Грешник

Размер шрифта: 13

Sierra Simone

Sinner

* * *

Посвящается Рене Бисеглия
Это не первая книга, которую я посвятила тебе, и уверена – не последняя

Пролог

Имея в своем распоряжении правильную ручку, человек может править миром.

Вы угощаете их хорошим обедом и вкусным вином, улыбаетесь им и подсовываете подарочки, осыпаете комплиментами, поете хвалебные оды и прикидываетесь закадычными друзьями. Вы играете с ними в гольф или смотрите балет, сравниваете костюмы по четыре тысячи долларов или часы по десять тысяч, а затем, как бы невзначай, с помощью холодных фактов давите на самые уязвимые места и, используя рукопожатие за рукопожатием, создаете новые блистательные перспективы.

И когда они попадают в расставленные вами сети, оказавшись в своего рода точке невозврата, когда оглядываются назад и видят, что у них остался последний шанс на отступление, – вот тогда вы протягиваете им ручку.

И вот они берут эту объемную, увесистую и приятную на ощупь ручку, снимают колпачок и видят золотое перо с гравировкой, на кончике которого застыло обещание денег и власти. И когда они прижимают перо к бумаге, оставляя за собой четкий темный след, чем-то напоминающий чернильную кровь, вот тогда дело сделано.

Именно тогда вы становитесь правителем мира.

Меня нельзя назвать хорошим человеком, и я никогда не изображал из себя такого. Я не верю ни в доброту, ни в Бога, ни в истории со счастливым концом, которые не оплачены заранее.

Во что я верю? В деньги. Секс. Виски «Макаллан» восемнадцатилетней выдержки.

Таких, как я, называют плейбоями. Сердцеедами. Бабниками.

Мой брат раньше был священником, и у него для меня есть лишь одно определение.

Грешник.

I

Смокинг от «Армани», ботинки от «Берлути», на запястье часы фирмы «Берберри».

Голубые глаза, светлые волосы, слегка крупный рот, наталкивающий на непристойные мысли.

Да, я знаю, что выгляжу великолепно, когда выхожу из своей «Ауди R8» и направляюсь на благотворительный вечер по сбору средств для больницы.

Я знаю это, парковщик, который забирает у меня ключи от машины, знает это, девушка, работающая за стойкой бесплатного бара, знает это. Я одариваю ее классической, с ямочками, улыбкой Беллов, беру у нее заказанный виски, и она краснеет. А потом поворачиваюсь лицом к кружащей по залу толпе богачей и, потягивая виски «Макаллан», раздумываю, с чего же начать в первую очередь.

Потому что сегодняшний вечер – мой момент триумфа.

Во-первых, сегодня днем я заключил выгодную сделку с Киганом, подписав стопку документов о передаче заброшенного района застройщику из Нью-Йорка, и, бог ты мой, вы не поверите, какими деньгами владеют эти люди. Они не просто богаты. Это уровень нефтяных магнатов. Я не только заработал для своей фирмы хренову тучу долларов, но и получил возможность укрепить свое положение в «Валдман и партнеры» как раз к тому моменту, когда Валдман уйдет на пенсию и ему понадобится кто-то, кто займет заветный угловой кабинет и будет пересчитывать заработанное богатство.

Во-вторых, именно я подписал это соглашение, а не Чарльз Норткатт, к черту этого парня, и я с удовольствием позлорадствовал бы по этому поводу сегодня вечером, зная, что этот придурок обязательно появится здесь, потому что он не может устоять перед бесплатной выпивкой и скучающими «трофейными женами».

И в-третьих, я допоздна засиживался из-за сделки с Киганом, а это серьезно повлияло на мою сексуальную жизнь, и я отчаянно желаю наверстать упущенное. В моем телефоне сохранено несколько номеров постоянных партнерш для секса, к тому же всегда можно заглянуть в эксклюзивный клуб, членом которого я являюсь, но сегодня я праздную победу. И это заслуживает чего-то особенного, чего-то оригинального.

Еще раз обвожу взглядом зал. Валдман со своей женой в углу, смеющийся и раскрасневшийся, хотя благотворительный вечер только начался, и Норткатт, конечно же, рядом с ним.

Чертов жополиз.

Но сегодняшний вечер – мой, а вокруг полно прекрасных женщин, и пусть я, возможно, еще один белый парень с уймой денег в море таких же белых богачей, но у меня есть преимущество. Я – грешник с соблазнительной улыбкой и великолепными волосами и умею превратить грех в рай.

Допив свой виски, ставлю стакан на барную стойку и отправляюсь на охоту.

* * *

Спустя час чувствую, как кто-то легонько толкает меня локтем.

– Отец здесь. Просто к твоему сведению.

Поворачиваюсь и вижу мужчину моего возраста, который протягивает мне еще один напиток, предоставляя отличный предлог отвлечься от текущего разговора и осмотреть помещение.

И, конечно же, отец Элайджи Айверсона стоит в другом конце зала в окружении обычной толпы крупных спонсоров больницы и светских пиявок. Доктор Айверсон – главный врач онкологического центра больницы и постоянная персона на подобного рода мероприятиях, поэтому меня не должно удивлять его присутствие здесь, но все же мне становится не по себе, и затылок неприятно покалывает. Я закрываю глаза и на минуту переношусь в прошлое: слышу звон стеклянных форм для запеканок и как мой отец разговаривает на повышенных тонах, а мать Элайджи бормочет что-то умоляющим голосом. И я по-прежнему чувствую навязчивый приторный запах белых цветов, цветов для похорон, которых не должно было быть.

Я открываю глаза и вижу понимающую печальную улыбку Элайджи. В тот день он тоже был там, в тот день, когда крепкая дружба наших семей превратилась в нечто совсем иное – холодное и отчужденное. Но мы остались близки. Мы сдружились еще в детском саду благодаря нашему увлечению «Черепашками-ниндзя», а это связь на всю жизнь. Но остальные члены наших семей отдалились друг от друга, как будто не было двадцати лет совместных барбекю, настольных игр по вечерам, присмотра за детьми, пижамных вечеринок и игр в карты до поздней ночи с вином для взрослых и легкими перекусами для детей, которые мы незаметно от родителей проносили вверх по лестнице в свои комнаты.

– Все в порядке, – отвечаю я. И это ложь только наполовину, поскольку, даже если доктор Айверсон напоминает мне о том дне – об ужасной дыре, которая образовалась в моем сердце после смерти сестры, – мы всегда вежливы друг с другом при встрече, которые случаются довольно часто в таком маленьком городе, как этот.

– Кстати, отличное мероприятие, – добавляю я, в основном, чтобы сменить тему. Разлад между Айверсонами и Беллами – это старая рана, а Элайдже и так достаточно волнений на сегодня. Это его первая вечеринка в качестве координатора мероприятий в центре Кауфмана после того, как он ушел из картинной галереи, где начинал свою карьеру, и я знаю, что он очень переживает, чтобы сегодняшний вечер прошел успешно. К тому же это единственное мероприятие в году, которое посещает его отец и все коллеги его отца… И я отчетливо вижу морщинки от усталости и стресса на лбу и вокруг рта Элайджи.

Он слегка кивает, окидывая зал глазами цвета виски. Практичным, решительным взглядом и квадратной челюстью он как две капли воды напоминает своего отца – высокого, чернокожего и красивого. Но если доктор Айверсон обычно хмурится, Элайджа всегда улыбается и всегда в хорошем настроении.

– Кажется, пока все проходит без происшествий, – говорит он, продолжая осматриваться по сторонам. – За исключением того, что я потерял свою пару.

– Ты привел с собой пару? – интересуюсь я. – И где же он?

– Она, – ухмыляясь, отвечает Элайджа, а затем смеется мне в лицо, потому что он перестал ходить на свидания с девушками еще в колледже, когда объявил всем о своей нетрадиционной ориентации. – Шон, я шучу. На самом деле это…

Элайджа не успевает договорить, потому что к нему подбегает встревоженная женщина в униформе фирмы, обслуживающей банкеты, и размахивает таблицей рассадки. Они о чем-то бурно перешептываются, и, тихо выругавшись, Элайджа извиняющимся жестом машет мне и убегает, чтобы уладить возникшую за кулисами благотворительного вечера проблему, оставив меня наедине с моим виски. Я снова бросаю взгляд на доктора Айверсона, который пристально смотрит на меня. Он кивает, и я отвечаю тем же, и от меня не ускользает выражение сдержанного сочувствия на его лице.

