Репетитор

ГЛАВА 1.

Ночь. Январь. Морозно. В мрачных коридорах казённого помещения гуляет ветер. Внутри чуть теплее, чем на улице. Форточки шумно бьются о решётчатые окна, готовые оторваться и вылететь наружу. На свободу. Туда. Они могут сделать это, а больше никто. Здесь. Никто.

Мальчик бежит по тёмным длиннющим коридорам, что кажутся ему бесконечными. Он не может найти выход, окончательно заблудившись в этих лабиринтах. И слёзы боли, обид, отчаяния капают из его огромных прозрачно-голубых, но теперь отёкших воспаленно-красных глаз и даже не думают прекращаться. Он вдруг останавливается и истошно кричит:

– Пить! Пить! Пить! – а дальше что-то неразборчивое, только ему понятное. И снова то бежит, то останавливается, не находя выхода из этих невероятно узких, петляющих коридоров, что наступают на него со всех сторон. Крашеный с потёками потолок, грязновато-серого оттенка стены, крепко закрытые деревянные двери, – для него это страшные монстры, что в любой момент могут накинуться и поглотить его. Всего. Целиком. Он не был здесь раньше. Он здесь один. Ему страшно. Впервые в жизни так страшно. Просто до жути.

Неловко поскользнувшись на недавно вымытом полу, он больно падает, разбивая вдребезги колени. И, на мгновенье задержавшись, жадно слизывает солёную с них кровь и бежит дальше. Куда? Зачем? Он не понимает этого, просто пытается вырваться на  свободу, куда-то туда, где, как верит и знает, ждёт его мама. Единственный человек, который любит его. Безусловно. Единственный человек, которого любит он.

– Мама, мама, мамочка, – кричит он с надрывом, до хрипоты, барабаня, что есть сил, маленькими кулачками то по наглухо закрытым дверям, то по стенам, что стоят вокруг него непреступными пугающими крепостями, не оставляя ни малейшего шанса на побег.

– Ма-ма, ма-ма, ма-моч-ка, – вторит бесчувственное эхо, – ма-ма, ма-ма, – уходя куда-то вдаль, растворяясь в холоде и полнейшей темноте.

Мальчик находится в тупике, не имеющем выхода. Люди в белых халатах бегут за ним. Их несколько, этих мужчин и женщин. Они догоняют его. Он плачет, кричит, пытается вырваться, извиваясь всем телом, убегает от преследователей своих. Но всего через несколько метров, оказавшись в окружении, в отчаянии кидается на стену, с грохотом ударяя по ней кулачками, сильно стуча головой… Его  снова хватают, держат в несколько пар рук. Держат крепко. Не вырваться. Никак. Он сопротивляется изо всех сил, как может, как знает, как умеет в свои примерно лет восемь или девять.

– Кусается, зверёныш, – недовольно басит один из преследователей.

– И меня укусил! Смотрите, кровь! – визжит женский голос. – Сделайте что-нибудь.

– Сейчас. Укол ему. Быстро, – отвечает первый тем же басом. – Нет. Два.

– Мама, мама, мама, – чуть слышно шепчет мальчик последние слова, уходя далеко в глубокую сонную неизвестность. Красивая голова его безжизненно повисает на плечах, разбрасывая вокруг кудряшки русых волос. Неугомонное молодое тело становится слишком мягким и податливым, расползаясь бесформенной массой на полу. Чьи-то сильные руки подхватывают его, поднимают вверх, стремительно унося куда-то…

– Ваня, Ванечка, Ванюша! – закричала Кира. – Сынок, сыночек мой, – всхлипывала, просыпаясь, она. – Как же ты так? Зачем? Там так нельзя. Там по-другому надо. Как же ты там без меня? Теперь без меня. Навсегда. Мы не будем вместе…, – мозг стрельнул предательским «никогда». Кира промолчала. Она ненавидела это слово. Оно отнимало надежду.

– Он в психушке. Они думают, что он ненормальный, – заламывая до боли руки, взахлёб рыдала она. – А он нормальный, нормальный, нормальный. Это я, я, я сделала его таким. Это я…, – и слёзы текли сплошным потоком, ни на секунду не останавливаясь, по её ещё молодому, но страшно измождённому лицу, падая тяжёлыми каплями на почти неживое тело, – я во всём виновата. И только я.

Она дышала с трудом. Вокруг пахло плесенью. Сильно. Не хватало воздуха. Не хватало сил. Казалось, Кира резко постарела за последние несколько дней. Не было часов. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как их арестовали. Два, три дня, больше… Не следила за этим. Утро, день, ночь… Неважно.  Всё время холодно, сыро и темно в одиночной камере СИЗО. Всё время вызывали на допросы. Судебно-психиатрическая экспертиза и допросы, допросы, допросы… Спрашивали обо всём и даже о том, о чём она сама не хотела думать и вспоминать. А надо. Видно, время пришло за всё отвечать. Знала, что будет так. Ждала этого.

А время здесь текло по-другому, как будто остановилось. Совсем. Всё осталось в прошлом и только в прошлом, о будущем не думалось. Да и как можно думать об этом, находясь здесь? Никак. Да, говоря откровенно, она давно забыла о себе, забыла с тех самых пор, когда пошла не туда… И всё это время, когда она шла не туда, только один человек удерживал её в этом мире, только он, её Ванюша.

Вот и сейчас, дрожа всем телом, но не от холода, а от собственных слёз она думала о нём, о своём любимом сыночке, что остался один, без неё. Навсегда. Она понимала это. И только это тревожило её, только мысли о сыне и больше ничего. А то, что она оказалась в СИЗО… не волновало её. Почти. Нисколько. Она вздохнула с облегчением, когда это произошло, в тот день, когда их с мужем арестовали.

– С мужем? – ухмылка крысой пробежала по лицу при одном только воспоминании о нём. – Да, с мужем, если так можно сказать.

Она не считала его мужем или хотя бы своим мужчиной, только своим и больше ничьим. Как и он не считал Киру женой.

– Называй меня братом, – посмеивался он, не желая отвечать на её вопросы. – А я тебя буду сестрой звать. Пойдёт?

Она не понимала тогда, о чём он. Думала, шутит. А он говорил правду и знал о чём говорил. Он не был её в полном смысле этого слова и не принадлежал только ей, был со многими. А будь его воля, то и со всеми бы… из тех, что покрасивее, да помоложе. И то, что с ним будет именно так, она знала с самого начала, с самого первого дня. Он сразу поставил её  перед фактом, заявив о своей полигамности и о возможности одновременно иметь несколько, таких как она, жён.

– Желанный. Понимаешь? Желанный, – широко улыбаясь, говорил он. А улыбка шла ему. Очень. Кира лишь заворожённо кивала. Он нравился ей.  И главное, она безумно хотела его. Вот и всё.

– Ну, сестра так сестра, – она была согласна и на это. Думала, всё образуется. Потом. Нужно только время.

– Он такой, – отвечала она всем любопытствующим. – Понимаете? Такой…, – она не могла сформулировать какой он, поскольку понять его тогда не могла, но втайне надеялась, что с ним-то всё сложится.

А городок, где они раньше жили, небольшой, все на виду. Все знали: кто, как и с кем… Ну, не то чтобы осуждали. Нет. Но сплетни-разговоры ходили. Не без этого. Народ имеет право хотя бы поговорить, если уж повлиять не может. Никак. А в это дело лучше и не вмешиваться. Личная жизнь – она на то и личная. Каждый сам решает, как жить.

