Графиня фон Мален

Глава 1

Он со своим отрядом вышел следом за кавалерийским разъездом, который поехал сторожить дорогу на востоке. Старались идти тихо, много фонарей не использовали. Так и добрались до того леса, в котором погибла третья рота.

Только тут зажгли другие фонари и вошли в него. Не первый раз он чувствовал этот запах. Тяжёлый, едкий запах, запах большого количества пролитой крови. Что ни шаг, то мертвец. Всё засеяно мертвыми людьми. Каждого мёртвого переворачивали, смотрели, вдруг это капитан. Волков и сам не брезговал, заглядывал мертвым своим людям в серые лица. Доспехи хорошие, комплекция совпадает, обувь не разглядеть, кавалер склоняется над мёртвым солдатом, приподнимает его голову.

– Светите, – говорит он Максимилиану, который носил за ним фонарь.

Разглядеть трудно, лицо разрублено и залито засохшей, чёрной кровью, но свалившийся шлем показывает волосы. Нет, это не храбрец Бертье. Кавалер идёт дальше. И слышит:

– Господин, господин, тут живой!

Это везение. Мужичьё раненых не оставляет. Он спешит к двум солдатам, что с фонарём склонились над человеком, у которого пробита кираса и изрублены руки.

– Живой? – спрашивает он, присаживаясь рядом и заглядывая в глаза раненого.

– Бог миловал, господин, – тихо отвечает раненый.

Кавалер поворачивается к одному из нашедших его солдат:

– Беги в лагерь к капитану Рене, пусть даст телегу.

Солдат уходит, а кавалер спрашивает у раненого:

– Ты не видал, что случилось с вашим капитаном?

– Нет, господин, – не без труда и с паузами рассказывает раненый, – я в середине колонны шёл. А господин капитан в голове ехал… Он всегда в голове колонны был.

– А откуда кавалеры появились?

– Спереди наехали, господин, – сипит раненый. – Шибко наехали… Чуть не треть колонны смяли.

– Да как же так-то? – с заметным удивлением спрашивает Волков. – Как же вы не увидели сорок рыцарей? Они, поди, в перьях все, со знамёнами.

– Я и сам не знаю, господин, – делая остановки, рассказывает раненый, – как из-под земли выросли.

– А дальше что было?

– А дальше? Дальше пехота мужицкая пошла… Уже построенная, они-то нас в лес и загнали.

– Что? И пехоту вы не видели? Её-то как можно было не заметить, их же сотни три было, четыре?

– Говорю же, господин, они… Сам не знаю, я никого не видел, и вдруг идут… Может, глаза нам чем застило… Уж не знаю.

Волков встал, вокруг него собралось не меньше полудюжины солдат. Ему не понравилось, что они слушали их разговор, если среди солдат ещё и разговоры всякие пойдут – жди беды; он говорит строго:

– Ну, что встали? Ищите капитана, ищите ещё раненых.

И сам стал искать других живых. Долго ему искать не пришлось, прибежал стрелок:

– Господин, ещё один живой. Сержант.

– Где он?

– Там, – мушкетёр махнул рукой в направлении востока.

– Дождитесь телегу и продолжайте поиски, раненого пока несите к дороге, – приказал он трём солдатам, а сам пошёл вслед за мушкетёром.

Сержант лежал почти у дороги в самом начале, у того места, где на колонну обрушились удары противника, бедолаге порубили ноги, ударили по голове так, что треснул шлем и на лицо хлынула кровь, и решили, что с него довольно. Но крепкий человек выжил.

– Лампу, – говорил Волков, – лампу сюда.

Того небольшого фонаря, что держал Максимилиан, было мало. Принесли лампу, и кавалер заглянул раненому в лицо:

– Ну, жив? Говорить можешь? – он боялся, что сержант умрёт прежде, чем расскажет ему, как было дело.

– Вода есть у вас? – хрипит раненый.

– Вода, у кого вода есть? – переговариваются солдаты.

Ни у кого воды нет. Один из стрелков бежит к реке и приносит оттуда воды в своём шлеме. Волков ждёт, встав возле раненого на колено. Того наконец напоили, и он спрашивает:

– Ты видел рыцарей до того, как они вас ударили?

– Нет… Нет, господин, – говорит раненый сержант.

– Ты же был в голове колонны, но не видел?

– Нет, не видел, господин. Жарко было, марево стояло, все устали уже. Все быстрее к реке хотели, к броду, чтобы хоть воды попить.

– А капитан ваш где был?

– Так первый ехал на коне.

«Болван Бертье. Неужели в середине колонны не мог ехать?»

– И что?

– Ну, так его рыцари и ударили первым. Они четверть нашей колонны проехали, раскидали людей как снопы, переломали людей. Потоптали.

– А капитана? Убили? – спрашивает полковник.

– Коня у него убили, но он из-под рыцарей выскочил, из свалки, что была, вылез, только, кажись, руку ему правую сломали, он меч в левой руке потом держал. Но командовал ещё…

– Командовал?

– Да, кричал, чтобы по дороге не бежали. Кричал, что кавалеры поедут по дороге следом, так всех потопчут. Кричал, чтобы в лес заходили, – с паузами рассказывал раненый.

– Так, значит, поначалу он жив был?

– Жив, жив… Стал людей в лес заводить, я с ним был, думали, что кавалеры в лес не поедут, а тут как на дорогу глянул…, – раненый стал переводить дыхание.

– Ну!

– Мужичьё прямо по дороге прёт в штурмовой колоне по шесть, почти бегут, сволочи… Смели нас просто… Сволочи, с дороги в лес и дальше к реке погнали. А там резать стали… Их было втрое против нас, они слаженные, а мы, кто ещё остался, к воде самой прижались кучками, кто по десять, кто по двадцать, разве нам отбиться было? Капитан ещё кричал что-то, пытался людей собрать вокруг себя… Думал пойти по берегу, прорваться обратно…А потом мне ноги разрубили, по голове получил. Всё…

Раненый, кажется, выдохся, но главного так и не сказал, ни про Бертье, ни…

– Так откуда мужики, откуда кавалеры-то взялись? – пытался дознаться Волков.

