилась вода из-под крана – вероятно, он мыл посуду. Бабушка размешивала стареньким венчиком основу для блинов. Обычно она блины жарила сразу на двух сковородках, так что к привычному бытовому шуму примешивались и периодические шипящие звуки жарки.

Мне захотелось по малой нужде. О своей травме я оперативно вспомнил и очень порадовался тому, что нога не болит. Невдомек мне тогда было, что с вечера она не болела из-за вколотой мне местной анестезии, а утром она не болит лишь из-за того, что покоится на двух подушках и обездвижена. Тем не менее тревожить колено я побоялся и хотел было уже позвать бабушку, чтобы та помогла мне добраться до туалета, как вдруг заметил, что рядом с изголовьем стоит мой детский горшок. Тогда такие вещи не выбрасывались просто так, хранилось все и подолгу. Так, на всякий случай хранилось, мало ли что. Как раз это самое «мало ли что» со мной тогда и приключилось. И бабушка, предвидя мои утренние проблемы с туалетом, загодя подсунула мне этот самый горшок, дабы я не скакал на одной ноге до туалета.

Я медленно встал, опираясь на здоровую ногу, приспустил трусы, вывалил приборчик и, подставив тот самый горшок, приступил к делу. И так мне в процессе хорошо стало, так приятно (ну, вы понимаете это ощущение), что я не заметил, как расслабился и чисто машинально перенес свой вес на обе ноги. Ох, не стоило мне этого делать… Боль в колене мгновенно прострелила все мое тело до самой головы. Да так прострелила, что я попросту отключился.

И тут бы истории и завершиться, но нет, тут она только начинается. Вместо того чтобы постепенно прийти в себя, как это обычно и бывает у людей во время обморока, я пережил совсем иной опыт. Я почему-то оказался вне себя. Увидел мир собственными глазами, вот как вы сейчас глядите в текст или вокруг себя, да только глаз у меня не было. Ни глаз, ни рук, ни ног – ничего вообще. Я обнаружил себя парящим над полом на привычном уровне своего роста. Посмотрел вниз – и обомлел, увидев самого себя лежащим на диване без чувств. И тут мне бы испугаться или вообще принять все за странный сон. Но нет, я в тот момент почему-то сосредоточился на собственных ощущениях. И ощущения эти, скажу я вам, невозможно передать словами. Представьте невесомость, ну, вроде как вы, полностью расслабленные, парите в толще воды. Вода эта – той же температуры и плотности, что и ваше тело, то есть водой не ощущается. Она полностью обволакивает вас, вы же ощущаете чувство бесконечного покоя и полного релакса. Подобные ощущения испытывают люди в камерах сенсорной депривации. Но ощущения тела (которого нет), то есть условные внешние ощущения были ничем в сравнении с внутренними ощущениями того странного состояния. Хотя, признаюсь, в тот момент грань между внешним и внутренним была довольно условной, но для полноценного объяснения будет правильно употребить именно такую терминологию. Так вот, внутренние ощущения тогда были куда ярче, нежели внешние, физические.

Первое, что вас удивляет и доводит до щенячьего восторга, – это то, что вы парите над землей и ничего вам это не стоит. Вот совсем никаких усилий прилагать не нужно. Вы просто есть, вы просто парите. Во-вторых, вы не просто парите, но и можете произвольно менять свое положение в пространстве. То есть речь уже шла о настоящем полете. А кто бы на моем месте не был в восторге от такого? И третье, что меня поразило, – чувство полного счастья, покоя, тепла, разливающегося по всему телу. То было ощущение абсолютного здоровья и абсолютной безмятежности. У тебя ничего не болит, нигде не зудит. Тебе не хочется ни по-маленькому, ни, извините, по-большому. Тебе не надо зевать, не надо есть, не надо пить. Тебе вообще ничего не нужно, поскольку у тебя нет тела. Тебе как личности, тебе как сути вообще не нужно ничего, кроме самого бытия. Все земное, все бренное осталось там, на диване, вместе с твоим хрупким телом, вместе с твоим вместилищем.

Именно тогда я и понял простую истину: мы – это не наши тела. Мы – это даже не наш мозг. Наш мозг – высокоорганизованный биологический компьютер, причем не самый совершенный, если учесть, сколько в нем бывает органических сбоев и как бывает просто взломать его извне и сбить с толку. Но об этом позже. Я тогда понял, что мы – это мы, и по-другому уже не объяснить. Кем именно я тогда был в этом мире, я сказать не могу. Был ли это мой дух или душа, или я был простым сгустком энергии – не знаю. Но вот факт – я был, и я все осознавал. А где есть сознание, там может быть и воля. Где есть воля, там будет и действие.