– А что вы хотите? – Кира пыталась оправдать и его, и себя, и своё к этому отношение. – Мне нужен мужчина. Меня всё устраивает, – по поводу его полигамности особо не расстраивалась. Наоборот. Может быть и не отдавала себе в этом отчёт, но ей становилось приятно от мысли, что он нравится другим женщинам, что они бегают за ним, звонят даже когда она, Кира, рядом. Он востребован, а это уже показатель качества, и в качестве этом она неоднократно убеждалась сама.

Она просто хотела устроить личную жизнь, быть счастливой женщиной, как и все. И папу для Ванечки найти хотела. Кто осудит? Признайтесь, кто без греха? Да и что сейчас можно назвать грехом? Уж если о сексе… Кругом одни грешники. Она то, Кира, знает, что хотела обыкновенного бабского счастья и старалась сделать для этого всё.

А времени на раздумья у неё теперь много. Очень много. Вся оставшаяся жизнь. Она понимала, что по совокупности преступлений, они получат пожизненно. Казалось, и не переживала из-за этого. Во всяком случае, ей уже не нужно будет делать то, что делала там, в своей теперь уже прошлой жизни. Она не хотела. Сама бы никогда. Но он, тот самый он… Он занимался этим, видимо, давно.

– Если бы знала, кто он. Если бы знала, – вздыхала она, глотая солёные слёзы, что текли и тут же застывали маской на её безжизненном лице, разъедая тончайшую сухую кожу, проникая в мелкие трещинки и поры точно кислота, оставляя глубокие отметины.

Худая от природы, именно худая, а не стройная, сейчас она стала скелетом. Худая и бледная она была всегда, даже в лучшие годы юности. А здесь, особенно в последние дни, практически без сна и отдыха, изводя себя слезами и переживаниями, она превратилась во что-то напоминающее скорее привидение, чем молодую женщину около тридцати, которой по паспорту была.

Запах плесени обволакивал и ласкал её всю. В горле першило. Нечем дышать. На плач не осталось сил, её ломало. Тело сотрясалось в судорогах, но не от холода, простуды или слёз. Природа её нынешнего состояния крылась в другом. И никто не мог ей помочь в этом. Никто и ничто. А то, что могло бы вылечить её, придать жизненных сил и вернуть румянец… Она понимала. Невозможно.

Кира обхватила себя руками, пытаясь хоть на мгновение унять эту неумолимую судорогу, но тщетно. Тело не слушалось её, оно просило своё. Голова не соображала ничего, а приступы тяжкой боли добивали  её окончательно. Она хватала себя то тут, то там, пытаясь неловкими движениями костлявых длинных пальцев остановить эту судорогу, но та и не собиралась сдаваться.

– Да. Жесть. Мне бы сейчас тоже укольчик не помешал, – снова вспомнила про сына, обхватив голову руками и готовая от боли закричать.  – А ему сейчас хорошо. Наверное, очень хорошо, – вздохнула она, но мысли её прервал резкий грохот ключей и звук со скрипом открывающейся тяжеленной металлической двери.

– На допрос, – оборвал её бездействие надзиратель.  Кира молча встала, с трудом подошла к двери, протянула дрожащие нити рук. Ледяные наручники прочно и уже привычно обхватили их. – На выход, – процедил он. – И побыстрее.

ГЛАВА 2.

Бывали ли в вашей жизни ситуации, когда вы находились на грани, на грани жизни и смерти, и могли потерять всё и даже самое ценное, – жизнь. Какой-то миг, час, день, так безжалостно и неумолимо врезавшийся в память, оставивший неизгладимые рубцы. Был ли тот день, когда вы могли сказать, что это ваш второй день рождения?

С Викой такое бывало не раз и не два… Просто она нуждалась в деньгах. Нет, не на шоппинг, не на удовольствия, как можно подумать, а просто на крышу над головой, весьма скромную комнату в коммуналке, что они снимали с мамой вдвоём в далёком Подмосковье.

Вика, как девушка серьёзная и образованная, понимала свою ответственность. И принимала такое положение вещей весьма спокойно, по своему рассудительно и несколько философски. Тот низкий старт, с которого она начинала свою взрослую, а потому самостоятельную жизнь, считала скорее благом, никак не наказанием, скорее шансом проявить себя, который давала ей щедрая на вызовы судьба. Хотя, конечно, такое понимание пришло не сразу. Бывали и моменты отчаяния, когда ей просто не хотелось жить. И она долго работала над собой, чтобы всё это понять и принять. Жизнь как она есть. Такая. Непростая. Особенная.

Каждый месяц нужно платить аренду, причём вперёд. Вика подрабатывала репетиторством: доход нестабильный, но вполне приличный, если постараться. И она старалась, бралась за всё. А высшего педагогического образования и законно полученных ею к тому времени двух дипломов с отличием, школы и института, с избытком хватало, чтобы преподавать как минимум несколько предметов.

Сначала она занималась с детьми подготовкой к школе и рисованием: давала мастер-классы в студиях и частные уроки, но этого было явно недостаточно для того, чтобы содержать себя и маму. Надо сказать, интерес к чтению, письму и художественному творчеству у населения имеется, но не настолько, чтобы прилично зарабатывать в небольшом провинциальном городке, где она жила. И тогда Вика решила  параллельно заняться репетиторством английского, благо владела им в совершенстве, да и опыт общения с носителями языка имела вполне приличный. В студенческие годы ей нравилось проводить свободное время, общаясь online с такими же студентами по всему миру, как она, да и в учёбе это тоже помогало. А училась она всегда хорошо и даже отлично.

И эта девушка, со свойственным ей перфекционизмом и, непонятно откуда берущимся, неиссякаемым оптимизмом,  втянулась в репетиторство. Для начала изучила все предлагаемые Министерством Просвещения программы, плюс множество учебников зарубежных, аутентичных, носителями языка написанных, нашла полезные аудиоматериалы, тесты, книги для чтения.  В общем, основательно подготовилась и начала работать.

Поначалу Вика искала учеников поблизости, обклеивала написанными от руки объявлениями подъезды окрестных домов, автобусные остановки, заборы, столбы, нещадно гонимая сторожами и дворниками. Унижение, знаете ли, ещё то. Разве что палкой не били, но на словах не стеснялись, отрывались по полной, матерясь и срывая грязными руками её яркие, с любовью написанные, только что приклеенные разноцветно-фломастерные объявления. Ученики отзывались, но их не хватало. Она всё время находилась в поиске. В маленьком подмосковном городке люди, в основном, скромные и зарплаты такие же, как и они. Многие заниматься хотели, но, по понятным причинам, не могли.

Вика решила, что пора расширять горизонты, искать новых учеников в Москве. Да и знакомые звали туда, номерок её друг другу передавали. Плюс разместила объявления на сайтах. Способ найти учеников, конечно, эффективный, но, как правило, находились они далеко. Нужно выезжать, а времени и сил такие поездки отнимали много, иногда целый день до позднего вечера. В те годы, когда она репетиторствовать начала, все offline занимались, хотели лично общаться с преподавателем. И она знала, что должна и себя содержать и маме, что давно уже на пенсии, по возможности помогать. А потому от работы не отказывалась, наоборот, занимала себя так, что о выходных оставалось только мечтать.

Однажды позвонила женщина, представилась мамой мальчика-второклассника, сказала, что зовут её Кира и попросила помочь сыну со школьной программой. Много было у Вики таких учеников, разного возраста школьников и студентов, им тоже часто требовалась помощь, и она, разумеется, согласилась. Кира звонила заранее, как минимум за неделю до назначенной встречи, понимая, что у хорошего репетитора плотное расписание, да и она, судя по её словам, на графике работала.