– Не знаю, господин, ничего не знаю…, – тихо отвечал раненый сержант.

– Несите его назад, к первому раненому, – распорядился полковник и снова прикрикнул на собравшихся вокруг солдат. – Ну, что встали, ищите, ищите ещё раненых, капитана ищите.

Долго искали. Раненых ещё нашли восьмерых, но храброго капитана и весёлого человека Гаэтана Бертье так и не нашли.

– Видно, он попытался по воде уйти, – предположил Максимилиан.

«Да, в доспехе и со сломанной рукой, конечно, всякий захочет поплескаться в воде».

Волков не стал говорить молодому человеку, что в плохой, в нечестной войне, где нет места ни чести, ни совести, утащить тело видного офицера – дело обычное. Дело вознаграждаемое. Наверное, ублюдки тащили Бертье по земле, привязав за ноги к лошади, чтобы показать старшим офицерам. Может, награду выклянчить. А потом повесить труп на том берегу, на виду, тоже ногами кверху и непременно голым. Когда Рыцарь Божий шёл драться с хамами у брода, он думал, что и его ждёт такая участь. Мелькнула такая мысль, ну а чего ещё ждать от взбесившегося быдла, которое даже Бога отринуло? Неужели уважения к мёртвым господам?

Волкова, хоть он и смертельно устал, но злоба стала заливать его, при этом добавляя ему новых сил.

– Всё, уходим, – командовал он.

Раненых относили к дороге, там уже телега приехала. Всего живых набралось десять. Десять! От роты в двести с лишним человек! Нет, тут было что-то не так. Глядя на остатки одной из своих рот, которые уместились в одной большой обозной телеге, он раздражался ещё больше.

Шёл так, чтобы телегу эту не видеть, и свернул к реке, к броду, чтобы хоть Увальня найти. Нет. Александра Гроссшвюлле на песке они не нашли, вообще ни одного мёртвого на берегу не было. Та рота хамов, что терзала Рене, забрала всех мёртвых с собой. Зато на той стороне были арбалетчики и аркебузиры, они стали стрелять по фонарям. Полетели пули и болты. Максимилиан велел тушить фонари, хотел уже приказать стрелкам, чтобы запалили фитили и ответили, но кавалер вдруг почувствовал себя не очень хорошо, он устал за этот день, так устал, что даже злиться больше не мог. Бертье, Увалень, целая рота его людей, Гренер-старший, ушедший на тот берег со своими кавалеристами. Всех их больше не было.

– Нет, не будем стрелять… Уходим.

Солдаты и рады были, потянулись наверх, от реки к дороге. Туда, где вовсю в темноте стучали топоры. И последним шёл их командир, уставший человек в дорогом доспехе и с топором в руках.

Ничего не кончилось, ночь была ничем не легче дня. Когда они подходили к лагерю, им навстречу вышел, да нет, выбежал ротмистр Вилли с небольшой лампой в руке.

– Телега с ранеными приехала, я понял, что вы идёте, – было видно, что Вилли взволнован.

– Говорите, – сухо сказал полковник.

– Те возницы, которые нанимались со своими телегами, уйти желают, – сразу выпалил молодой ротмистр.

– Что? Куда ещё уйти? – не понял Волков.

– Сбрасывают поклажу наземь, хотят уезжать, говорят, что завтра мужики у них всё поотнимут. А им их телеги и лошади, говорят, дороги.

– А Рене где, он, что, этого не видит?

– Он их уговаривает не уезжать.

– Что? – Волкова снова стала разбирать злость. Как хорошо она придавала ему сил. – Уговаривает?

– Да, а ещё…

– Ну? – он поднял и положил топор на плечо.

– Люди из первой роты, корпорация из Левенгринка, их человек двадцать… Их корпорал говорит, что они тоже уходят, – продолжал Вилли всё так же взволнованно. – Они…

– Ротмистр Вилли, – перебил его кавалер.

– Да, господин полковник.

– Люди ваши надёжны?

– Мои люди? А, ну… Они же, кроме тех, что недавно набраны, все на вашей земле живут, дома там у них, семьи. Преданны вам, не в одном деле с вами были.

– Где они?

– Вдоль реки частокол ставят, окапывают…

– Бегом за ними, а потом ко мне, – сказал Волков и пошёл, – пятьдесят человек с парой сержантов, и пусть сразу фитили запаливают.

– Будет исполнено, – отвечал молодой ротмистр, тут же скрываясь в темноте.

А Волков, проклиная своего родственника Рене, пошёл в лагерь.

«Ну что за офицер, ни на минуту нельзя оставить!»

Лагерь уже начинает походить на лагерь: костры, котлы на них, запах пищи, кое-кто палатки уже поставил, всё вокруг заставлено телегами и возами, лошади выпряжены. В одном месте много факелов и фонарей. Волков сразу направляется туда.

Тут к нему подбегает новый ротмистр Мальмериг:

– Господин полковник, там возницы запрягают лошадей, провизию с телег скидывают… Слушать ничего не хотят.

– Где они?

Мальмериг его ведёт чуть в сторону, к северному участку частокола, там несколько человек и вправду впрягают своих лошадей, ещё некоторые скидывают мешки с провизией, палатки из своих телег.

– Куда собрались? – орёт Волков.

Мужички оборачиваются, смотрят на него, на Мальмерига, на Максимилиана. Смотрят и молчат, почти все дело своё приостановили.

– Я спросил, куда собрались? Кто старший, кто говорить будет?

Возницы переглядываются, наконец сам по себе определяется старший из них:

– Господин… Это… Телеги-то наши.

– И лошади наши, мы нанятые, – кричит из-за его спины ещё один.

– И что?

– Ну так это… Завтра, солдаты говорят, сюда хамы придут…, – объясняет старший.

– Лошадок наших заберут, телеги заберут, – орёт второй.

– Ещё и нас резать надумают, с них станется, – вмешивается в разговор третий.