Мне прекрасно известна причина этого сдержанного сочувствия, отчего грудь сдавливает словно тисками.

«Возьми себя в руки, Белл, и продолжай праздновать свой успех». Вот только желание праздновать внезапно пропадает. Мне хочется еще виски и глоток свежего воздуха, и даже с огромной стеклянной стеной, открывающей вид на сверкающее небо над городом, я испытываю клаустрофобию и неприятное беспокойство, да еще и пронзительная мелодия струнного секстета в углу становится невыносимо громкой, заполняя собой каждую нишу и балкон. Отчаянно, почти вслепую, я пробираюсь к двери, ведущей на террасу, мне просто нужно выбраться наружу…

Ночной воздух окутывает внезапной прохладной тишиной, и я делаю глубокий вдох. Затем еще один и еще один. Пока мой пульс не замедляется до нормального, а тяжесть в груди не уменьшается. Пока голова не проясняется от мешанины образов запеканок и цветов четырнадцатилетней давности и из прошлой недели.

Жаль, что не только воспоминания о смерти Лиззи так подействовали на меня. Жаль, что у отца Элайджи есть причины смотреть на меня с жалостью. Как бы мне хотелось хоть раз принять душ, или присутствовать на деловой встрече, или перепихнуться с красивой женщиной и при этом не держать под рукой телефон с включенным звуком на случай крайней необходимости. Как бы мне хотелось просто быть счастливым от того, что заключил эту сделку с Киганом, что у меня неприлично много денег и шикарный новый пентхаус, и привлекательное тело, и еще более привлекательный член, и великолепная шевелюра.

Но, оказывается, не все можно исправить деньгами и великолепной шевелюрой.

Сюрприз.

Я допиваю остатки виски, ставлю стакан на столик с высокой столешницей и отваживаюсь пройти дальше на покрытую травой террасу. Впереди меня, на холме, в легком мерцании огней простирается город, а позади – неприветливый занавес из стекла и стали, за которым скрывается мое королевство. Где я живу, работаю и развлекаюсь. Воздух наполнен летним пением цикад и музыкой уличного движения, и, черт побери, как бы мне хотелось хоть на одно мгновение вспомнить, какое умиротворение можно испытывать, слушая все эти звуки. Что можно любоваться огнями города и не вспоминать о ярком свете больничных флуоресцентных ламп, писке мониторов, запахе гигиенической помады.

Терраса практически безлюдна, хотя вечер только начинается, и я уверен, что пьяные светские львицы будут смеяться и распивать здесь спиртные напитки, как только уберут тарелки с десертом. Какой бы ни была причина, я благодарен за несколько минут одиночества и напоследок снова вдыхаю пропитанный запахом травы воздух, прежде чем вернуться внутрь, и именно в этот момент замечаю ее.

На самом деле первым в глаза бросается ее платье: проблеск красного мерцающего шелка, трепетание танцующего на ветру подола, подобно красному плащу, которым размахивают перед быком, и в считаные секунды я снова Шон Белл, празднующий победу и все такое. Я меняю направление, следуя за соблазнительным мерцанием красного шелка, пока не нахожу девушку, которой он принадлежит.

Она стоит спиной к стеклянной стене и толпящимся по другую сторону богатым людям, прислонившись к одному из массивных тросов, которые крепят крышу здания к террасе. Легкий ветерок играет с шелком, скрывающим ее тело, взъерошивая подол и обрисовывая аппетитные очертания талии и бедер, а нежная темная кожа ее обнаженных рук и спины сияет в свете городских огней. Я пробегаюсь взглядом по изгибу ее позвоночника вниз до округлой попки в облегающем платье, а затем возвращаюсь к изящным лопаткам под тонкими красными бретельками, завязанными крест-накрест.

Незнакомка оборачивается на мои шаги, и я практически замираю на месте, потому что, черт возьми, она красивая и, вдвойне черт возьми, она молодая. Не малолетка, за которую можно загреметь в тюрьму, а, скорее, студентка колледжа. Короче, слишком молода для тридцатишестилетнего мужчины.

И все же я не останавливаюсь, а подхожу ближе и, засунув руки в карманы брюк, облокачиваюсь на толстый трос рядом с ней. Когда смотрю на нее, наши лица полностью освещены золотистым светом, льющимся с благотворительной вечеринки.

Глаза незнакомки расширяются, когда она смотрит на меня, губы слегка приоткрываются, как будто она потрясена, увидев меня, как будто не может поверить в то, что видит, но я быстро отбрасываю эту мысль. Скорее всего, ее поражают мои великолепные волосы.

Если только… на моем лице остатки еды или что-то подобное? Украдкой провожу рукой по своему рту и челюсти, чтобы проверить, что это не так, и она следит за этим движением с жадным взглядом, который вызывает напряжение и разжигает огонь внизу живота.

При этом освещении я наконец-то могу как следует разглядеть ее лицо и понимаю, что она не просто красивая – она сногсшибательна и невероятна. Она из тех красавиц, которые вдохновляют на песни, картины и войны. У нее изящный овал лица с высокими скулами и большими карими глазами, слегка вздернутый нос, проколотый сбоку блестящей серьгой-гвоздиком, и рот, от которого я не могу отвести глаз. Ее нижняя губа меньше верхней, отчего кажется, что девушка слегка дуется, и это возбуждающее зрелище. Весь этот образ обрамлен копной вьющихся локонов.

Господь Всемогущий. Красивая. Какое глупое слово по отношению к ней, какая бледная тень правды. Торты и декоративные подушки могут быть красивыми, а эта женщина нечто совсем другое. Я моргаю и на мгновение отвожу глаза, потому что от одного взгляда на нее мое горло сжимается, а в груди зарождается какое-то странное ощущение. Глядя на нее, испытываю такое чувство, будто касаюсь рукой какого-то занавеса, за которым скрыта некая могущественная тайна. Такое же чувство я испытывал ранее, когда смотрел на витражи нашей церкви.

Так я раньше относился к Богу.

Мысли о церкви и Боге вызывают привычный всплеск холодного раздражения, что заставляет меня взять себя в руки. Уверен, эта женщина считает меня ненормальным за то, что, подойдя к ней, я не могу даже удержать ее взгляд.«Соберись, Шон, – мысленно инструктирую себя. – Это твой момент триумфа».

– Прекрасный вечер, – произношу я.

Девушка чуть сильнее поворачивает голову в мою сторону. При этом движении кончики ее кудряшек нежно касаются обнаженных плеч, и меня внезапно охватывает желание поцеловать ее обнаженную кожу, откинуть волосы в сторону и пробежаться губами вдоль ключицы, заставив застонать.

– Действительно, – наконец, отвечает она, и, бог ты мой, ее голос мягкий и низкий, с едва уловимой хрипотцой.

Вечеринка почти позабыта.

– Доктор или спонсор? – задаю вопрос, пытаясь незаметно выведать то, что меня на самом деле интересует: одна ли она пришла сюда.

Глаза девушки снова расширяются, и я понимаю, что удивил ее своими словами, хотя, бог знает почему, вроде бы ничего необычного я не спросил. А затем ее взгляд на мгновение становится стеклянным, прежде чем она берет себя в руки.

– Ни то ни другое, – отвечает незнакомка, и я уверен, что мне не послышалась настороженность в ее голосе.

Черт побери. Я не хочу спугнуть ее, но, с другой стороны, не уверен, что то, что я хочу сделать, намного лучше. Она так молода, слишком молода, чтобы пригласить ее ко мне домой, слишком молода, чтобы затащить ее в укромный уголок на балконе и опуститься на колени, чтобы познать, какова она на вкус…

Господи, мне следует уйти. Довольствоваться своим обычным набором блюд из светских львиц и стриптизерш. Но, даже выпрямившись, чтобы уйти, я не могу заставить себя сделать хоть один шаг от нее.