Был праздничный день, Крещение Господне, 19 января. Мороз крепкий, как в это время бывает. Вика написала Кире сообщение, поздравила её с Крещением, спросила в силе ли их договорённость по поводу занятия на завтра. В ответ она просила всех именно писать. И, пожалуйста, не отвлекать её звонками. Она всегда либо на занятии, либо в транспорте по пути то к одному ученику, то к другому. Иногда за день нужно обойти-объехать пять или шесть адресов и не в одном, а в разных подмосковных городках. Такая сильная загрузка наблюдалась у неё обычно по выходным. В удачные субботы и воскресенья она возвращалась домой с вполне приличной зарплатой, которой хватало и на аренду комнаты, и на питание.

На сообщение Кира ответила, что всё в силе и будут  заниматься, но почему-то не ответила на поздравление с праздником. Это показалось Вике немного странным, ведь она любила поздравлять всех и всегда, да и в обычных днях старалась найти что-то особенное. И чтобы первый день каждого месяца, и начала недели казался не таким, как все. А тут такой большой праздник, что все православные отмечают. Ну или почти все. Но Вика старалась не замечать некоторые вещи, ведь ей нужны были деньги. Очень нужны. И она шла, ехала и бежала туда, куда её позовут. Вот так часто люди рискуют, чтобы заработать немного. Но если бы знать наверняка, где и что нас ждёт. Если бы знать.

Утро 20 января выдалось таким же холодным, как и Крещение: трескучий мороз усилился леденящим ветром, к тому же повалил снег. Погода стояла не самая благоприятная, но Вика собиралась ехать в Москву. Накануне договорилась о встрече в институте, что на Ленинском проспекте. Решила получить второе высшее образование, на этот раз в сфере Государственного и муниципального управления. Наступила пора подавать документы, ведь предварительные испытания она с успехом прошла.

В институте всё получилось отлично: оформив документы и оплатив за год обучения вперёд, довольная собой, она уже с нетерпением ждала первой сессии, что должна начаться марте. Выйдя из деканата в статусе «снова студентка», Вика немного прогулялась по снежно-ледяному проспекту. Январский ветер неумолимо бодрил, заставляя её буквально бежать на своих каблучках, попутно осматривая архитектуру домов Сталинского ампира и многочисленные витрины цельного стекла. За ними бурлила другая жизнь: яркая, непростая, столичная. Ей было интересно всё. И это тоже.

В какой-то момент она начала замерзать, понимая, что всего десяти или больше километрового проспекта ей в такую погоду не одолеть и позвонила той женщине, Кире, маме второклассника, чтобы узнать: можно ли встретиться на пару часов пораньше. Эти часы и решили в дальнейшем её судьбу, но тогда она ещё не знала об этом. Та ответила, что репетитора они ждут и рады, разумеется, встретиться пораньше.

Добиралась Вика до нового ученика долго: сначала пешком по Ленинскому проспекту до станции метро, плюс час времени в самой подземке, потом на вокзал, на электричку из Москвы до ближайшего городка. И всё это только для того, чтобы попасть к новому ученику, второкласснику Ване.

Выйдя на местном вокзальчике, она постояла на платформе номер два, куда прибыл поезд, посмотрела, куда идут остальные пассажиры. А их  было много, и не сосчитать. Все спешили куда-то, по привычке двигаясь вверх и вниз по перекидному мосту, огромной рыжеватого цвета ржавой конструкции из металла с деревянным полом и ступеньками, что отзывались сильной дрожью, едва только касались их. Ступать по ним было страшно, того и гляди обломятся прямо посередине. А внизу электрички ходят, бегут скоростные поезда. Опять же провода высокого напряжения. И над всем этим великолепием… скрипучие деревянные мостки, хлипкие, ненадёжные и в любую минуту готовые развалиться. Вика прошла вверх по ним, стараясь не смотреть вниз. Между ступеньками виднелись дыры, куда запросто могла попасть нога. К тому же сверху снег и наледь. Скользко и страшно, но надо пройти. Потом спустилась вниз, вышла на улицу. А дальше…

Она не знала, куда идти. Совсем. В первый раз оказалась в том городке, да и та улица с новостройками была далеко где-то. Вика шла долго, очень долго по заснеженным морозным улицам. Ледяной ветер подвывал, как воют волки, предчувствуя беду, протяжно, заунывно воют. Он дул с такой невероятной силой, что почти сбивал её с ног. Может быть это был знак, что не надо идти туда, что надо остановиться. Но нет. Ей не хотелось думать так. Она договорилась, обещала и поэтому шла. Никто и ничто не мог остановить её в этом: ни ветер, ни холод, ни сапоги на высоких каблуках и лёгкое синтепоновое пальто, надетые в тот день в институт, чтобы выглядеть эффектно. Хотя какие уж там эффекты в такую-то погоду. «Форс мороза не боится», – сказала бы её бабушка Вера, папина мама, увидев внучку тогда.

А бабушка её любила и хотела, чтобы внучка была счастлива. А счастье она понимала по-своему, как простые люди понимают: замужество, дети, спокойная семейная жизнь, налаженный быт, неизменный уют. Всего этого у Вики не было, но очень хотелось. И думала она об этом и мечтала, как и все. И в то же время счастье своё видела прежде всего в развитии и самосовершенствовании, как ни высокопарно это звучит. А семья… Она надеялась, что всё впереди. Хотя в надежде есть оттенок сомнения. Она верила, что всё будет. Всё впереди. Самое лучшее. Никак не иначе.

Вика хотела устроить личную жизнь, реально хотела и прилагала для этого немало усилий. Или ей только казалось, что это именно так. В юности она легко и часто влюблялась, но объекты её пламенной страсти или вовсе не знали о её чувствах, или оказывались далеки от неё настолько, что и добраться до них физически и материально было сложно, а то и невозможно вообще. Многие из них жили далеко за границей и единственное, что их сближало, так это наличие скоростного интернета и вполне приличное знание иностранного языка. Хотя для любящих людей этого иногда бывает достаточно. Вика не искала лёгких путей. Она была открыта миру, как вольная птица, недостаточно пуганная ещё и хотела изменить свою жизнь. Кардинально. И делала для этого всё. И ей не в чем было себя упрекнуть.

Она старалась, но тем не менее бегала словно по кругу, как пони в мультфильме, что с детства любила; и себя часто в шутку, если и не пони, то лошадкой звала, такой хорошей, работящей лошадкой, что вынести много могла. Но бегала эта пони по своему привычному, мелкому кругу, а ей хотелось большего. Хотелось сойти с этого надоевшего маршрута и перейти на другой, незнакомый, но такой манящий блеском круг, полностью сменить обстановку и окружение, выйти на новый, неизвестный для этой молодой лошадки уровень.

И понимала она всё и о своём простом происхождении, о своей небогатой семье, из которой остались только они с мамой. Бабушки, дедушки, папа давно ушли, оставив только воспоминания о том, что такое настоящая семья. Было и хорошее, случалось и плохое, но желание иметь крепкую дружную семью было с Викой всегда, с раннего детства. Так воспитали её. А с мамой они хоть и во всём поддерживали друг друга, но не считали себя полноценной семьёй. Просто две взрослые женщины, каждая из которых мечтала о своём.