– В общем, мы решили в Бад-Тельц податься, там вас ждать будем.

Волков даже и секунды не думает:

– Распрягайте лошадей. Никто никуда не едет. На дороге мои разъезды, если кого из вас приволокут, так буду считать дезертирами. Дезертиров я вешаю.

Больше он этим людям ничего и не собирался говорить, для них и этого было достаточно, повернулся и пошёл туда, где горело больше всего фонарей и факелов.

А там собралось не менее пяти десятков человек, все галдят, друг друга пытаются перекричать. Рене что-то говорит, но его не слушают, солдаты его обступили. И что хуже всего, там не только солдаты первой роты.

Волков бесцеремонно расталкивает всех, пробираясь к Рене, хватает того за руку, оттаскивает чуть в сторону.

– Господи, Мария, матерь Божия, как хорошо, что вы появились, – Рене, болван, ещё и крестится у всех солдат на виду.

Кавалер не удостаивает родственника ответом, поворачивается к солдатам:

– Кто старший?

– Ну я, – отвечает один из солдат.

– А имя и звание у тебя есть?

– Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф.

– И какого дьявола ты и твои люди не работают, корпорал Рудольф? Или вы, может быть, господа благородные, может, за вас другие должны частокол вокруг лагеря ставить?

– Без толку всё это! – кричит один из солдат, он совсем недалеко, он орёт почти из-за спины своего корпорала. – Завтра придут две тысячи мужиков, сметут нас, как вторую роту!

Эти крикуны хуже всего, больше всех страха на других нагоняют. Самим страшно так, что на визг срываются, так ещё и других своим визгом пугают.

Волков делает шаг и без предупреждения, почти без замаха бьёт крикуна в челюсть, бьёт сильно, бьёт, не снимая латной перчатки.

Тот, роняя свой годендаг на землю, пошатнулся, пытаясь устоять, заплёл себе ноги, словно сильно пьяный, но не устоял. Уселся на землю. Волков же краем глаза следил за остальными солдатами, может, кто осмелится вступиться за крикуна. Но никто не вступился, все понимали, что полковник прав. Спрашивал он корпорала, отвечать должен был корпорал, а из строя никто орать не должен, когда командиры разговаривают.

А кавалер как ни в чём не бывало снова спрашивает у корпорала:

– Так почему ты и твои люди не работают?

– Потому как без толку это, – повторяет тот слова крикуна. Повторяет с вызовом. Смотрит Волкову в глаза и продолжает. – Завтра хамы будут тут. А мы уставшие, день на марше, вечером в бою, ночью работали. И не жрали.

– Еда уже готовится, – говорит Волков. Тут за его спиной происходит движение, он оборачивается, а там Вилли прибежал, расталкивает зевак, с ним десятки стрелков, фитили уже зажжены, готовы стрелять. Теперь ему полегче стало, он продолжает. – Если частокол поставим, если окопаем его хорошо, то с нашими мушкетами мужичью нас нипочём не взять.

– Не успеем мы до утра! – корпорал тоже видит стрелков, сразу тон менее наглый стал, но всё равно этот мерзавец дерзок в речах. – Будь нас хоть полторы тысячи, так, может, и не взяли бы… А вы нас в засаду завели. Вон сколько людей за один вечер полегло. Телеги с ранеными возим всю ночь. Лекари не успевают лечить.

«Ах ты, сволочь! Решил виноватого найти и сбежать отсюда!»

– Да, мы попали в засаду, да, нам было тяжко, но мы не можем отступить, не уйдём мы от них с обозом, а обоз бросать нельзя, иначе это будет конец всей кампании, – Волков пытается всё объяснить этим солдатам.

Но им плевать на обоз.

– Мы из-за вашего обоза тут погибать не хотим, тем более что мужичьё пленных не берёт, а раненых добивает. Мы не хотим к полудню тут дохлые валяться.

– Дезертировать думаете?

– Нет-нет, – сразу отвечает корпорал, – мы законы воинские знаем, мы пойдём к другому командиру и контракт выполним. Мы будем просить маршала, чтобы записал нас в другую часть. Уходим мы от вас, полковник Фолькоф, так как командир вы нерадивый и неумелый.

Так и говорил он это всё дерзко, даже как будто с ухмылочкой. Очень немногие из тех, кто знал Волкова не первый день, видя в его руках секиру, осмелились бы так с ним разговаривать.

Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф едва успел договорить, как ему на стык горжета и шлема обрушился тяжеленный топор. Рудольф пошатнулся, железо выдержало, корпорал, опираясь на алебарду, выстоял, но только для того, чтобы получить второй удар. Второй удар был страшен, теперь Волков бил, держа тяжёлое оружие двумя своими сильными руками, занося топор за спину, с размаху. Удар раскроил Рудольфу и шлем, и голову. Он рухнул на землю замертво.

– Ах ты! – закричали сослуживцы корпорала.

– К оружию, ребята!

– Он убил его!

Люди из корпорации Левенгрина сразу ощетинились железом, думая мстить за своего командира.

А тут и Вилли тоже крикнул:

– Стрелки! Целься!

Но весь этот шум, все крики перебил скрипучий, надтреснутый и властный, знакомый Волкову голос:

– Это что тут такое? Бунт?

И хоть часто кавалера раздражал человек, чей голос сейчас слышали все, теперь же он был рад ему.

– Что здесь происходит? Бунтуете, негодяи? Господин полковник, только прикажите, и я угощу этих бунтовщиков хорошей порцией картечи.

– Никто здесь не бунтует, господин капитан Пруфф, – громко отвечал Волков. – Солдаты сейчас выберут себе нового корпорала и пойдут работать в свою часть. Так как они знают, что вокруг лагеря я выставил пикеты и разъезды и что дезертиров я буду вешать.

Как он это сказал, так после повисла тишина. Ни солдаты из корпорации города Левенгрина, ни зеваки ничего не говорили.