Эти глаза медного оттенка. Этот соблазнительный рот. Ведь ничего страшного не произойдет, если мы просто поговорим?

Пока я занят этими мыслями, она расправляет плечи и вздергивает подбородок, словно приняла какое-то решение.

– А ты кто? – спрашивает она. – Доктор или спонсор?

– Спонсор, – с улыбкой отвечаю ей. – Вернее, моя фирма является спонсором.

Она кивает, как будто уже знала ответ. Полагаю, так оно и было. У большинства докторов в шкафу имеется приличный смокинг, но давайте смотреть правде в глаза, мало кто из них отличается хорошим стилем. А я сегодня вечером выгляжу очень даже стильно. Поднимаю руку, чтобы поправить галстук-бабочку, на самом деле желая, чтобы она увидела отблеск моих часов и запонок.

К моему удивлению девушка начинает хихикать.

Я замираю на месте, снова испугавшись, что у меня лицо испачкано.

– В чем дело?

– Ты… – Она давится смехом и ей трудно выговорить хоть слово. – Ты… выделываешься?

– Я не выделываюсь, – отвечаю ей с нотками негодования. – Я – Шон Белл, а Шон Белл не выделывается.

Теперь уже она прикрывает рот ладошкой с длинными тонкими пальцами, ногти на которых покрыты переливающимся золотым лаком.

– Ты определенно выпендриваешься, – упрекает меня незнакомка сквозь пальцы. У нее такая широкая улыбка, что я вижу ее через ладонь и, боже мой, хочу провести языком вниз по ее животу и взглянуть на нее снизу вверх, чтобы увидеть эту улыбку, пока целую ее между ног.

– Знаешь, обычно женщины надо мной не смеются, – произношу я многострадальным голосом, хотя сам тоже улыбаюсь. – Обычно мой выпендреж производит на них большое впечатление.

– Я очень впечатлена, – говорит она с деланной серьезностью, пытаясь придать своему лицу выражение поддельного восхищения, но безуспешно, и снова звонко смеется. – Ужасно впечатлена.

– Настолько, что позволишь принести тебе выпить? – спрашиваю я. Этот вопрос – выработанная годами привычка. И только задав его, понимаю, что вообще не знаю, разрешен ли ей алкоголь. – Э… Тебе можно пить?

Ее улыбка слегка меркнет, и, опустив руку на талию, она рассеянно проводит ладонью по шелку.

– На прошлой неделе мне исполнился двадцать один год.

– Значит, тебе можно пить алкоголь, – говорю я. – Но я намного старше тебя, чтобы угощать тебя выпивкой, и в этом настоящая проблема.

Она выгибает бровь, а в голосе появляются дразнящие нотки.

– Ну да, ты действительно старый.

– Эй!

И снова эта улыбка. Господи! Я мог бы всю оставшуюся жизнь любоваться, как эти восхитительные надутые губки растягиваются в широкую улыбку и обратно.

– Что угодно, только не вино, – все еще улыбаясь, просит она. – Пожалуйста.

– Хорошо, – отвечаю я с довольной ухмылкой, как будто подросток, которого только что впервые пригласили потанцевать на вечеринке в средней школе. Да что со мной не так? Одна красотка двадцати одного года и мой вечер триумфа превратился в приключение пылкого желторотого юнца. А я уж точно не такой.

Но тем не менее мое сердце бешено колотится, а член упирается в ширинку брюк, пока я направляюсь за выпивкой для этой женщины. Даже несмотря на ее слишком юный возраст. Даже несмотря на то, что я ее совершенно не знаю. Даже несмотря на то, что она смеялась надо мной.

На самом деле мне даже нравится то, что она посмеялась надо мной. Обычно меня воспринимают слишком серьезно, как в постели, так и за ее пределами, и я удивлен, насколько приятно добиваться восхищения этой девушки.

«То, что надо», – решаю я. Именно этого я и хочу: самую малость завоевать ее. Возможно, отвезти ее домой будет неправильно, но, если у меня получится к концу вечера заставить ее испытать сожаление о том, что мы не поехали ко мне, этого будет достаточно. Достаточно, чтобы утолить жажду.

Я заказываю ей джин с тоником и прошу бармена уменьшить количество алкоголя, а себе беру еще одну порцию виски. Затем возвращаюсь на террасу и испытываю облегчение, что она все еще там, задумчиво вглядывается в горизонт, обхватив себя руками.

– Замерзла? – спрашиваю я, собираясь снять с себя пиджак и отдать ей, но она отмахивается от меня.

– Все нормально. – Девушка забирает у меня свой коктейль, делает небольшой глоток и морщится. – А тут вообще есть джин?

– Ты молодая, – отвечаю я не без легкого раздражения. – У тебя низкая переносимость алкоголя.

– А ты такой заботливый по отношению ко всем женщинам, которых встречаешь? – интересуется она. – Или я особенная?

– Ты определенно особенная, – произношу я со всем обаянием и щегольством, которые накопил за многие годы, для пущей убедительности сверкая ямочкой на щеке, после чего она смеется надо мной.

Снова.

– Это совершенно безнадежно? – вздыхаю я.

– Что совершенно безнадежно?

Делаю глоток виски и смотрю на нее щенячьим взглядом.

– Понравиться тебе.

Она подносит свой коктейль к губам, чтобы скрыть улыбку.

– Думаю, ты мне вполне нравишься. Но тебе необязательно изображать передо мной очаровательного парня.

– И так, что же тебя цепляет?

На мгновение она задумывается, а ветерок играет с кончиками ее волос, заставляя их колыхаться и танцевать. И это странное чувство снова сжимает мою грудь, как будто ее развевающиеся от ветра волосы накладывают на меня своего рода заклинание, которое вызывает воспоминания о витражах и произносимых шепотом молитвах.

– Мне нравится честность, – решает она вслух. – Попробуй быть честным парнем.

– Хм, – размышляю я, постукивая пальцем по стакану с виски. – Честный парень. Не уверен, что это такая уж хорошая идея.

– Это единственное, что меня цепляет, – предупреждает она, и ее лицо озаряет озорная улыбка. – Мне нужна полная честность.

– Вот что я тебе скажу: я буду с тобой честен при условии, что ты тоже будешь со мной откровенна.

Она протягивает руку.

– Договорились.

Я пожимаю ее ладонь, теплую и мягкую, и касаюсь кончиками пальцев пульса на ее запястье, с удовлетворением заметив, как по ее телу пробегает легкая дрожь.

– Ты начинаешь, – говорит она, одергивая руку и прищурившись, смотрит на меня. – И никакого обмана.

– Обманывать? Кто, я? – Прижимаю руку к сердцу, словно ошеломлен ее обвинением, хотя на самом деле мне давно не было так весело. – Да никогда!

– Хорошо. Потому что это получится только в том случае, если ты действительно будешь честен. Не стоит кормить меня дурацкими подкатами о том, какая я красивая и как сильно ты хочешь узнать меня получше.

Я все еще прижимаю руку к груди и опускаю голову в притворном поражении.

– Ты меня подловила. – Потому что именно это я и собирался сказать, что технически не было бы обманом. – Хотя это тоже правда, – добавляю я, подняв на нее глаза.

Девушка отмахивается, как бы говоря «да-да-да», и снова вопросительно выгибает бровь.

– Скажи что-нибудь такое, что не сказал бы ни одной девушке, которую хотел затащить в постель.

– Ладно, – отвечаю я и ставлю стакан на выступ рядом с нами. – Я считаю тебя не просто красивой, а необычайно великолепной, и ты не поддаешься моему обаянию, что вызывает во мне неистовое желание приложить все усилия, чтобы произвести на тебя впечатление. Я хочу покорить тебя своим ртом… – Делаю шаг к ней, держа руки в карманах, чтобы она видела, что я не собираюсь прикасаться к ней. – И впечатлить тебя своими пальцами…

Еще один шаг вперед, и она поднимает голову, чтобы видеть мое лицо, ее рот приоткрыт, а глаза широко распахнуты. Вижу, как бьется пульс на ее шее, как быстро поднимается и опускается грудь. Замечаю тугие бугорки сосков, упирающиеся в шелковое платье.