Вике хотелось любви, заботы того единственного мужчины, которого она мечтала встретить раз и навсегда. Да, несмотря ни на какие разочарования, она оставалась той же идеалисткой, какой в ранней юности была. А женихов, поклонников и воздыхателей имелось у неё достаточно, а иногда и слишком. А что? Умна, образованна, хороша собой… Тут можно долго продолжать. Понятно, что хотелось большего, хотелось вырваться оттуда, где была. А были они с мамой обе на дне. На самом дне. И знали об этом.

«Униженные и оскорбленные. XXI век», – шутили они о себе. И это была их горькая правда. Отсутствие своего хоть какого-то жилья и местной прописки не позволяло им многого, а хотелось просто жить как все. Как все счастливые люди живут. Они меняли коммуналку за коммуналкой, вынужденные переезжать как минимум раз в год по разным, зачастую не зависящим от них, причинам. В то время, когда Вика занялась репетиторством, они жили сначала в коммуналке, потом переехали в общежитие. И там происходило то, о чём действительно стоит рассказать.

ГЛАВА 3.

Прошло уже почти три года с тех пор, как они приехали сюда и сняли комнату на пятом крайнем этаже.  Общежитие, как общежитие, общага попросту: комнатки маленькие, старый немецкий проект, что для студентов делали, не иначе. А как известно, что для наших людей хорошо, то для немцев не очень. Впрочем, оказалось, что это утверждение и в обратном порядке работает так же. Здание само кирпичное, но, скажем прямо, неказистое такое, весьма облезлое и обветшалое,  а местами в глубоких трещинах, причём как снаружи, так и внутри. Но это была не самая большая проблема. Основное вскрылось потом.

При входе несколько бетонных ступенек, развалившихся практически полностью, раскрошенных буквально на составляющие их песок и мелкие камешки, гальку. Спицы стальной арматуры торчали из них то тут, то там, выглядывая из бетона в самых ходовых местах. Как будто струны музыкального инструмента не выдержали долгой и излишне экспрессивной игры. О них часто спотыкались. Усталость металла. Есть такое понятие. Так вот это была именно она. Причём, усталость здесь чувствовалась не только в металле, бетоне или старых кирпичах, а во всём: от начала и до конца. А с той страшной усталостью ещё и полнейшая безнадёга.

Общага стояла на самом краю городка, последний дом в конце улицы, ближе к частному сектору, почти в лесу. С одной стороны, это расположение обещало жителям вполне приличный и относительно чистый воздух, а с другой… А с другой – ничего, ничего хорошего. Вся цивилизация, инфраструктура, вся жизнь городка протекала где-то там, где горели весёлые огоньки. А здесь? Здесь не было ничего от того безмятежного городского бытия. Не каждый мог рискнуть прогуляться сюда  ни по одному, ни в компании, ни с собакой, например. Опасно. Всегда. И днём, не говоря уж о вечернем времени или тем более ночи. Даже местные бродячие псы старались обходить этот район стороной. Просто опасно. Об этом знали все.

Да и подойти к общаге было не так-то просто: туда вела лишь тропа, грязная, глинозёмная тропа с фрагментами асфальта, давно развалившегося и неремонтированного годами. Кругом осколки стекла, да остатки прежней роскоши на дне разбитых бутылок. В сухую погоду ещё можно было без проблем доковылять, соблюдая особую осторожность, двигаясь вприпрыжку по этим кочкам и камням, стараясь не задевать стёкла, что безжалостно врезались в подошвы обуви каждого, кто ненароком наступал на них. А осенью и весной, или просто после дождя всё превращалось в огромную массу топкого болота, в котором прохожие рисковали остаться. Насовсем. Да и света вокруг общаги не было. Разбитые фонари, с грустью склонившие свои головы, кривовато стояли, но светить никак не могли. Просто устали. И всё.

Дверь в единственный и неповторимый подъезд не закрывалась, да в этом и не было необходимости. Местным нравилось, что она открыта. Так безопаснее. О кодовом замке или тем более домофоне не думали. Зачем? Знали, что никто, реально никто чужой сюда не придёт. Побоится.  Ходили только свои, да и то с опаской, оглядываясь, как бы не вышло чего.

Дверь представляла собой целый блок, несколько секций из дерева. Много раз её покрывали непонятного цвета масляной краской. Причём делали это кое-как, поверх облупившегося старого покрытия, вспучившегося страшными буграми и размохрившегося в хлам. Так красят заборы на улице. До сих пор кое-где так, по старинке, красят.

И эта дверь, гостеприимно открытая, засасывала в свою темноту каждого, кто осмеливался туда войти. Засасывала и не отпускала. Долго. Иногда всю беспросветную жизнь. А если кто-то и пытался вырваться оттуда, понимали, как это непросто. И всё же пытались. Правда, не все. Некоторые ни о чём другом и не думали, смирились. Другие и не знали, что бывает по-другому, довольны, казалось, были и тем.

Люди там жили самые простые. Ну проще некуда. Неизбалованные, часто болеющие, с детьми и без, кто-то из тюрьмы, те что недавно вышли и хотели начать новую жизнь. А где же ещё? Конечно, здесь. Народу много, часто в каждой десятиметровой комнатёнке по несколько человек. Бесконечный шум, гам, все на нервах. Понятно, и скандалы по пустякам. Бытовуха. Часто вызывали полицию. Жуть, а не жизнь: мрачная, бедная, несчастливая. И всё же движуха какая-то была. В поисках лучшей доли, соседи менялись постоянно: одни уезжали, другие приезжали.

Вика с мамой сняли комнату там, поскольку это был самый бюджетный вариант, другого они позволить себе не могли. И сначала им даже повезло. Всё оказалось именно так, как риелтор говорил. Две из четырёх комнат пустовали, то есть в них не проживал никто. Вообще. Вика с мамой заняли свою, третью, а в четвёртой жила одна женщина.

Соседку Свету, Светлану, знали здесь все. И, что немаловажно, только с положительной стороны, как работящую порядочную женщину, правда несколько маниакально преданную чистоте. Вика не могла забыть тот день, когда они только приехали сюда. Первым делом, Светлана накричала на неё, когда та сняла обувь в прихожей, оставшись в одних носках, пытаясь быстро и незаметно пройти в арендованную комнату, вещи свои занести. Но не тут то было.

– Эй, кто такие? Куда? Зачем? Почему? Почему меня не предупредили? Почему мне никто не сказал? – злобно смотря на Вику наступала она, делая руки в боки, усиливая напор, пытаясь преградить постояльцам дорогу к заветной двери.

– Здравствуйте! Мы новые жильцы. Комнату сняли, – Вика старалась улыбнуться приветливо, насколько могла, явно обескураженная таким «тёплым» приёмом.

– Сколько вас? Почему меня не предупредили? Ну, я устрою…, – грозилась Светлана. Голос её был слишком силён для женщины, хотя вполне соответствовал высокой, немного тяжеловатой фигуре. На шум откуда-то из кухни, из соседнего крыла прибежала другая, более миловидная и чуть полноватая, но тоже, как и Светлана, беспокойная женщина.

– Что здесь происходит? – возбужденно спросила она, явно настроенная уж если не к нападению, то к защите и самой себя, и любимой соседки.

– Всё в порядке, Валюш, – жестом поприветствовала её Светлана. – Вот. Новенькие. И не предупредили меня. Представляешь?

– Хм… Да-а-а. Сюрприз, – хмыкнула и недовольно развела руками та, что оказалась Валентиной. – А мы тут никого и не ждали, – не очень дружелюбно вставила она, чтобы дать понять, кто здесь кто.