– Ну, что стоите? Картечь ждёте? – крикнул Волков, стряхивая со своего страшного оружия капли крови. – Выбирайте себе корпорала и идите в свою часть.

Многие солдаты уже смирились с его властью, с его победой, да и всем зевакам уже всё было ясно.

Вот лишь теперь дело было закончено.

Глава 2

– Ну наконец-то, – сказал Волков и протянул руку капитану Пруффу.

Тот пожал руку и сразу спросил:

– Раненые, которые мне встречались по дороге и которых я опросил, говорили, что мужики нас ждали. Ждали и крепко побили?

– Да, устроили нам засаду, Бертье погиб, Гренер тоже, погиб ротмистр Хилли.

– Это молодой такой? Из стрелков?

– Да. Роха и Брюнхвальд ранены, второй роты нет, она была в голове колонны. Арбалетчики сбежали. В общем, мы угодили в засаду.

– Засаду? Но ведь вы выставляли разъезды!

– То и удивительно, никто из кавалеристов ничего не видел, пока на нас не обрушились батальоны хамов. Впрочем, это уже прошлое, пойдёмте, я покажу вам, что вам надобно сделать.

Волков обернулся и увидал всё ещё растерянного Рене, что был тут же.

– Капитан, прошу вас продолжить работы, займите уже своих людей, дайте им лопаты, чтобы мысли дурные к ним в головы не лезли, – едко произнёс полковник.

Рене пытался ему что-то ответить, но Волков его сейчас даже слушать не хотел, он жестом велел удалиться. Капитан поклонился и ушёл. После кавалер заговорил с ротмистром Вилли:

– Ротмистр, отберите среди своих стрелков десять самых надёжных человек с самым надёжным сержантом…

– Сейчас всё сделаю, а зачем они вам?

– Для моей охраны, – отвечал полковник, – сзади у меня глаз нет, а одного Максимилиана может быть мало. Думаю, что солдатики теперь на меня будут злы.

– Я могу быть при вас, полковник, – сразу вызвался Вилли.

– Вы должны быть при своей роте, у меня и так не хватает офицеров. Пришлите мне десять людей и сержанта.

После они с Пруффом пошли по лагерю.

Как ни устали, как ни злы, как ни голодны восемь сотен людей, но сила это немалая и сделать они могут многое, если есть воля, что сможет их объединить и сподвигнуть на усилия.

Стена из кривоватых брёвен уже перегородила дорогу с востока, оставив проезд для телег. Перед стеной полсотни людей уже копали ров. А сам частокол уже повернул на запад и шёл над лесом, которым густо порос спуск к реке.

Волков вывел Пруффа на дорогу. Как раз луна вышла, река блестела серебром в её свете.

– Вот, – сказал полковник, – это брод, я хочу, чтобы ваши пушки не дали завтра ни одному мужику перейти его.

– Завтра? – спросил капитан. – Думаете, что они пойдут уже завтра?

– Думаю, что они начнут утром, они слышат, что мы укрепляемся. Я бы на их месте тянуть не стал.

Они пошли обратно в лагерь. Волков привёл артиллериста в северо-восточный угол лагеря.

– Насыпьте здесь земли столько, чтобы вы могли стрелять поверх частокола по переправе.

– Насыпать придётся немало, – говорил Пруфф.

– Да, немало, – согласился кавалер.

– Надеюсь, вы дадите мне хоть тридцать сапёров.

– Нет, все сапёры ставят частокол или окапывают его.

– Но мои люди выбиваются из сил, они весь день и полночи тащили пушки, – в голосе Пруффа опять слышалось привычное недовольство.

– Капитан, сапёров лишних у меня нет, из трёх сотен их осталось чуть больше сотни, и те уже с заката рубят лес и копают канавы. Придётся вам справляться самим.

– Я не успею до рассвета! – уже раздражённо говорил капитан.

– Объясните своим людям, что если они не успеют до рассвета, то к полудню им уже некуда будет торопиться, их всех перережут мужики.

Слушать, что там скажет ворчливый капитан, кавалер не стал, он повернулся и пошёл прочь.

Не прошёл он и десяти шагов, как услыхал знакомый и очень взволнованный голос, сначала даже не мог вспомнить, кто его кличет.

– Господин! Господин!

– Это брат Ипполит, – сразу признал монаха Максимилиан. Он светит ему фонарём. – Ипполит, мы здесь!

Монах подбегает к Волкову, на нём длинный кожаный фартук, руки грязные, засохшая кровь чёрными точками покрывает и лицо его, и горло, кажется, он недавно плакал.

– В чём дело? – довольно холодно спрашивает кавалер, его раздражал даже тон, которым монах его звал.

– Господин, – монах чуть обескуражен его тоном, – они у меня умирают.

– Кто?

– Раненые, некоторых мы даже не успеваем осмотреть. Умирают, даже когда мы их лечим, когда зашиваем раны.

– Что, все умирают? – у Волкова защемило сердце.

– Нет-нет, слава Создателю, не все, но многие, уже шесть человек померло, я…

– Что? – сквозь зубы, но негромко сказал кавалер, не дай Бог солдаты услышат то, что им слышать нельзя. – Всего шесть? И ты прибежал ко мне пожаловаться, или чтобы я тебе слёзы утёр? Ты в своём уме, дурень учёный? Ты когда сюда ехал, о чём думал, думал тут желтуху да золотуху лечить?

– Но они умирают, их ещё целые телеги, я не смогу всех спасти, и помощники мои не смогут, я не думал, что так будет, понимаете, раньше в других ваших битвах так много раненых не было.

– Иди, дурак учёный, и спасай людей… Спасай людей, спасай тех, кого можешь точно спасти, а уж потом других, иди и делай то, на что Бог тебя сподобил.

– Я просто…

– Прочь! – заорал Волков. – Прочь отсюда, вернись на своё место, и зашивай в людях дыры, связывай кости, как тебе дано, а тех, кого подлечил, укладывай в телеги и отправляй в Бад-Тельц, пусть один из твоих лекарей с ними поедет, дай ему денег, чтобы размещал раненых у селян. Иди!