Паря вот так над самим собой, я решил вдруг, что было бы неплохо получить на будущее некие доказательства своего текущего пребывания в столь странной ипостаси. Я решил пролететь на кухню и в деталях запомнить все, что там происходит. После я наведу справки у бабушки и дедушки и пойму, причудилось ли мне все это или же я и впрямь парил в воздухе.

Сказано – сделано. Я двинулся с места, лететь было легко и приятно. Как в компьютерной игре-авиасимуляторе, только без сложных команд, кнопок, джойстиков и без какой-либо физики полета. Простое движение в пространстве, ничего лишнего. Я вылетел из зала. Дверь открывать не пришлось, я просто просочился сквозь стекло. Почему-то я был уверен, что именно так и нужно делать – проходить сквозь предметы. Затем я повернул налево в коридор, пролетел еще метр и вновь повернул налево, в кухню. Там я увидел ту самую картину, которую и должен был увидеть. Картину, которую я должен был запомнить. Дедушка стоял в семейных труселях и майке возле раковины и сосредоточенно мыл посуду. Бабушка жарила у газовой плиты блины сразу на двух сковородках. Я медленно пролетел мимо деда в надежде миновать бабушку и вылететь в окно. А кто на моем месте не захотел бы полетать на свободе, а не в ограниченном пространстве квартиры? К сожалению (а может, и к счастью), моим планам не суждено было сбыться. Подлетев к бабушке, я увидел, как она насторожилась и прислушалась.

– Вить, ничего не слышал? – спросила она, отвлекаясь от своих сковородок.

– Чего? – дедушка выключил воду и тоже прислушался.

– Ничего. Ты грохот не слышал? Что-то там Гришка наш заворочался… Пойду, проверю.

И с этими словами бабушка пошла прямо на меня. Я растерялся, опешил. Полёт, конечно, полётом, но делал я это впервые, так что увернуться от внезапно возникшей передо мной преграды не смог. А дальше все было, как в страшных фантастических фильмах. Увернуться ты не можешь, а через тебя проходит живой человек. Вернее, это ты пролетаешь сквозь него, наблюдая попутно все его внутренности. И это в четырнадцать-то лет! Было страшно. Но еще более страшным оказался крик бабушки из комнаты, оттуда, где лежало мое брошенное тело:

– Мать твою, Гришка, что ты тут натворил!

И вот этот крик бабушки вместе с привычным чувством вины, настигающим, если ты накосячил и этот косяк внезапно всплыл, заставили меня буквально за секунду обратно втянуться в свое тело. Выглядело это, как в обратной ускоренной перемотке. Раз – и меня просто внесло обратно в свой организм. Тут-то я и понял, что за тепло растекалось у меня по всему телу и почему, собственно, бабушку взволновал не факт моего обморока, а другая вещь. Я очнулся с тем самым горшком на голове. Все содержимое горшка я, разумеется, вылил на себя и на огромную перьевую подушку. Вот именно из-за этой подушки бабушка-то и взбеленилась.

Странные приоритеты, скажете вы, но я за бабушку свою затуплюсь. Во-первых, она не могла знать, что именно произошло. Для нее я встал, пописал, опрокинул горшок на голову и лег обратно спать. Более того, я облил своей уриной самое ценное, что было на тот момент в ее доме из постельного белья – подушку из натурального гусиного пуха, сшитую ею в незапамятные времена собственноручно, а затем еще несколько раз так же собственноручно перебранную и перешитую. Намочить такое чужой мочой означало для нее перечеркнуть труд всей ее жизни. Это сейчас все просто – сходи в «Икею» да купи себе подушку, а тогда подобные вещи были на вес золота и являлись достоянием семьи и приданным. Во всяком случае, в мире моей бабушки было именно так.

Так я получил свой первый опыт внетелесного существования. Второй подобный эпизод был уже много позже, лет в девятнадцать, я тогда в колледже медицинском учился. Был жаркий сентябрь, я перегрелся на паре и был очень голоден. Именно эти два фактора привели к моей временной отключке и очередному сеансу полёта наяву.

Ну а третий и последний на сей день такой опыт случился в тот самый момент, когда реаниматолог Семен ударил мою пациентку Семенову дефибриллятором, а я имел неосторожность схватиться во время разряда за ее тело.

И вот я парю над своим телом и телом Семеновой, ощущаю уже знакомое чувство бесконечного восторга, тепла и лёгкости. Готовлюсь вернуться обратно в своё земное вместилище. Я же точно знаю: долго такие полёты не длятся. Сейчас на меня начнут орать, станут бить по щекам, дадут подышать нашатырем или, того хуже, перейдут к непрямому массажу сердца.