– Видно, что в этой стае мы чужие. Да. Тяжело, – с грустью подумала Вика. – Нас двое: я и мама, хорошие, без вредных привычек, – продолжала тихо она, стараясь сохранить остатки приветливости на лице.

– Двое? Хорошие? Без вредных привычек? Ну-ну, посмотрим, – прокашлялась Светлана. – На голос не обращайте внимания. Я раньше учителем физкультуры работала. Нас учили командирский голос вырабатывать, – одобряюще закивала она, несколько смягчившись. – Добро, как говорится,  пожаловать! Только никого не водите сюда. Понятно? – вопросительно наклонила голову, ожидая, видимо, только утвердительного ответа. Вика покорно кивнула, из последних сил пытаясь сохранить позитивный настрой. Было понятно и без слов, кто в этой иерархии главный.

– Мы с мамой так устали от этих переездов, – подумала она. – И так везде. Там только что нас облаяли, когда уезжали. Вся коммуналка стояла на ушах, все пьяницы с уголовниками. Здесь сразу, с порога то же самое начинается. Надо терпеть.

– Никого сюда не водите, – ещё раз повторила Светлана, отчеканивая каждое слово. – Я против. Сама никого не вожу и другим не позволяю. И за чистотой следите. Понятно? Это для меня важно. Особенно. Я всю жизнь за чистотой слежу, – подняв указательный палец вверх, с достоинством заключила она.

– Да мы и не собирались никого сюда приводить, – с грустью вздыхала Вика, стараясь не заплакать. – Да и некого привести. А если бы и было кого… Сюда? Это вряд ли, – она поддакивала Светлане, видя, что женщина явно не в себе: слишком строгая, нервная, крикливая, явно одинокая, далеко за пятьдесят.

И тем не менее жили они дружно. Достаточно. Ладили так, по соседски. В чём-то и приспосабливались друг к другу, а, по возможности, и помогали. Викина мама, медик по образованию,  Свете уколы делала, когда та болела. А та им в ответ подарки дарила: новый чайник, свои, пусть  и пользованные, но ещё ничего так кастрюльки, добротную одежду, что её дочери стала мала. Как хотите называйте: бартер, дружба, горемычное родство. Ничего особенного. Просто  выживали, как могли.

И Валя та, что на помощь Свете прибегала, тоже в общаге давно жила. Они старожилами считались, лет по двадцать, а может и больше там провели. Тётя Валя, как все её звали, в соседней квартире жила, ширилась одна аж в двух комнатах, но сдавать не хотела, для сына берегла. А он женился, да с квартирой нашёл. Вот туда к жене и ушел, а мама здесь, в коммуналке осталась. Приходили к ней редко. Разве что она к ним. Иногда.

Света с Валей дружили, на общей кухней готовили вместе. Кухня, конечно, тоже страшная, как и всё вокруг, да с плитами старыми двумя, будто простреленными, что периодически выдавали в воздух свои порции газа. Кто-то заботливо подремонтировал их синей изолентой, торчащей на ручках духовки и вентилях. При нагревании всё это дело оплавилось, украсив плиты своеобразными, в абстрактном стиле, подтёками. Их невозможно было до конца отодрать, так крепко въелись они в эти металлические конструкции. Да и насквозь проржавевшие газовые трубы, как и плиты, тоже не вызывали доверия. Взорваться могли только так, а заменить некому. И так экономили на всём, еле выживали.

С кухней, конечно, неожиданно получилось. Когда Вика квартиру эту с риелтором смотреть пришла, да дверь увидела, из кухни куда-то ведущую… Она к двери той подошла, взялась за ручку, а та заперта была, не поддавалась.

– А что там? – с надеждой спросила Вика. Она всегда надеялась на что-то хорошее и ожидала только хорошего от людей.

– Ой, не знаю, кладовка, кажется, – засуетилась риелторша, отводя куда-то в сторону глаза. Она много раз ту комнату сдавала, с хозяйкой приятельствовали иногда. Знала шельма, что там, за закрытой дверью… ещё пять комнат, жильцы которых каждый день приходили готовить сюда. В общей сложности кухня была на две квартиры, на девять семей, но агентесса из местной частной конторки об этом предпочла промолчать. – Сюрприз будет, – еле сдерживалась она, чтобы не заржать. – Уж не в первый раз. Пусть знают наших, – ехидная улыбка не сходила с лица. – Кладовочка, наверно.

И только после переезда оказалось, что квартира там ещё больше, чем эта, пятикомнатная. Вот и считайте, сколько человек на одну кухню. Лучше и не считать. И Валентина оттуда, из кладовочки показалась. Она, как и Светлана, по уборке работала. Они, видимо, на этой любви к чистоте и сошлись. Ничего такого, просто подруги. Как раньше люди дружили. Помните? Ну, пирожком испечённым угостить или ещё чем-то вкусненьким. Или денежку до зарплаты стрельнуть. И такое бывает. Или книжку дать почитать. Они увлекались. Любовными романами особенно. Личная жизнь у обеих не удалась. А там, в любовных романах… Наверняка, фантазируя и превращаясь в тех героинь, они могли позволить себе всё. Но только там. А здесь запрещали себе даже думать об этом, да и не только себе, но и другим.

В реале у них было одно. Практически одно и тоже каждый день. Обе вставали рано, не позже пяти, а то и в четыре утра. Сразу ставили кофе или чай, доставали бутерброды, вечерние заготовки, быстро закидывали всё это в себя и отправлялись туда, бегом на электричку в Москву. Несколько часов в пути, и вот они уже чистили, мыли, убирали… И так каждый день. Год за годом. Много лет. Всю сознательную жизнь. Для кого-то конец света, трагедия. Для них, казалось, нет. Если особо не задумываться, то и в этом можно что-то найти. Хорошее, разумеется.

ГЛАВА 4.

В целом всё было ничего, пока другие жильцы не приехали: соседи из комнаты напротив, семья из трёх человек, что доводили Светлану до слёз если уж и не  каждый день, то через день точно.  Доводили, в основном, пренебрежением к её чистоте. А для неё эта стерильная чистота представляла, как ни крути, смысл жизни. И это надо было понимать. Скандалы начинались с утра и продолжались целый день до вечера, а то и дольше. У каждого есть свой предел. Вот и у Светы он наступил: терпеть такое больше не могла, решила продать комнату и уехать отсюда. Навсегда. Решение далось ей непросто. Провела она здесь несколько десятков лет, дочь вырастила, работала без выходных и за копейки, трудилась и чего-то ждала. Говорила, что на очереди на квартиру стояла… Поняла, что нет смысла больше ждать. И новенькие досаждали. Невыносимо.

Соседи, на самом деле, попались не очень, особенно глава семьи, молодой мужчина по имени Павел. Работать он не стремился, полагаясь во всём на свою гражданскую жену, которая и кредит за комнату платила, и работать ездила в Москву. Она там официанткой в кафе устроилась и дома по выходным не отдыхала, чужие вещи в  своей машинке стирала, тем и подрабатывала. А Павел не напрягался вообще и энергию свою молодую тратил, в основном, организуя скандалы с соседями. Казалось, он только этим и занимался, чтобы каждый день подготовить что-то новенькое, особенно к приходу Светланы, прямо с порога начинал хамить.