Монах только смог кивнуть и убежал в темноту. А Волков опять почувствовал, как кольнуло в груди. И боль ниткой протянулась в левую руку до самого безымянного пальца. Он сжал левый кулак.

«Левая рука слабая. Вот и болит. Надо прилечь, что ли. Поспать хоть час-два».

Но его окликнули.

– Господин полковник, – обратился к нему немолодой сержант, Волков помнил его ещё с Фёренбурга, там он был простым стрелком, которому ещё и оружия не хватало.

– Тебя Вилли прислал?

– Да, сержант Хольц, ротмистр говорит, вас надо охранять.

– До утра точно придётся, – отвечает кавалер, а сам морщится от неприятных ощущений в груди. Хочется приложить к беспокоящему месту руку, разгладить его, да попробуй ещё. Там кираса, кольчуга и стёганка, не дотянешься.

– Не беспокойтесь, господин. Мы вас убить не позволим, – заверил сержант.

– Отлично.

Он огляделся, ища себе место для лежанки. И тут Волков увидал в одной из телег молодого своего оруженосца Курта Фейлинга. Он сидел в пустой телеге в обнимку с флагом, который так и никому не отдал, и что-то грыз.

– Сдаётся мне, что вы так и не выполнили мой приказ? – сказал он молодому человеку без всякой злости. – Вы так и были с ротой Брюнхвальда до конца?

Фейлинг перестал жевать. Смотрел на полковника с трепетом.

– Думается, что знаменосцем вам быть рановато, это звание ещё нужно заслужить, – произнёс Волков залезая в телегу и садясь рядом с мальчишкой, – будете и впредь моим оруженосцем. Надеюсь, Максимилиан научит вас ухаживать за доспехом и за моими конями.

– Ухаживать за конями я умею, кавалер, – с радостью отвечал Курт Фейлинг.

– А шлем с меня снять сможете?

– Конечно.

– Ну так снимайте.

Молодой человек сразу привстал, стал отстёгивать ремни, что крепили шлем к горжету. Это у него получилось почти сразу.

Волков повалился на что-то мягкое, положил секиру под правую руку:

– Максимилиан, сержант Хольц.

Те сразу подошли.

– Мне нужно поспать хоть немного, думаю, на рассвете мужики начнут дело, хочу быть бодрым к тому времени.

– Я разбужу вас, – заверил его Максимилиан.

– Я пригляжу за вами, – обещал сержант стрелков.

«Хорошо, что пришёл Пруфф, а то без Брюнхвальда совсем плохо».

Больше он ни о чём не успел подумать.

Сначала он не мог понять, что происходит. Вокруг всё серое. Максимилиан склоняется над ним:

– Кавалер, кавалер, просыпайтесь, барабаны…

Он садится, откидывает одеяло, его кто-то накрыл, пока он спал, кажется, это денщик Гюнтер. Рядом у него в ногах спит новый его оруженосец Курт Фейлинг, а вокруг всё залито или даже завалено тяжёлыми клубами серого тумана. Такого плотного, словно это вата.

– Барабаны? – он не слышит барабанов, только звуки топоров, пил, заступов.

– Приехал кавалерист из разъезда с восточной дороги, говорит, что у второго брода барабаны бьют.

Волков сразу просыпается, вылазит из телеги, берёт топор, шлем, некоторое время стоит, привыкает к боли в растревоженной ноге, затем идёт к восточному выходу из лагеря. Максимилиан и стрелки охраны спешат за ним.

Всадник ждёт его сразу за частоколом.

– Ну? – спрашивает он.

– Барабаны, господин, – сразу говорит тот, – за рекой у дальнего брода. Бьют «походный шаг».

– Езжай туда, как только начнут переправляться, сразу отходите в лагерь.

– Да, господин, – отвечает всадник и уезжает.

Надо послать кого-нибудь на рекогносцировку, но кого? Рене? Да нет, какой из него разведчик. Хайнквист? Новый человек, Брюнхвальд говорил, что он проявил себя в деле. Один бой – этого мало. Он его не знает совсем. Вилли? Нет, конечно, мальчишка совсем без опыта. Гренер? Да будь у кавалера ещё хоть один кавалерийский офицер, так он сразу снял бы Гренера-младшего с должности. А ему надо всё знать наверняка, но посылать-то некого. Был бы Бертье… Да, но Бертье нет. Волков знает, что ему придётся идти в разведку самому. Как не стало Бертье, Брюнхвальда и Рохи, ему приходится всё делать самому. Потеря опытных командиров – самое худшее, что могло случиться. Сам он их всех заменить просто физически не сможет, даже если и силы в нём будут. Он не выспался, он мрачен, но надевает подшлемник и сверху небрежно нахлобучивает шлем.

По мокрому песку, по росе он спускается к реке. Здесь вообще ничего не видно, туман такой густой, словно молоко. Через него мало того, что ничего не видно, через него ещё ничего не слышно…

Он подходит к самой воде, присаживается, начинает умываться и…

Замирает:

– Слышите? Максимилиан, сержант, слышите?

– Я нет, – отвечает Максимилиан.

– Похоже, лошадь ржала, – говорит сержант.

Да, именно, через плотную пелену тумана с той стороны реки именно эти донеслись звуки.

– Максимилиан, бегом в лагерь, передайте Рене, Хайнквисту и Вилли работы бросить, строиться в лагере.

– Да, да, полковник, – говорит знаменосец и убегает наверх к дороге.

Волков продолжает умываться, но сам больше прислушивается, чем моется, наконец встаёт:

– Сержант.

– Да, господин.

– Останетесь со своими людьми здесь, как начнут переправу или даже просто подойдут к воде, так дадите один залп, чтобы мы знали, что они начали. А потом бегом в лагерь.

– Да, господин.

Волков, хромая в сыром песке, насколько мог быстро пошёл вслед за Максимилианом, ему нужно было ещё осмотреть укрепления, что построили за ночь. Осмотреть, чтобы точно знать, к чему готовиться.