– … И всеми остальными частями своего тела.

Мы стоим так близко, что мои ботинки задевают подол ее платья, но я замираю на месте, не касаясь, не прижимаясь, только мои слова и сексуальное напряжение потрескивает между нами.

– И я правда хочу узнать тебя поближе. Хочу узнать, кричишь ты или стонешь, когда кончаешь, хочу выяснить, что ты предпочитаешь – мой рот или мои пальцы, хочу узнать, как тебе больше нравится – глубоко и медленно или быстро и жестко.

Она сглатывает, изучая меня нетерпеливым, немного ошеломленным взглядом.

– Ты так соблазнительна в этом платье, что мне хочется прижаться своим членом между твоих бедер. Я хочу узнать, достаточно ли ты чувствительна и смогу ли довести тебя до оргазма через шелк, хочу посмотреть, смогу ли ласкать тебя языком через ткань. – Я понижаю голос. – Хочу попробовать тебя на вкус. И мое желание настолько сильно, что одна только мысль об этом безумно возбуждает меня. Хочу увидеть, как твоя маленькая киска раскрывается, когда я раздвигаю ее пальцами, хочу узнать, станет ли твой клитор тугим и набухшим от моих ласк. Хочу, чтобы ты почувствовала, как мой нос упирается в тебя, пока я лакомлюсь тобой спереди… и сзади.

Ее глаза становятся огромными, медно-карие круги обрамляют расширившиеся черные омуты зрачков.

– Такое… такое возможно?

Я слегка наклоняю голову.

– Что возможно?

Она опускает взгляд и переступает с ноги на ногу.

– Э… Ласки языком. Сзади.

Господи. Она молода, конечно, но не настолько же? В двадцать один уже можно было бы найти себе по крайней мере одного парня, который был бы неплохим любовником. И, бог ты мой, что тогда можно говорить обо мне, если это неожиданное откровение невинности так меня заводит? Что она не знает?.. Я мог бы стать первым, кто покажет ей… Мой член упирается в ширинку брюк, словно готов разорвать ее по швам, а кожа становится горячей и зудящей от напряжения. Я отчаянно жажду изведать атласную текстуру ее потаенного местечка, испробовать ее вкус и, чтобы утихомирить бушующую внутри меня бурю, провожу языком по своим зубам.

Она зачарованно следит за моим ртом. А я наблюдаю, как она наблюдает за мной.

– Да, – хрипло отвечаю я. – Да, такое возможно.

– Я, э… – говорит она, и даже при рассеянном свете, я вижу, как румянец окрашивает теплый оттенок ее кожи в нежно-розовый цвет. – Я не знала.

«Я могу показать тебе, – хочу сказать я. – Позволь мне отвести тебя на безлюдный балкон. Позволь показать тебе, как опереться руками о перила и подставить мне свою попку. Позволь показать тебе, как именно мужчина ласкает женщину ртом сзади».

Но вместо этих слов я слегка опускаю голову, ровно настолько, чтобы ее губы приоткрылись еще больше, и шепчу:

– Твоя очередь.

Розовый румянец становится более заметным, разливаясь по нежной коже вдоль ключиц и вверх по шее.

– Моя очередь? – переспрашивает она, затаив дыхание.

– Быть честной. Помнишь?

– А, – моргая, выдыхает она, – точно. Честность.

– Никакого обмана, – напоминаю ей. – Я был честен с тобой.

– Да, – соглашается она, кивая, и ее взгляд снова опускается на мои губы. – Ты был со мной откровенен.

Я даю ей минутку, хотя мне безумно хочется прижать ее к тросу и потереться своей ноющей эрекцией о шелковое платье, облегающее ее фигуру, уткнуться лицом в ее шею и обхватить губами чувствительную кожу, пока задираю ее подол и прижимаю ладонь к ее горячему холмику.

– Хорошо. Честность. – Она делает глубокий вдох и пристально смотрит мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – подтверждает она. В ее голосе слышится едва уловимая бравада, и мне это не нравится. Я имею в виду, что почти готов упасть на колени и умолять ее позволить мне увидеть ее киску, но моя совесть хочет, чтобы она была полностью готова и уверена. Не хочу, чтобы она притворялась храброй ради поцелуя… Я вообще не хочу, чтобы ей требовалась храбрость. Забираю у нее из рук бокал и ставлю его на выступ рядом со своим виски, затем протягиваю ей руку.

Она выглядит растерянной.

– Ты не поцелуешь меня? Я думала… после всего, что ты сказал…

– Я очень сильно хочу тебя поцеловать. Но «прямо сейчас» может продолжаться столько, сколько мы захотим, верно? Возможно, это будет в следующие десять минут, может в следующие двадцать. Как бы долго это не продолжалось, я не хочу торопиться. Что, если это единственный поцелуй, который я получу от тебя? Я не хочу торопить события. Хочу насладиться этим.

– Насладиться этим, – повторяет она. А затем, расслабившись, кивает. – Мне это нравится.

Она принимает мою руку, и я веду ее вглубь террасы, где установлен шатер с танцевальной площадкой для гостей, желающих выпить и потанцевать после благотворительного ужина. Но сейчас тут почти никого нет, только одинокий официант разносит подносы с бокалами для шампанского, а из динамиков вылетают звуки секстета, играющего в вестибюле.

– Может, сначала потанцуем? – спрашиваю я.

Она оглядывает шатер, и часть ее прежней уверенности возвращается.

– Ты уверен, что хорошо танцуешь?

– Я превосходно танцую, – отвечаю уязвленно. – Я, наверное, лучший танцор во всем мире.

– Докажи, – подначивает она, и я принимаю вызов. Я делаю то, чего жаждал с тех пор, как увидел ее, и провожу рукой по изгибу ее талии, касаясь соблазнительных ямочек на пояснице и борясь с желанием опустить руку еще ниже. Затем притягиваю ближе к себе, крепче сжимая ее руку в своей руке.

Девушка снова дрожит, а я улыбаюсь.

Мне требуется совсем немного времени, чтобы найти ритм и закружить нас в простом тустепе. Я неплохой танцор (одна из моих двоюродных сестер потребовала, чтобы все мальчики семьи Белл взяли уроки танцев перед ее свадьбой, и мне удалось извлечь некоторую пользу из этого изнурительного опыта для подобных мероприятий), и меня радует, что красивая женщина в моих объятиях выглядит достаточно впечатленной мной.

– Ты неплохо танцуешь, – признает она. Пока мы скользим по безлюдному танцполу, а вокруг нас сверкают огни города и весело стрекочут цикады, она встречается со мной взглядом, который я не могу прочесть. Он кажется таким многозначительным, полным тайных знаний и опыта, и я почти слышу в глубине своего сознания церковные песнопения, ощущаю на языке сладкий вкус залежалых причастных облаток.

– Да и ты ничего, – отвечаю я, но это пустые, ничего не значащие слова, которые заполняют тишину, потому что воздух уже наполнен каким-то напряжением, безымянным и древним, и мои сердце и душа откликаются с таким страстным пылом, которого я не испытывал уже много лет. И это пугает. Пугает и будоражит, а затем она перемещает руку с моего плеча на затылок робко и одновременно решительно, и это кажется важным, восхитительным. У меня возникает ощущение, что мое тело вот-вот взорвется от вожделения, желания защитить и абсолютного таинства того, что я чувствую прямо сейчас.

– Как тебя зовут? – шепотом спрашиваю я. Мне нужно знать ее имя, потому что не думаю, что смогу уйти сегодня вечером, не выяснив это.

Не думаю, что вообще смогу уйти.

Но мой вопрос заставляет ее напрячься, и внезапно она снова становится настороженной, словно воздвигает между нами невидимые преграды.

– Я собираюсь его поменять, – загадочно отвечает она.

– Ты собираешься изменить свое имя? – спрашиваю я. – Типа… по программе защиты свидетелей или что-то в этом роде?