Чудачества за ним замечали практически все, а он их и не скрывал, заботливо к ним относился, культивировал даже. Однажды купил дрель. Большую такую, мощную, электрическую. Непонятно для чего он её купил, ведь в таких делах был явно не мастер, но дрель была отличным поводом, чтобы поскандалить. Паша брал свой огромный инструмент, напоминающий скорее ружьё, способное стрелять метко и на поражение, выходил в общий зал и тупо сверлил, где придётся. Стрелял он по соседям, вернее по нервам их. Просто так. От нечего делать. К приходу Светланы на стенах то тут, то там красовались отверстия разного диаметра, дырки большие и маленькие на любой вкус, а на полу много пыли, сероватого порошка, что сыпался из стен.

– Что ты наделал? – кричала Светлана всякий раз, видя такое. Лицо и шея её моментально краснели от повышенного давления, соседи высыпали посмотреть на всё это, предчувствуя очередную бурю в стакане воды. – Зачем? Зачем ты это делаешь? – рука её невольно тянулась к сердцу, что не на шутку было растревожено опять. Впору было «скорую» вызывать, что частенько и делали.

– Надо. Так надо, – оскалившись, отвечал Павел.  – Имею право. Я тут хозяин. Понятно? – и вся семья его, жена и маленький сын стояли рядом с ним, как броня. – Ну что, тётя Света? Съела? – тихонько посмеивались над ней они.

И сынок его, и молодая супруга тоже доставляли соседям массу хлопот. Мальчику исполнилось семь, когда они купили комнату в общаге и дружно переехали сюда. Ребёнку пора было в школу идти и даже не в этом году, а ещё в прошлом. Все понимали, что надо. Все, кроме Павла. Он называл сына бараном. И это самое ласковое из того, что слышали от него. Другие прозвища были гораздо обиднее. Не понятно, как всё это ребёнок терпел. Хотя он и не видел, и не знал, что бывает как-то по другому. Ни книг, ни игрушек, ни развивающих игр ему не покупали. Видимо, считали, что это необязательно. Неизвестно, умел ли он читать на родном языке в свои тогда уже полные семь лет. Скорее, нет. Павел говорил всем, что сын в школу не пойдёт, рано ещё, да и не готов он. Вика предлагала помочь, бесплатно заниматься с ним, когда она дома. Павел отказался. И было непонятно почему.

У него были свои взгляды на всё, какие-то извращённые, грубоватые взгляды. И воспитанием ребёнка он занимался исключительно сам, никому своё чадо не доверяя. Из-за двери их комнаты часто доносился его ор, шлепки, детский плач, снова шлепки… и всё затихало на какое-то время, периодически повторяясь опять. А однажды в воспитании своём Паша явно перестарался: ударил сына, да так, что руку ему сломал. Тот долго с гипсом ходил, но дело замяли. Павел всем говорил, что сын просто неудачно с кровати упал. Может быть, и так дело было. Но многие сомневались, а доказательств то никаких. Сын молчал, да ему никто и не позволил бы говорить, да особенно с соседями, чудовищами злыми. Или со Светланой, например, что наверняка представлялась ему наиужаснейшей из всех ужасных монстров, особенно когда с отцом его ругалась, а мальчик рядом стоял и плакал, пытаясь загородить своим тщедушным тельцем того изверга, а для него всё же родного отца.

Жена Павла, хоть и старалась ему всячески угодить: и работала, и семью обеспечивала, и тортики ему по выходным пекла, да много чего делала. Все видели, как старалась. А он жену «проститутка» называл. Все слышали, фиксировали и также между собой её называли. А эта бедная женщина, ну проститутка, не иначе, взяла на себя кредит под большие проценты, потребительский и платила за всё из своей скромной, официантской зарплаты. Она устроилась в простой столовке, где за подозрительно жидкий суп и непонятное второе, что давали сотрудникам на обед, ей тоже приходилось платить, вернее за это вперёд вычитали. И надежды её на то, чтоб хоть немного подкормиться самой в том общепите, не оправдались. Официанты – не повара, всё время голодные. И она голодная была, как тростинка ходила, кожа да кости. И откуда только силы брала.

На кредит, простенькое питание и проезд вся зарплата её уходила. А на дорогу до работы и обратно почти сутки. Рано утром она выезжала в Москву, а это несколько часов на электричке, потом на метро, плюс двенадцати часовой рабочий день и дорога домой. Возвращалась, как правило, далеко за полночь. Приезжала на самой последней электричке, бегом бежала по тёмным улицам и переулкам на самый край городка, где стояла общага. Наверное, ей было страшно, но никто не встретил её ни разу, а других встречали. Павел был слишком занят собой, ему некогда было. Отношения держались практически ни на чём, если только на том кредите, что платила жена. Она давно бы ушла, куда глаза глядят, но этот долг держал её. Крепко. Не забалуешь.

Отношения с мужем не устраивали её, так же как и всё остальное, что он из себя представлял. Даже если внимательно к Павлу присмотреться… Ну так, со стороны, очень внимательно, то найти в нём хоть что-то было нельзя. Там просто не было ничего. Но она поняла это не сразу, а когда поняла, то… стала ему изменять. И имя своё, «проститутка», оправдать как-то надо было. Чтоб не зря он её так называл. А что? Имею право налево, решила она. Вот так и гуляла то с одним, то с другим, ничуть по этому поводу не переживая. Это был вызов. Протест. Она ненавидела Пашкино безделье и мстила ему, как могла. Впрочем, доставалось не только ему, но и сыну и всем окружающим, а в общаге Светлане. Особенно. При любом удобном случае, по поводу и без, она давала ей понять, как та стара, совсем отстала от жизни и ничегошеньки ни в чём не понимает. И лучше бы ей замолчать, желательно навсегда.

Светлана такого неуважения терпеть не могла. В ответ на это она лишь пила лекарства, всё время держа наготове какие-то капли сильно пахучие. Пила их демонстративно в общем зале, чтобы соседи видели. Выходила из своей комнаты, капала и пила, отчего везде тут же распространялся тревожно волнующий аромат сердечно-сосудистых и успокоительных средств. Она хотела жалости, внимания, а лучше всего любви, той самой простой человеческой, какой она ни в людях не нашла, ни от мужчин не испытала. Будучи немного замужем, родив ребёнка, она почти сразу от мужа ушла. Пил и бил. Молодая, смелая, дерзкая была. Терпеть не могла. Ушла в общагу. Думала, там лучше. Да какой там… Всё то же самое, но от других терпела. Вот и сравнивала, и переживала страшно всю жизнь.

Одна радость и гордость была у неё – дочка. А дочку, действительно, Светлана вырастила хорошую, та и школу с медалью и МГУ с отличием окончила, юристом стала. И замуж удачно вышла, муж тоже юрист. И от мамы отделилась сразу после школы: сначала в университетское общежитие, потом на съёмную квартиру, а дальше ипотеку с мужем взяли. Зарабатывали они хорошо, многое позволить себе могли. Маму к себе в новое жилье звали: и по хозяйству помочь, и с маленькой внучкой посидеть, когда они не дома.

А Светлане дочь растить одной было тяжело: без образования, без средств, без помощи. Она когда-то в юности спортом занималась. Профессионально. Мастера спорта получила, но дальше дело не пошло. Учитель физкультуры в школе, – это был потолок. Из школы ушла, от мужа пьяницы тоже. И всю свою жизнь, несколько десятков лет, она работала, где придётся, бралась за всё. В основном, занималась уборкой помещений и в этом нашла себя, и даже стирала руками, хотя рядом машинка была. Шутила, что она, мол, быстрее и чище того автомата стирает. Ей нужно было куда-то девать саму себя. Вот и всё. Она не знала, что делать со своей бьющей через край, страдающей от невостребованности, женской сущностью. А потому и трудилась, преобразуя сексуальную энергию в физический труд. Борьба за чистоту стала главным делом её жизни. И от других она ждала, если уж не того же отношения, то хотя бы чуть-чуть понимания. Но ни того, ни другого найти не могла.