И то, что он увидел, его не сильно порадовало, вернее, не радовало совсем. Восточная стена, что перекрывала дорогу рядом с поворотом к броду, была хороша, поставлена ещё когда он не лёг спать, стояла крепко и окопали её хорошо. Канава под ней была человеку по грудь, спуск лёгок, подъём крут. Попробуй из такой ещё вылези. Рогатки у восточного входа вкопаны надёжно, заточены на восток, телега одна пройдёт, а вот строй солдат нет. Такой проход несложно будет оборонять, особенно если у тебя достаточно стрелков. Тут всё было хорошо. А ещё солнце уже почти вылезло из-за верхушек деревьев. Подул ветерок, туман клочьями разлетался и таял в воздухе, как в волшебстве каком-то. Но рыцарю было не до красот природы.

И первые пятьдесят шагов северной стены тоже были неплохи, а дальше… Брёвна вкапывались неглубоко, держатся не крепко, да и эти окопаны плохо… Сапёры и солдаты второй роты, что ещё работают тут, видят его недовольство их работой, смотрят на него зло, что-то бурчат себе под нос. А к нему бежит устало новый командир второй роты Хайнквист.

– Господин полковник…

– Что это? – сразу выговаривает ему Волков, показывая на кривые и косо вкопанные брёвна. – Кто учил вас, ротмистр, так укреплять лагерь?

– Мои люди еле волочат ноги от усталости, господин полковник, они сутки не ели.

– Вы офицер, Хайнквист, и должны понимать, да ещё и людям своим объяснять, что если не будет укрепления, так им вообще больше поесть не придётся…

– Я пытался…

– Плохо пытались… Плохо, – рычит Волков и, уже успокаиваясь, добавляет, – снимайте своих людей, быстро кормите и стройте.

– Что-то случилось?

– Разъезды доложили, что на том берегу, у дальнего брода, слышны барабаны, играют «походный шаг», а у нашего брода я сам слышал ржание лошадей.

– Пойдут на штурм, думаете?

– Нет, придут поздравить нас с днём святого Енуария, – издевается полковник. – Кормите людей быстро и стройте.

– Вторая рота, бросай работу, сержанты, всех людей ведите в лагерь! – кричит Хайнквист.

– Господин, а жрать дадут? – тут же орут солдаты, что были рядом.

– Дадут. Сержанты, инструменты не бросать, всё нести в лагерь.

– А нам что? – кричат сапёры, тоже останавливая работу, ожидая ответа от офицеров.

– Тоже в лагерь идите, идите есть, – отвечает им полковник.

Все, и солдаты, и сапёры, радостно, чуть не бегом поторопились к проходу. Люди хоть и устали смертельно, но голод пересиливает усталость.

Волков идёт дальше. Стена дрянь, ров неглубок, хорошо, что сразу за рвом начинается крутой и заросший лесом спуск к реке, тут очень непросто будет врагу атаковать, волноваться за северную стену смысла не было, тем не менее, он не преминет высказать всё Хайнквисту. Брюнхвальд такого бы не допустил.

Западная стена, которую ставил Шуберт, была не лучше северной, да ещё и у прохода не вкопали рогаток, просто сложили рядом…

Он уже собирался повернуть за угол к южной стене, как услышал выстрелы. Мушкеты, стреляющие новым порохом. Он уже знал этот звук. Пикет из его охраны оповещал, что у брода появились хамы.

Дальше разглядывать брёвна и канавы времени не было, он поспешил в лагерь. Почти сразу увидел Максимилиана:

– Господин полковник, вернулись наши разъезды и пикет с восточной дороги, мужики переправляются.

– Сколько? – только и спрашивает он.

– Насчитали пять сотен, но конца колонны не видели.

– Пять сотен минимум, – прикидывает Волков, – а может, и тысяча будет, на этот раз переправятся со стрелками, на этот раз времени у них много. – Где Рене?

– Строит людей, но без вас не решается просить ни трубачей, ни барабанщиков, чтобы сыграли ему построение.

О, как этот слюнтяй раздражает Волкова. Он аж зубами скрипит. Не будь он мужем сестры, отстранил бы этого болвана сразу после атаки мужиков. А поставил бы… Да хоть того же Хайнквиста, хуже бы не было.

– Максимилиан, бегите к трубачам, пусть играют «тревогу» и «построение».

Знаменосец коротко кивнул и скрылся.

В лагере суета, крики, неразбериха. Резко кричит молодой офицер, фамилии которого Волков вспомнить не может.

– Первая рота, строиться!

Сержанты повторяют приказ, орут так, что у них вены на горле выступают.

– Рене? Где капитан Рене? – спрашивает он у первого попавшегося сержанта, хватая того за рукав кольчуги.

– Там, господин, ближе к воротам был, – и тут же отворачивается от полковника. Сержанту не до него. У него своё дело. – Эй вы, бараны во втором ряду, куда первым на пятки наступаете? Опытные люди, а сбиваетесь в стадо, как новобранцы. Ровняйтесь, на полтора шага от них. Не напирайте.

«Даже этот сержант и то знает, что делать. Достался мне родственник».

А тут, звонко, как положено, громко, как положено, тревожно, как и положено, зазвенели трубы, играя сигнал «тревога, к оружию».

Солдаты, те, что ещё ели, спешно закидывали в рот еду грязными руками, бросали миски и кружки, брали оружие. Волков, расталкивая мельтешащих под ногами возничих, кашеваров и сапёров, стал искать офицеров.

– Вторая рота, стройся в проходе, под мою руку, – орёт старший сержант второй роты, вытягивая руку вдоль прохода. – В колонну по четыре.

Слава Богу, хоть ротмистр Хайнквист знает, что делать, он уже рядом со своим сержантом, уже надел шлем, уже готов. Критически оглядывает солдат.

Вилли тоже собирает стрелков, Волков смотрит на мальчишку, слышит его, его высокий голос начинает волноваться.