Мои слова вызывают у нее смех.

– Нет. Это для работы.

– Работы? А ты вообще колледж закончила?

– Я на последнем курсе. Но, – продолжает она строгим тоном, – знаешь, девушка может учиться и работать одновременно.

– Но работа, ради которой тебе нужно изменить свое имя? – Я внимательно изучаю ее лицо. – Ты уверена, что это не для программы по защите свидетелей? Прямо на сто процентов уверена?

– Да, – отвечает она. – Просто это не совсем обычная работа.

– А ты расскажешь мне об этой работе?

Она наклоняет голову, размышляя.

– Нет, – решает она вслух. – По крайне мере, не прямо сейчас.

– Так нечестно, – упрекаю я. – Это похоже на приманку, и ты знаешь об этом. К тому же я до сих пор не знаю, как тебя зовут.

– Мэри, – отвечает она через мгновение. – Можешь звать меня Мэри.

Я бросаю на нее скептический взгляд.

– Звучит неправдоподобно.

Она пожимает плечами и легонько сжимает пальцы на моем затылке, ощущение настолько приятное, что мне хочется замурлыкать. Я спал со многими женщинами, великолепными и опытными, бывало более чем с одной за раз, но по какой-то причине, когда Мэри играет с короткими волосами у меня на затылке, я испытываю более сильные, более волнующие эмоции, чем когда-либо раньше. Притягиваю ее немного ближе, когда начинает играть мелодичная меланхоличная песня, а цикады стрекочут в такт со струнами, как будто сами пригласили себя в секстет. Их громкое стрекотание такое успокаивающе и до боли знакомое.

– Я уже много лет так не танцевала, – признается Мэри, когда мы непринужденно кружимся по танцполу.

– Ты слишком молода, а говоришь так, будто прожила долгую жизнь, – говорю ей. Она одаривает меня грустной улыбкой.

– Это правда.

– Что ты уже много лет так не танцевала или что слишком молода для таких слов?

– И то и другое, – отвечает она все с той же грустной улыбкой. – И то и другое правда.

Я слегка кружу ее на месте, подталкиваемый эгоистичным желанием увидеть, как подол платья колышется и шелк облегает ее тело. При виде этой картины мне приходится подавить рвущееся из груди рычание. Господи, эти бедра. Эта талия. Эта маленькая упругая грудь, скрытая лишь тонкой тканью. Она отлично поместится в ладони. Я притягиваю Мэри к себе, медленно скользя рукой по ее спине и подразнивая, касаюсь обнаженной кожи вдоль бретелек.

Она вздрагивает от моего прикосновения, ее губы приоткрываются, а веки тяжелеют. Я замедляюсь, отпуская ее руку, чтобы провести кончиками пальцев вдоль ее подбородка.

– Мэри, – бормочу я.

– Шон, – выдыхает она и произносит мое имя так, словно ждала этого момента: без колебаний, без опасений, без обычной неловкости, которую испытывает человек при знакомстве. И звук моего имени на ее губах пробуждает глубокую, пьянящую потребность, что-то знакомое и одновременно незнакомое, подобно молитве, читаемой на неведомом языке в религиозном экстазе.

– Ты все еще хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – спрашиваю тихим голосом. Теперь она кажется готовой – на лице ни капли страха, но я хочу убедиться, что она жаждет этого так же сильно, как и я, хочу, чтобы она сгорала от желания прикоснуться к моим губам.

Она моргает, глядя на меня, ее глаза сверкают от возбуждения, и когда я провожу пальцем по ее пухлой верхней губе, Мэри снова вздрагивает.

– Я хочу этого, – шепчет она. – Поцелуй меня.

Наклоняю голову и обнимаю ее крепче, всем телом ощущая ее упругие соблазнительные изгибы, и только собираюсь заменить палец губами, попробовать, наконец, ее на вкус и целовать до головокружения… как по воздуху разносится резкая приглушенная мелодия поп-музыки.

И тут вдруг из моего кармана начинает петь Кеша. (Да, мне нравится Кеша. А кому нет? Она классная.)

– Э-э-э, – произносит Мэри.

– Черт, – матерюсь я, отстраняясь от Мэри, чтобы нащупать свой телефон, и отхожу в сторону, когда мне наконец удается ответить на звонок и поднести телефон к уху.

– Шон, – раздается из динамика голос моего отца. – Мы в отделении неотложной помощи.

Я нетерпеливо встряхиваю рукой, чтобы отодвинуть манжету рубашки с часов и посмотреть время.

– В медицинском центре университета Канзаса?

– Да.

– Я вижу отсюда больницу. Буду через десять минут.

– Хорошо, – говорит папа. – Будь осторожен на дороге… Я имею в виду, лишние пять минут ничего не изменят…

Он замолкает в растерянности. Я знаю, что он чувствует. Мне отлично знакомо это состояние, когда в голове туман и ты не можешь ясно мыслить, испытав выброс адреналина, пока торопишься доставить близкого человека в больницу.

Я вешаю трубку и оглядываюсь на Мэри, которая покусывает нижнюю губу, озабоченно нахмурив брови.

– Все в порядке? – интересуется она.

Я провожу рукой по лицу, внезапно чувствуя себя жутко уставшим.

– Э-э-э, на самом деле нет. Мне нужно идти.

– Ясно. – Но даже при том, что она кажется разочарованной, Мэри не выглядит раздраженной из-за моего поспешного ухода, как это сделали бы некоторые женщины. Во всяком случае, выражение ее лица… ну, оно доброе. Ее взгляд нежный и обеспокоенный, а уголки губ слегка опущены вниз, и я всегда буду сожалеть, что не смог прогнать поцелуем эту печаль с ее лица.

– Будь ты постарше, я бы попросил твой номер телефона, – шепчу я. – Я бы непременно закончил начатое.

– Мы бы не смогли, – отвечает она, отводя взгляд. На ее юном лице мелькает какая-то уязвимость, и, черт возьми, это заводит меня еще больше, вызывает необычайно сильную потребность защитить ее. – Это своего рода моя последняя вечеринка, – поясняет она. – Во всяком случае, на какое-то время.

Последняя вечеринка? А потом я вспоминаю, что сейчас август, что она студентка и похожа на женщину, которая серьезно относится к учебе.

– Конечно. Скоро начнется учебный семестр.

Она открывает рот, будто собираясь что-то сказать, возможно, поправить меня, но потом сжимает губы и вместо этого кивает.

Я беру ее руку и подношу тыльную сторону к своим губам. Было бы неправильно поцеловать ее по-настоящему, а потом броситься прочь, даже мне такой поступок кажется слишком подлым, но тут я не могу устоять. Шелковистое прикосновение ее кожи к моим губам, запах чего-то легкого и цветочного. Может быть, розы.

Черт.

Проклятье.

Внезапно я понимаю, что, возможно, вижу эту женщину в последний раз, но она единственная, с кем бы я хотел встретиться еще, а такого раньше со мной не случалось. Однако я ничего не могу сделать. Она слишком молода, к тому же не дает мне никакой возможности связаться с ней, и я должен убираться отсюда к чертовой матери и ехать в больницу.

С большой неохотой отпускаю ее руку и делаю шаг назад.

– Мэри, было приятно познакомиться.

На ее лице мелькают противоречивые чувства, когда она произносит:

– Мне тоже было приятно с тобой познакомиться, Шон.

Поворачиваюсь, чувствуя, как что-то сжимается у меня в груди, как будто наши тела соединены невидимыми нитями, умоляя меня вернуться назад, но мои разум и сердце уже на пути в больницу, в отделение неотложной помощи, которое я слишком хорошо знаю.

– Что бы там ни было, – кричит мне вдогонку Мэри, – я буду молиться за тебя.

Оглядываюсь через плечо – она одна на танцполе в окружении городских огней, окутанная шелком, а на ее лице интригующее сочетание мудрости и молодости, уверенности и уязвимости. Запоминаю каждую ее черточку и изгиб, а потом говорю:

– Спасибо. – И оставляю ее наедине со сверкающими огнями и неугомонными цикадами.