А Павел её доводил, причём намеренно и постоянно. Казалось, он и на работу не хочет устроиться именно по той причине. Ему нужно много сил и времени, чтобы Светлану доводить. И, хоть по возрасту, годился он ей уже в сыновья, а уважения никакого не имел ни к ней, и ни к кому другому.

– Ну не может же быть, чтоб в одном человеке помещалось столько наглости и тупости одновременно, – сокрушалась она, понимая, что больше не может всё это от Пашки терпеть. А уж когда к нему присоединялась недовольная им же жена, да подрастающий копия его сын, то… Это было уже невыносимо. – Уезжать, видно, придётся, – говорила она. Благо уехать ей теперь было куда. Дети звали к себе. Она решила, что надо поступить так. Именно так, никак не иначе.

Не только Светлане, для всех Павел готовил сюрпризы свои. Однажды Вика собиралась на работу, рано утром на электричку в Москву, к ученикам. Она тогда только по субботам и воскресеньям выезжала. И вот встала, как обычно, пошла принять душ перед завтраком. Ну, сразу что-то такое представили… Душ ведь слово красивое, французское и воспоминания приятные навевает. Обычно. Помните: контрастный душ, холодный душ и даже душ Шарко… Стихи, а то и песня. Но это, если в другом каком-то месте, не здесь, не в этой общаге точно. Этот душ и душем только с натяжкой можно назвать, скорее банальная помывочная. И всё.

Вика помнила, как в первый раз увидела это. Они с риелтором пришли тогда. Та сразу большой общий зал показала, саму комнату, кухню, что оказалась потом аж на девять семей рассчитана, о чём та предпочла промолчать. И, напоследок, на вопрос Вики о душе, ответила:

– Ах, душ. Ну как же я забыла то. Проходите, – показала на дверь, желтевшую где-то в темноте. И, щёлкнув пару раз выключателем, что на манипуляции такие никак не хотел поддаваться, пробормотала что-то о лампочке Ильича, что там, видимо перегорела или отсутствовала. Вика заглянула в темноту, но не увидев там ничего, вернулась к риелтору.

– Договор подписываем? Как вы? – торопила та, доставая из кейса бумаги, чувствуя всем нутром, что клиент созрел. Пора брать. – А то я спешу. Риелтора, знаете ли, ноги кормят. Ждут меня.

– Да, – вздохнула Вика, расписавшись в положенных местах, отсчитав деньги и поблагодарив за помощь.  – А там посмотрим, что с душем.

А с душем оказалось не очень и даже плохо. Совсем. Его как будто и не существовало в том понимании, каким он должен быть. Помывочная та представляла собой весьма небольшое пространство: около метра в длину и меньше метра в ширину, закрывающееся на висящую по диагонали, закреплённую на одном винте, старую щеколду, что так и норовила отвалиться. Заходить туда боялись все, но гигиенические процедуры, как известно, никто не отменял. Ходили по надобности. Вика так каждый день: утром до работы и вечером после неё. Мыться она любила очень, как и мама её, Тамара Петровна.

– Редкостные чистюли, – шутили соседи. Многие из них и курили, и выпивали много, вредя здоровью, как могли, но заходить туда всё равно боялись. – Мало ли чего? Плесень. Там же кругом плесень, – с ужасом округляя глаза, предупреждали они. – Плесень. А это такое, такое…, – далее следовала невообразимая игра слов, часто матерного происхождения. Общий смысл означал: туда – ни-ни. Куда хотите, но не туда. Плесень. Опасно.

Да, плесень действительно присутствовала. Представьте, везде. Она покрывала чёрным налётом много лет протекающий потолок крайнего пятого этажа. Крыша как будто знала, что именно в этом месте находится душевая. И если в комнатах протечки имелись, но не везде, а так, по чуть-чуть, то над душевой крыша отрывалась по полной, заливая при каждом дожде это и без того влажное помещение. А потому плесень жила, росла и весьма дурно пахла не только на потолке, но и на стенах, и на полу. Находиться там можно было максимум несколько минут и почти не включать горячую воду, поскольку по законам физики, конденсат от неё мгновенно поднимался вверх, а смешиваясь со спорами плесени, тут же устремлялся обратно вниз, падая на всех желающих освежиться тяжёлыми, чёрными, весьма дурно пахнущими шлепками. Но мыться тем не менее надо и каждый день.

И вот суббота утро. Примерно шесть часов. Вика стояла в душе, мылась. Всё как обычно. Ничто, как говорится, не предвещало. И вдруг она посмотрела вниз, что-то почувствовав… Из-под двери медленно, но уверенно полз чей-то с включённой камерой телефон…

– Опа! Сейчас будет заснята чья-то…

Нет. Не будет. Скорее наоборот. Вика вздрогнула не то от холодного душа, не то от неожиданности такой, молча и быстро накинула на голову полотенце, на тело махровый халат, открыла дверь. Сюрприз! Прямо перед ней на корточках пыхтел сосед Паша, пытаясь спрятать предательский телефон, дрожащими руками засовывая его под рваный резиновый коврик, что лежал у двери. Ага. Ну что ж…

И тут Вика, забыв на время о том, что она преподаватель, репетитор, да и вообще девушка образованная и культурная… Тут она начала кричать и гонять Пашку по всей квартире, чтобы все-все-все слышали и знали, чем он занимается, и чтобы больше такого не повторялось. Никогда. Да и остальным соседям на заметку. Так, для профилактики. Чтоб знали, с кем дело имеют. Вика может постоять за себя. Понятно?

– Жена уехала, – поскуливал Пашка, надеясь уладить скандал. Жены он, видимо, всё таки боялся. Уже хорошо.

– Жена уехала? И что? Теперь можно к соседям приставать, камеры под дверь подсовывать? Ты чего там увидеть то хотел? А? Онанист! – кричала Вика, лупя по нему без разбору полотенцем и гоняя бедолагу по всей квартире.

– Да… Я… Ничего… Прости, – мямлил чуть слышно он, даже не думая уворачиваться от ударов. Казалось, ему нравилось и это тоже.

– Не только онанист, но и мазохист конченый, – подумала Вика. – Ну, смотри. Ещё раз замечу что-то такое, всё твоей жене расскажу. Ты меня знаешь, – грозила она, понимая, что совсем запугала его, и он больше так не поступит. Во всяком случае, с ней. Жене его говорить ничего не стала, когда та от родственников приехала. – Она и так вся в переживаниях из-за него, да из-за болезней ребёнка. – А так совсем разладится может. У них и так почти никак.

Жить продолжали дружно, если можно так сказать. Терпели друг друга, не более того. И всё бы ничего, да тут новая напасть: хозяйка комнаты аренду подняла. Вы, говорит, уже год тут живёте, имею, мол, право аренду поднять. Ну, поднять – так поднять. Цены везде повышаются. Пора бы привыкнуть. А Вика с мамой недолго думали, решили в соседнюю комнату перейти. Там оказалось дешевле, чем раньше платили, но и комфорта прежнего лишились с тех пор.

– Какая грязная комната…

– Даже без телевизора, а мебель, – сокрушались они, да и соседи вторили им, предупреждали.

– Комната – просто жуть, – говорила им Света.  – Вы ещё узнаете, как там. Поверьте.