«Ах, как всё это нехорошо, рано, рано мальчишке командовать ротой, не дорос ещё, был бы Роха…»

Но старого товарища нет рядом, и от этого на душе у полковника совсем неспокойно.

Глава 3

И тут нежданно-негаданно как бальзам на сердце. В суете и толкотне лагеря, который вот-вот подвергнется атаке, было место, где царил порядок и спокойствие. В северо-восточном углу насыпана площадка. Немалая и в высоту взрослому по пояс. Земля застелена досками, и на этом помосте стоит капитан Пруфф, там же его пушки. Всем пушкам места хватило. Волков сразу взбирается наверх к капитану, к орудиям. Пруфф молодец, сам он до этого додумался или ему кто из его людей подсказал, но земли они много насыпать не стали, а чтобы пушки могли стрелять из-за частокола, просто спилили верхушки брёвен. Теперь пушки могут стрелять и по переправе, и по дороге. И везде у артиллеристов порядок. Рядом с полукартауной два бочонка с картечью, с крупной и с мелкой. Ядра тут же сложены в пирамиду. Ядра для кулеврин рядом. Большая бочка с порохом отнесена подальше, стоит внизу и накрыта крышкой, чтобы во время стрельбы искра не залетела. Под колёсами всех пушек чурбаны, чтобы уменьшить откат при отдаче. Всё, всё тут продумано, всё в полном порядке.

Капитан Пруфф кланяется Волкову:

– Доброе утро, полковник.

– Доброе ли, капитан? Мужиков не видать? – Волков подходит к частоколу и опять восхищается продуманностью позиции.

– Говорят, барабаны бьют. Но я сам не слышал, – отвечает Пруфф. Волков давно заметил, что он всегда говорит громко и, кажется, немного туговат на ухо, впрочем, как и все артиллеристы.

Волков оглядывается. Отсюда переправа как на ладони, а если пушки чуть развернуть на юг, то и вся дорога ими простреливается.

– Вы отлично оборудовали позицию, капитан, – наконец говорит Волков, – всё прекрасно видно, и порядок у вас безупречный.

«У всех бы так было в частях».

Капитан в ответ лишь кланяется. Но видно, что похвала ему приятна. Полковник оглядывается. Роты построены, офицеры собрались около артиллерийской насыпи. Он спускается к ним, но не здоровается, начинает сразу.

– Капитан Рене, ваша рота у восточного прохода, выделите резерв из лучших солдат в сто человек под командованием ротмистра, остальных разделите на две части, ставьте людей с двух сторон от прохода, если хамы надумают войти, так давите их с флангов. Резерв поступает в моё распоряжение.

– Как вам будет угодно, полковник, – сразу отвечает Рене.

– Ротмистр Вилли, выделите охранные пикеты человек по пять, поставьте их к западному, южному и северному проходам, чтобы мы знали, когда враг попытается обойти лагерь.

– Да, полковник.

– Остальных, так как вы умеете, стройте рядами фронтом к восточному проходу, пусть, как только войдут, так сразу попадут под ваши мушкеты и аркебузы во фронт и под удары людей Рене во фланги.

– Да, полковник, – снова повторил Вилли.

– Полковник! Господин полковник! – ещё издали кричал артиллерист, пробираясь к нему через строй солдат первой роты.

Все офицеры и солдаты, что были рядом, оборачивались к нему.

– Ну? – коротко бросил ему Волков.

– Мужики, колонна, человек под шестьсот. С флагами идут и с барабанами.

– Где?

– У нашего, ближнего брода.

– Ступай, – ответил полковник и положил руку на плечо молодому ротмистру, который уже командовал ротой. – Вилли, действуй так, как действовал Роха.

Волков так и не успокоился.

«Рано, рано юнцу командовать полутора сотнями людей, что старше него».

– Не волнуйтесь, полковник, – отвечал ему Вилли, – ваши стрелки им врежут как следует.

– Хайнквист!

– Я тут, полковник.

– Вторая рота в резерве. Станьте в центре лагеря, будьте наготове.

– Да, господин полковник.

– А что делать кавалеристам? – спросил Гренер, думая, что Волков про него забыл.

– Кавалеристам в лагере делать нечего, выводите их отсюда, выводите на запад, станьте на дороге и, если увидите, что враг обойдёт нас и появится с запада, чтобы ударить нам в тыл, так сами его бейте при первом удобном случае, приказа не ждите.

Гренер кивал. Мальчишка, который вчера потерял отца. В глазах его как минимум растерянность, как ему полуэскадроном руководить?

«Тоже молод, как и Вилли, эх, с кем приходится воевать, со слюнтяями да мальчишками».

Почти все слова были сказаны, но нужно было что-то говорить солдатам. Они ждали.

– Братья-солдаты! – заорал Волков. – Помните, что вы дети Божьи, дети Истинной Матери нашей, Святой Церкви, а они, – он махнул рукой на восток, – дети Лютера и Кальвина, слуги Сатаны! С нами Бог, молитесь, кто как умеет, и бейтесь изо всех сил! Кто погибнет, обретёт царствие Божие, кто выживет – славу! И верьте в меня, как верили раньше. Я знаю, как бить мужиков.

Он повернулся и захромал к артиллерийской насыпи, за ним пошёл Максимилиан со знаменем. Курт Фейлинг догнал его и, заглядывая в глаза, тихо заговорил:

– Господин полковник.

– Да, Курт.

– Может, прикажете оседлать вашего коня?

Волков остановился и посмотрел на мальчишку внимательно, он даже немного улыбался.

– Ну, на всякий случай, – так же тихо продолжал Фейлинг. – Вдруг…

– Нет, – ответил Волков, – вы умный юноша, господин Курт Фейлинг, но коня мне сегодня седлать нет нужды, я сегодня никуда уезжать из лагеря не собираюсь.

Сказал и начал взбираться наверх, к капитану Пруффу.

– Идут со флагами, – говорит Пруфф, увидав, что полковник встал с ним рядом.