Уходя, не говорю того, что на самом деле хочу сказать, но думаю об этом всю дорогу до парковки и с горечью повторяю про себя эти слова, пока мчусь в больницу:

«Не утруждай себя этой хренью с молитвами, Мэри. Они все равно не помогают».

II

Раньше я верил в Бога, как и в рак. То есть я знал, что теоретически и то, и другое существовало, но эти понятия касались других людей и лично к жизни Шона Белла не имели никакого отношения.

Затем, подобно разбушевавшемуся урагану, рак налетел на мою семью, сметая и ломая все на своем пути. Из теории он превратился в ужасную реальность, более мстительную и вездесущую, чем любое божество, и наша жизнь приспособилась к его ритуалам, к причастиям леденцами с морфием и противорвотными препаратами, к аппаратам для ингаляционного наркоза и дневным телепрограммам.

Мы стали прихожанами церкви рака, и я был таким же ревностным, как и любой новообращенный, не пропускал ни одного приема врача, собирал информацию о каждом новом исследовании в данной области, использовал все свои связи в этом городе, чтобы обеспечить свою мать всем самым лучшим.

Так что, да. Теперь я верю в рак.

Но мне уже слишком поздно верить в Бога.

Заезжаю на крытую стоянку больницы, паркую «ауди», а затем бегу через двери отделения неотложной помощи, не обращая внимания на взгляды, которые бросают на меня в смокинге. Направляюсь прямо к стойке регистрации приемного отделения и понимаю – мне везет как утопленнику, потому что там сидит медсестра, с которой я трахнулся несколько недель назад во время последнего пребывания мамы в больнице. Маккензи, или Макайла, или Маккенна, или что-то в этом роде. Когда она замечает меня, ее губы кривятся в горькой усмешке, и я чувствую, что у меня неприятности.

– Неужто сам Шон Белл пожаловал, – говорит она, поднимая голову и прищуриваясь. Я так рад, что между нами стеклянный барьер, иначе, думаю, мне грозила бы реальная травма. Для меня эта интрижка была своего рода разрядкой, в которой я отчаянно нуждался во время долгих часов, проведенных в зале ожидания, кратковременным отвлечением с красивым доступным телом. Но после того, как она дала мне свой номер телефона и свой график, стало ясно, что девушка посчитала это чем-то большим.

– Привет, моя мама здесь, и мне нужно ее увидеть. Кэролин Белл, думаю, что она поступила не так давно.

Медсестра с именем на букву «М» медленно, с явным презрением моргает, а затем еще медленнее поворачивается к экрану своего компьютера. Щелк – раздражающее нажатие пальцем на мышь. Щелк. Щелк.

Черт бы ее побрал.

Черт возьми. Двигаясь еще медленнее, она превратится в картину или статую. Разве нет какого-то долбаного правила, согласно которому медсестры должны выполнять свою работу, даже если это касается бывших любовников? Наверняка она нарушает какую-то клятву медсестры? На краткий миг у меня возникает мысль включить Шона Белла на всю катушку и либо очаровать ее, либо пригрозить, чтобы добиться желаемого, но и то и другое требует чертовски много времени, которого у меня нет.

– Слушай, прости, что не позвонил, – говорю я. Она даже не смотрит на меня.

– Ага.

Ла-а-а-адно. Я чувствую жуткое напряжение во всем теле от желания поскорее добраться до мамы, сердце все еще сжимается от воспоминаний о девушке, притворяющейся, что ее зовут Мэри, а теперь еще эта стервозная медсестра встала на моем пути. И именно поэтому я избегал любовных перипетий всю свою гребаную жизнь. Чувства и секс не сочетаются, и Маккензи/Макайла/Маккенна – живое доказательство моей теории.

«Честность, – раздается голос Мэри в моих воспоминаниях. – Попробуй быть честным парнем».

Я тяжело вздыхаю, понимая, что мне нужно как-то исправить возникшую ситуацию.«Мама важнее твоей гордости, ублюдок. Просто извинись по-настоящему, чтобы увидеть ее».

– Слушай, – говорю я, наклоняясь вперед, чтобы понизить голос и избавить остальных посетителей в зале ожидания от моего унижения. – Ты права. Я поступил нечестно, взяв твой номер телефона, когда не собирался звонить, и с моей стороны было подло трахнуть тебя, не дав понять, что я хотел лишь перепихнуться. Ты заслуживала лучшего, и мне жаль.

Нельзя сказать, что медсестра сразу добреет, но щелканье мышкой ускоряется, и, наконец, она поднимает на меня глаза.

– Комната тринадцать, – говорит она, и злоба в ее голосе теперь немного ослабла. – Через эти двери и налево.

– Спасибо, – благодарю я.

– И на всякий случай, – говорит она, все еще глядя на меня, – ты обращаешься с женщинами как с дерьмом. Если в тебе осталась хоть капля порядочности, избавь следующую женщину, которую встретишь, от этой головной боли.

– Приму это к сведению, – вру я, а затем направляюсь в мамину палату. Мои ботинки отбрасывают на стены отблески дешевых больничных лампочек.

* * *

Два часа спустя стою в приемной хирургического отделения с прижатым к уху телефоном. Я один, потому что отправил отца домой забрать кое-какие вещи для мамы, и, слава богу, он послушал меня.

Первый урок катехизиса церкви рака? Ты должен дать папе какое-нибудь занятие. Ожидание, мучительная неопределенность, часы ничегонеделания – все это только усиливает его страх и беспокойство, и в конце концов он впадает в удручающее состояние и никому не может помочь. Но пока он чувствует себя полезным, с ним все в порядке. И он не напрягает нас с мамой.

Второй урок из катехизиса: текстовые сообщения – священны. Разобравшись с отцом, я отправил в семейный чат обновленную информацию и теперь нахожусь в комнате ожидания и разговариваю со своим братом Тайлером.

– Я думал, они уже устранили непроходимость кишечника, – говорит он усталым голосом. Смотрю на часы – на восточном побережье почти полночь, и, зная своего брата и его жену Поппи, я уверен, что они весь вечер трахались как кролики.

Счастливчики.

– Несколько недель назад это была лишь частичная непроходимость, – объясняю я, а затем потираю лоб тыльной стороной ладони, потому что иногда мне кажется, что вся моя жизнь свелась к тому, чтобы рассказывать и пересказывать эти сжатые медицинские объяснения. – Они просто держали ее на стационаре, чтобы исключить обезвоживание и поддерживать удовлетворительное состояние. Они полагали, что все само собой пройдет.

– Что ж, очевидно, что не прошло, – нетерпеливо возражает Тайлер, и, хотя я с ним согласен, я едва сдерживаю прилив собственного раздражения. Потому что его, мать твою, здесь нет. Он где-то в стране Лиги плюща публикует мемуары-бестселлеры и трахает свою сексуальную женушку. И ему не пришлось тратить последние восемь месяцев на то, чтобы выслушивать докторов, вести переговоры со страховыми компаниями и учиться промывать центральные венозные катетеры. Именно я занимался этим. Я единственный, кто принял на себя основную тяжесть маминой болезни и папиного стресса, потому что Тайлер слишком далеко, Райан слишком молод, Эйден слишком безответственный, а Лиззи – мертва.

Проклятье.

На мгновение слезы обжигают глаза, и меня это бесит. Ненавижу это чувство бессилия, угрызения совести и растерянность, которые испытываю, и я борюсь с ними. Я не смог спасти Лиззи, но могу спасти маму и, черт возьми, сделаю именно так.

– Врачи думают, что, возможно, ей стало хуже или что это осложнение после лучевой терапии, которой она подверглась два дня назад, – говорю я, взяв себя в руки. – У нее полная непроходимость кишечника, поэтому сейчас ей делают операцию, и, как бы там ни было, они настроены чрезвычайно оптимистично.

Тайлер тяжело вздыхает.

– Я должен вернуться домой.