– Ну ничего, отмоем, отчистим, – старались улыбаться они. – Со Светиной комнатой нечего сравнивать, таких больше нет.

У Светы, на самом деле, устроено всё было не так, как у всех. С максимальным, если можно так говорить о бедной комнате в коммуналке, комфортом. Внутри капитальный ремонт: выровненные стены, натяжной потолок, новые дверь и окно. А мебель? Шкаф, полки, спальное место, письменный стол, – всё продумано. Досконально. И сделано на заказ.

– Вот это Света, – говорили соседи. – Вот это молодец.

Светлану здесь уважали, если и не все, то многие: от мала до велика, да и она для этого сделала всё. А что? Жила порядочно, всё своим трудом заработала и дочь вырастила такую, на зависть всем. Только дочь её и смогла вырваться из этой трясины, что засасывала сразу и навсегда. И маму свою тоже хотела отсюда забрать, чтобы хоть на пенсии та пожила в нормальном доме, в своей семье. Валентина по хорошему ей завидовала. Её то молодёжь к себе не звала, да и сюда только изредка приходили. Денежку, если что, насовсем занять, да и наследство, две её комнаты, очень ждали и сын её с невесткой, и быстро подрастающие внуки.

А Света радовалась, что переезжает в большую квартиру, где у неё будет своя, тоже не маленькая, комната.  Однако комнату здесь, в общаге она продавала долго, больше года, наверное. Никто особо не интересовался, хотя комната очень чистая, уютная, комфортная. И в зале у Светы преимущество, как у старожила, имелось: свой обеденный стол, холодильник, микроволновка, утюжок, да плюс шкаф и комод там же стояли. Другим о таком и не мечталось: в комнате и спали, и ели, и телевизор, у кого ещё не сгорел, смотрели. А тут такие удобства.

– Не для всех, – замечала Светлана. – У меня и туалет свой имеется. На замок закрываю, – сверкала она золотом ключа, явно гордясь таким преимуществом. Что тоже, понятное дело, не сразу получила, а, возможно, и побороться за это пришлось. И если и не физически, то нервы ей за это точно потрепали. И вот всё то, за что она так долго боролась, отдав за это несколько десятков лет… Всё это отдала почти за бесценок первому покупателю, в придачу оставив не только всю мебель свою добротную, но и посуду, что с таким трудом зарабатывала и до лучших времён берегла.

Страсть её, любовные романы, что женщины часто сходят с ума, она забрала с собой. Они, видимо, согревали не только душу, но и истосковавшееся по мужской ласке тело. Хотя бы там, витая в этих книгах в нежно-махровых облаках, она могла быть женщиной, просто той, которую любят и хотят. Ведь об этом там и написано, и это именно для них, для одиноких, невостребованных, но настоящих женщин.

А ещё Светлана растениями увлекалась. Хотя, скорее это было не увлечение, а настоящая её страсть, а потому горшки с цветами стояли практически везде, где только можно и нельзя. В целом, впечатление создавалось приятное, да и воздух наполнялся разнообразными ароматами, особенно когда они цвели. Растения хозяйка решила забрать с собой. Дочь дала согласие. Но только кактусы… Три вечнозелёных сочных кактуса, каждый не менее полутора метров в высоту, что стояли на самом видном месте, на подоконнике в зале, пришлось оставить здесь. Света недоумевала: «Почему дочь против этих кактусов?» А та молчала, как и все, кто понимал. Вика с мамой молчали тоже, лишь между собой об этом пошутить могли. Да и чего уж там шутить: они тоже одинокие женщины, не вырастившие даже трёх фаллосов на окне.

– С этими проблемами Свете к психологу надо.

– Или лучше к сексологу сразу, – посмеивались соседи. Валя тоже отшучивалась, но никак не хотела их брать. Кактусы так и остались гордо на своём месте стоять, хоть невостребованные, но и непобеждённые.

ГЛАВА 5.

Светину комнату купил мужчина, безработный, запойный, как вскоре оказалось, алкоголик. Геннадием его звали. Молодой  совсем мужчина, лет двадцати восьми – тридцати, высокий, со следами спортивного прошлого, испещрённый шрамами весь. Говорил, правда, что занимался боями без правил. Может быть и так, а может, просто били, где тут разберёшь. А пил он сильно, беспробудно, запоями, за что родной отец его и старшая сестра, несмотря на любовь к родственнику, всё же решили отделить.

Сначала они продали двухкомнатную квартиру, где жили всей семьёй. На вырученные деньги отец с сестрой домик себе щитковый по быстрому поставили на небольшом участке в частном секторе, что сестра прикупила заранее, благо риелтором работала. А на оставшиеся деньги комнату в общаге для Геннадия купили. Мать его умерла, заступаться за него было некому. Вот так Генаша, как называли его свои, и оказался в коммуналке. Не хотели родные общаться с ним, к себе не звали, да и он понимал, что достал их своими бесконечными пьянками и дебошами. Конечно, между соседями разговоры начали ходить, осуждать их многие стали.

– Где это видано, чтобы  своих то в беде бросать? – возмущались одни.

– Да-а, и не говорите-ка. Нельзя так, – вторили другие.

– А соседям то? Соседям то за что такое наказание? А?

– Да уж. Да уж.

Довольных таким обстоятельством не наблюдалось. В общаге и так проблем выше, как говорится, текущей крыши, а тут ещё и Генаша. Но жить тем не менее как-то надо. Куда же человека девать?

Сначала отец и сестра его тут же поселились, но не надолго, на несколько недель, пока домик их строители собирали. Тогда ещё Гена старался быть приличным человеком. Ну или почти. Изо всех сил старался, быть может даже превозмогая себя. Серьёзно. Он и на работу устроился, таксовать начал. Проработал несколько недель, аж козырем ходил.

– Надо же, – только радовались соседи. – Трезвый и с деньгами. Приятно смотреть.

Но очень скоро, через пару недель буквально, запил он по-чёрному, все заработанные деньги пропил и в долги влез. Машину, конечно, у такого горе-таксиста отобрали и доверять больше не могли после того, как он пару раз в рейс не вышел. Просто проснуться вовремя не смог по причине излишнего, так сказать, злоупотребления горячительным или ещё чем. Кто его знает? Он и раньше, как выяснилось, таксистом подрабатывал, но каждый раз за пьянки его и выгоняли. Кому это надо? Кто будет такое терпеть? Да никто. Уж если отец родной и сестра не хотели с ним общаться, то что уж там о других то говорить. Только мать его и защищала. А как не стало её, так и выкинули его из семьи, как кощёнка неразумного за то, что гадил.

Генаша не нужен был никому.  Хотя родные иногда приходили, смотрели виновато, пряча глаза, как будто извиняясь за своего Гену, вот такого, всё время пьяного. Сестра его, вообще, старалась за занавеской в зале прятаться у большого окна. Несколько раз на Светины кактусы напоролась, что подоконник пожизненно охраняли. И эти нечаянные объятия с острошипованными, видно, были для неё милее, чем случайные встречи с соседями. Переживали они с отцом, стыдились за своего. Кто осудит, что отделили его? А что делать? Мать умерла. Может быть тоже из-за волнений о нём и ушла так рано. Отец всё время то краснел, то бледнел, то за сердце хватался, успевали только скорую вызывать. Сестра его старшая, хоть и молодая ещё женщина и риелтором работала, а на инвалидности была. Нервы тоже никуда. Не получалось у них с Геннадием справиться. Себя бы спасти.

А он прод