Как всегда, это вопрос на миллион долларов. Что, если сейчас для этого самое подходящее время? Что, если в этот раз все выйдет из-под контроля и превратится в неутешительную неизбежность? Тайлеру было всего семнадцать, когда он нашел тело нашей сестры висящим в гараже, и я понимал, что это оставило в его душе такой же глубокий след, как и у нас всех, – может быть, даже больше, – а потом он много лет служил ложному, несуществующему богу в какой-то бессмысленной игре искупления грехов. Я не сомневаюсь, что мысль о том, что он пропустит последние мгновения жизни мамы, будет преследовать его даже больше, чем то, что он не смог остановить Лиззи, просто потому, что с Лиззи невозможно было предугадать, что произойдет. Но что касается мамы, неизбежность ее смерти становится яснее с каждым днем. Мы все понимаем, что должно произойти.

«Прекрати, – приказываю себе с некоторым раздражением. – Черт побери, нет ничего неизбежного».

Ничего.

– Я понимаю, если ты хочешь приехать домой, чтобы повидаться с ней, но на этот раз с ней все будет в порядке. Это всего лишь лапароскопия, и она закончится в любую минуту.

Тайлер на мгновение замолкает, и я знаю, что он делает, знаю, как легко его мысли возвращаются к таким вещам, как чувство вины и стыд.

– Послушай, Динь-Динь, – добавляю я, зная, что это прозвище бесит его, – никто не винит тебя за то, что твоя жизнь теперь в другом штате. Мама очень гордится тем, чем ты там занимаешься…

– Я пишу книги, – сухо вставляет Тайлер.

– … И чем бы там Поппи ни занималась на Манхэттене…

– Некоммерческая организация в области искусства. Ты вообще слушаешь меня, когда я говорю?

– Конечно же, нет. Так что не надо испытывать чувство вины за то, что не приезжаешь, ладно? Честно говоря, если бы я считал, что тебе пора тут появиться, я бы сам купил тебе билет. Но еще не время.

– Меня беспокоит то, что ты не сможешь признаться самому себе, когда придет время, – осторожно говорит Тайлер. – И уж тем более сказать мне.

– Что, черт возьми, это должно означать?

Молчание, и я знаю, что Тайлер обдумывает свои слова, что бесит меня еще больше.

– Не надо со мной осторожничать, – огрызаюсь я. – Просто скажи все, что ты хочешь сказать.

– Ладно, – отвечает он, и мне немного приятно слышать, что я тоже заставляю его вспылить. – Мне кажется, ты еще не смирился с тем фактом, что мама скоро умрет.

– Мелкий, все рано или поздно умрут. Или ты забыл, что значит быть священником?

– Шон, я серьезно. Знаю, ты думаешь, что все сводится к тому, чтобы иметь лучших врачей, лучшее лечение – больше денег, – но все это может ничего не изменить. Ты ведь понимаешь это? Что ты не можешь контролировать то, что произойдет в будущем?

Я не отвечаю. Не могу. Я так сильно сжимаю телефон в руке, что чувствую, как края экрана впиваются в костяшки пальцев.

– Не существует плана действий на всю жизнь или путеводителя, или некого стратегического плана, – продолжает Тайлер. – Все может идти идеально… а потом что-то происходит, и мы не в силах ничего изменить. Ты ничего не можешь изменить. Разве ты этого не понимаешь?

– Я понимаю, что ты уже поставил крест на маме и тебя, мать твою, здесь даже нет, чтобы знать, как у нее на самом деле дела.

– Испытывать злость – это нормально, – тихо говорит Тайлер. – Как и беспомощность.

– Не надо заниматься со мной этим священническим дерьмом, – шиплю я, расхаживая по залу и жалея, что его здесь нет, иначе заехал бы это умнику прямо в его гребаный рот. – Тайлер, ты не мой исповедник. Ты даже больше не священник.

– Может, и нет, – спокойно отвечает он, – но я все еще твой брат. И по-прежнему люблю тебя. И Бог все еще любит тебя.

– Тогда, мать твою, ему нужно стараться усерднее.

– Шон…

– Мне пора. Я обещал Эйдену, что позвоню.

Я вешаю трубку, прежде чем Тайлер успевает ответить. Знаю, это свинство, но он первый повел себя как мудак, приплетая сюда Бога. Бога, в которого я не верю, которого ненавижу, который дозволил одному из своих священнослужителей неоднократно причинять боль моей сестре, а потом вместо того, чтобы утешить, позволил ей затянуть петлю на ее девятнадцатилетней шее, чтобы избавиться от боли. Бога, который сейчас убивает мою мать самым медленным и бесчеловечным из возможных способов.

К черту Тайлера и к черту его Бога, я не нуждаюсь в них обоих, и мама тоже.

– Мистер Белл?

Я поднимаю глаза и вижу человека в одежде медперсонала, стоящего в дверях.

– Да? – хрипло отвечаю я.

– Ваша мама сейчас в послеоперационной палате, спит, но у нее все отлично. Не хотели бы вы подняться и посидеть с ней?

– Да, конечно. – И я отправляюсь к своей матери, оставляя все наставления Тайлера и свой гнев на Бога позади, зная, что они будут ждать меня, когда я вернусь.

III

Гарри Валдман – эгоистичный жадный ублюдок, который изменяет своей жене, плюет на своих детей и регулярно выманивает у людей их кровно заработанные деньги, но он довольно приличный начальник. Пока я приношу его фирме много денег, ему все равно, чем я занимаюсь и как часто бываю в офисе, что было чрезвычайно удобно в течение последних восьми месяцев после того, как маме поставили диагноз и я стал сыном, играющим главную роль в борьбе с раком. Я по-прежнему заключаю крупные сделки и привлекаю еще более крупных клиентов, даже если в настоящее время большую часть своей работы выполняю в разных процедурных кабинетах.

Поэтому я решаю, что не будет никаких проблем, если оставлю сообщение его секретарю о том, что сегодня меня не будет в офисе, но затем мне сразу же перезванивает его секретарь Трент.

– Доброе утро, мистер Белл. – Трент, кажется, немного нервничает. – Мистер Валдман говорит, что хочет видеть вас в своем кабинете как можно скорее. Случилось что-то серьезное, и это чрезвычайная ситуация.

Я бросаю взгляд на свою мать, окруженную трубками, проводами, медицинскими мешками и экранами, которая спит беспокойным сном.

И вздыхаю.

– Моя мама сейчас в больнице. А подождать с этим нельзя?

– Не вешайте трубку, я спрошу, – отвечает Трент, поставив звонок на удержание, и я слышу звуки электронного пианино, которое играет отрывок из произведения Листа. Затем Трент возвращается. – Э-э-э, мистер Белл? Мне действительно жаль, но мистер Валдман говорит, что ему нужно немедленно с вами встретиться и что это не может ждать. Могу я сказать ему, что вы уже в пути?

– Черт, – бормочу я, проводя рукой по небритому лицу и опускаю взгляд на мятый смокинг. – Да, я уже в пути. Мне нужно заскочить домой переодеться, и я сразу же приеду.

– Хорошо, сэр. Я дам ему знать.

Твою же мать.

Вешаю трубку и встаю, не желая оставлять маму одну. Я заставил отца пойти на работу (он менеджер склада в небольшой сантехнической компании, и его начальнику не очень-то нравится, когда папа пропускает работу по любой причине, даже из-за больной жены), а Райан уже в Лоуренсе, обустраивается в своей новой «берлоге» за пределами студенческого городка. Эйден на работе. И Тайлера здесь явно нет.

Я целую маму в прохладный лоб, она ворочается, но не просыпается. Затем нахожу медсестру и объясняю, что мне нужно уехать на работу, но чтобы она звонила мне при малейших проблемах, а затем оставляю ей номера всех людей, которых могу вспомнить, если она не сможет мне дозвониться. Хотя она сможет до меня дозвониться: я уверен, Валдман поймет, если мне придется смыться с нашей встречи.

Наверняка уверен.

Скорее, наполовину уверен.

Проклятье, может быть, я вообще не уверен. Обдумываю это, садясь в машину, и мчусь обратно к себе домой, беспокойно постукивая пальцами по рулю. На самом деле это первый раз, когда забота о маме помешала моей работе, и должен признать, даже зная, что Валдман мудак, я удивлен, что он все же настоял на моем появлении. Трент сказал, что это чрезвычайная ситуация, но какая, черт возьми, чрезвычайная ситуация с инвестициями важнее хирургической операции моей мамы?

И тут я чувствую себя идиотом, потому что, задавая себе подобные вопросы, я не заработал бы всех денег, которые есть у меня сейчас. Я всегда ставил работу превыше всего, по крайней мере, до болезни мамы. И даже после сделал все возможное, чтобы отдать этой фирме всего себя между поездками на химиотерапию и походами в аптеку. Если Валдман говорит, что это чрезвычайная ситуация, то я, мать твою, верю ему, и мне нужно все исправить, что бы там ни случилось.

Но, господи, серьезно. Что бы это могло быть?

Добираюсь до дома, принимаю самый быстрый в жизни душ и надеваю чистый костюм, не потрудившись побриться. Ничего страшного, потому что у меня все равно нет встреч с клиентами сегодня, хотя непривычное ощущение щетины, царапающей ткань воротничка чистой рубашки, отвлекает. Чувствую себя неопрятным, и когда смотрю в зеркало, проверяя, что галстук завязан ровно, едва узнаю мрачного, заросшего мужчину в своем отражении.

Что ж, с этим ничего не поделаешь. У меня была безумно долгая ночь, и не из приятных… за исключением тех мгновений с Мэри, потому что я мог бы провести с ней тысячу долгих ночей.

А это значит, что мне прямая дорога в ад.

Тридцатишестилетние мужчины вроде меня не имеют морального права желать студентку колледжа. Испытывать желание лизать и ласкать ее киску до тех пор, пока она не станет влажной и не начнет постанывать, раздвинуть ей ноги и овладеть ею. Трахать ее до тех пор, пока она не кончит подо мной столько раз, что забудет свое имя – и фальшивое тоже. И теперь у меня стояк, отлично, просто, мать твою, замечательно.

Бросаю все свое барахло в кожаную сумку-портфель и выбегаю за дверь, чтобы встретиться со своим босом, невзирая на возбужденный член. Видит бог, он все равно скукожится, как только я доберусь до его кабинета.

* * *

Щеки Валдмана «украшает» купероз, словно красные паутинки, и я ловлю себя на том, что, пока он говорит, не свожу глаз с крошечных лопнувших капилляров и сосудиков, задаваясь вопросом, все ли богатые белые парни в конечном итоге страдают подагрой и краснеют от выпивки и что мне нужно сделать, чтобы самому не выглядеть так, как Генрих VIII. Наверное, перестать пить, хотя я ем много капусты, и мне кажется, что это должно иметь какое-то влияние.

Он не перестает ругаться с тех пор, как я вошел и сел несколько минут назад, и я до сих пор не имею понятия, в чем дело.

– …Облажались, Шон, мы облажались, и мне уже позвонили два клиента, жалуясь на негативный пиар, который отражается на них самих. И новости… Господи, ты не поверишь, эти стервятники, они обзванивают всех, не связанных с этим делом, даже гребаных стажеров.

С трудом отрываю взгляд от его щек.

– Если вы скажете мне, что случилось, я все исправлю. Обещаю.

Валдман тяжело опускается в кресло и тянется к бару в виде глобуса, который стоит рядом с его столом.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он, уже шаря в поисках стакана и графина с виски.

Я незаметно бросаю взгляд на часы. Сейчас только начало десятого.

– Спасибо, нет, – осторожно отказываюсь я. – Теперь, сэр, о том, что произошло…

– Да, верно, – бормочет он, делая глоток, и затем ставит графин с виски на стол между нами. – Сделка с Киганом.

Честно говоря, я в замешательстве.

– Сделка с Киганом, сэр?

Валдман моргает, глядя на меня воспаленными глазами, делает еще глоток и ждет, что я что-нибудь скажу.

Но что тут можно сказать?

– Каждая редакция этой сделки проходила юридическую проверку по крайней мере дважды, – говорю я, ломая голову и пытаясь вспомнить какие-либо потенциальные подводные камни, из-за которых Валдмана мог хватить удар. Но ничего не было, серьезно. Ничего. Это хорошая сделка, мы подготовились к любому непредвиденному обстоятельству, изучили каждый пункт договора, каждый код города и торговый налог скрупулезно отражены и указаны в соглашении. – Да, нам пришлось получить специальное одобрение от городского совета, но все прошло лучше и проще, чем мы вообще предполагали. А после того, как юристы Кигана прошерстили все документы по сделке, наша юридическая служба проверила все в последний раз. Там и близко нет ничего незаконного или неэтичного, я вам обещаю, сэр.

Валдман хмыкает.

– Незаконного, может, и нет. А вот неэтичного? Ты в этом уверен?

Я пристально смотрю на него. Знаю, я измотан из-за нехватки сна и стресса, выжат как лимон за последние четыре недели поздних ночей и ранних подъемов, пока старался подписать это соглашение, но моя голова всегда работала лучше всего в таких стрессовых условиях, и поэтому чувствую, что сейчас нахожусь в тупике. Поймите меня правильно, я первым признаю, что в прошлом заключал несколько сделок, которые раздвигали некоторые моральные границы, – в конце концов, лучшие деньги делаются на границах морали, – но в сделке с Киганом на это не было и намека. Ничего гнусного или подозрительного. Лишь несколько старых кирпичных зданий, которые будут превращены в новые центры получения прибыли. Черт возьми, даже как городской житель я думаю, что это хорошая сделка.

Валдман наконец понимает, что я, и правда, понятия не имею, на что он намекает, и раздраженно ставит свой стакан на стол.

– Продавец недвижимости – Эрнест Или? Он когда-нибудь упоминал что-то об аренде? Об арендаторах?

Простой вопрос.

– Ни разу, – уверенно отвечаю я. – И мы проверили все соглашения, зарегистрированные по этим трем зданиям за последние сорок лет. Никаких постоянных договоров аренды, никаких залогов в пользу третьих лиц, никакого неожиданного дерьма с историческим реестром. Это чистая собственность, сэр, даю слово.

– Ты ошибаешься, – говорит мне мой босс. – Потому что есть договор аренды и есть арендаторы.

Я качаю головой.

– Нет, мы проверили…

– Либо Или солгал тебе, сынок, либо он просто забыл, потому что это было неофициальное соглашение, заключенное двадцать лет назад.

– Если оно не было обнародовано…

– Меня сейчас не волнует долбаное раскрытие информации, – возражает Валдман. – Меня заботит то, что гребаные газеты дышат мне в затылок.

– Простите, сэр, я все еще не понимаю, почему прессе есть дело до каких-то случайных арендаторов…

– Монахини, Шон, – перебивает меня Валдман. – Это проклятые монахини.

Из всего, что он мог бы сказать, слово «монахини», пожалуй, находилось в самом конце моего списка возможных вариантов, и я все еще спрашиваю себя, правильно ли я его расслышал, когда он продолжает.

– Они организовали там приют и бесплатную кухню и в прошлом году использовали это место для размещения жертв торговли людьми.

Монахини. Приют.

Жертвы торговли людьми. Я моргаю.

И снова моргаю. Потому что это хреново.

– Старина Эрнест Или много лет не мог продать эти здания, поэтому сдал их в аренду монахиням за один доллар в год, чтобы списать налоги.

– Один доллар в год, – повторяю я.

Черт, это очень хреново.

Валдман смотрит на меня оценивающим взглядом и делает глоток виски.

– Я вижу, ты наконец-то осознал масштабы этой гребаной проблемы.

О, да, и дело в том, что сейчас не имеет значения, насколько законна и честна сама сделка. Потому что история такова: застройщик из другого штата выгоняет группу милых, добропорядочных монахинь из дома, где они творят добро. История заключается в том, что место благотворительности будет снесено и превращено в храм потребительства и алчности. История в том, что эти старушки-монахини – проклятье, я прямо сейчас вижу их в новостях, с маленькими платочками и очаровательными морщинистыми личиками – просто хотят накормить и одеть бедных, а большие плохие миллионеры обижают их и нуждающихся горожан, просто чтобы быстро заработать.

Продолжить чтение