Солнце и ветер от тумана ничего не оставили. Утро прекрасное, птицы в небе звенят, переливаются. Красота. А по утренней, влажной от росы дороге, пыли совсем не поднимая, с флагами, с барабанами идёт плотная полнокровная колонна пехоты. Восемь сотен, не меньше, а по полю, догоняя пехоту, все в цветастых шелках и с дорогими перьями в плюмажах, не спеша, почти шагом, едут рыцари.

– Как хороши-то кавалеры, красавцы, едут, не прячутся, – продолжает капитан-артиллерист. – Красиво всё у них: и пехота, и кавалеры.

– Специально так идут, надеются нас выманить защищать переправу, – говорит полковник, не вглядываясь в тот берег.

– Но мы не пойдём? – спрашивает Фейлинг.

Волкову не очень хочется отвечать мальчишке, но это будет невежливо:

– С востока идёт ещё одна колонна, мы выйдем к броду, а они ударят нас с берега. И конец. Нет, им не выманить меня из укреплений, пусть хоть золото на берегу раскидывают.

– Кавалеры опасные, – вдруг осмеливается взять себе слово Максимилиан, – раненые говорили, что кавалеры раскидали четверть их колонны одним наездом.

– Угу, – мрачно подтверждает кавалер машинально, он не видит стрелков и арбалетчиков. Это его беспокоит. Значит, они переправились с другой колонной у дальнего брода и идут сейчас к его лагерю по дороге с востока.

Пруфф неожиданно для него вдруг смеётся и говорит:

– Кавалеры перед атакой собираются в плотный строй, – и добавляет, оборачиваясь к Максимилиану, – лучше нет цели для крупной картечи. В них не промахнёшься.

А пехота врага уже приближается к берегу.

– Может, пора заряжать пушку? – спрашивает Волков.

– Я уже думаю о том, просто никак не решу, чем.

Волков смотрит на него, не понимая, и артиллерист поясняет:

– Двести шагов… Думаю, какую картечь класть.

Старый арбалетчик Волков был приятно удивлен, насколько старый артиллерист Пруфф верно угадал расстояние. Да, кавалер и сам посчитал, что до спуска к реке двести шагов. Ни один болт туда не долетит. Он щурится, приглядываясь, и говорит, продолжая разглядывать пехоту противника:

– Мелкую кладите, у мужичья ноги не защищены, лат на ногах почти нет, им и мелкой довольно будет.

– Да, это так, – ещё сомневается Пруфф, – но уж больно у мелкой разлёт большой, и силу она быстро теряет.

Волков не хочет лезть с советами к нему, Пруфф всю жизнь стреляет, он лучше знает.

– Двести шагов… Ладно, попробуем мелкую, – наконец говорит капитан артиллеристов, – посмотрим, как пойдёт. Фейерверкер!

– Тут, господин, – откликается один из артиллеристов.

– В картауну порцию мелкой картечи. Дистанция – двести шагов.

– Да, господин, – и тут же отдаёт команду. – Полтора совка пороха, пыж, картечь мелкая – заряжай, запал ставь!

– Стойте, – останавливает его Пруфф.

– Да, господин.

– Два совка пороха, – говорит капитан артиллерии. – Толкнём картечь посильнее.

– Два совка пороха, пыж, картечь мелкая – заряжай, запал ставь!

– Кулеврины как обычно, – продолжает командовать Пруфф.

– Кулеврины, полсовка пороха, пыж, ядро – заряжай. Запал ставь! – тут же отзывается фейерверкер.

Волков даже любуется этими ловкими солдатами. Как всё быстро и чётко делают артиллеристы, каждый знает, что ему делать, кто несёт порох, кто отмеривает картечь, кто подаёт пыж. Ни суеты, ни мельтешения какого, любо-дорого смотреть на них, ещё бы стреляли также метко.

– Дальность – двести, – продолжает Пруфф, – целься.

– Дальность – двести шагов, – перекрикивает его команду старший артиллерист.

– Готов, – наконец отвечает канонир у первой кулеврины.

– Готов! – тут же кричит канонир второй.

С картауной возиться дольше всего, но и она уже готова к выстрелу.

– Готов! – кричит канонир у главной пушки.

Волков ждёт, когда же будет отдана команда стрелять, как хорошо сейчас враг сгрудился, начинает спуск к воде. Но в воду никто не заходит. Солдаты стоят на песке кучей, прекрасная цель. Приказа, что ли, ждут? Но Пруфф не даёт приказа стрелять, идёт к картауне, сам склоняется к стволу, проверяет прицел. И, видно, только после этого, согласившись с тем, что прицелились хорошо, он подходит к Волкову:

– Думаю, что наш гостинец мужичью будет не по душе, разрешите, господин полковник, стрелять?

– Да уж начинайте, – отвечает кавалер, боясь, что враг начнёт переправу.

– Картауна, пали! – кричит капитан.

– Картауна, огонь! – тут же отзывается фейерверкер.

И канонир подносит к запальному отверстию сложенный вчетверо и крепко скрученный тлеющий фитиль на палке. Запал тут же вспыхивает…

Бах-х-х…

Глава 4

Волков даже вздрогнул. Удар такой, что звон в ушах, ни шлем, ни подшлемник не помогли. Дым, густое облако медленно плывёт на запад. Кавалер оглядывается, видит Пруффа, который морщится и улыбается одновременно, говорит приглушённо:

– Вон как жахнуло, два совка пороха – не шутка, однако.

Потом и он, и кавалер, пока артиллеристы огромными кольями возвращали откатившуюся пушку на место, начинают глядеть за реку.

А там мужичьё суетится. Картечь удачно накрыла тех, кто столпился на берегу. Раненых много, кто-то валяется на песке, кто-то остался стоять, а кого-то товарищи уже волокут вверх по берегу. Ноги, руки, лица, глаза… Вся плоть, что была незащищена, всю её находили и рвали мелкие, с вишню величиной, свинцовые неровные шарики.

– Два десятка минус, – прикидывает Пруфф, оценивая попадание. – Канонир, прицел был хорош.

«Может, и нет двух десятков раненых, но полтора десятка есть точно…»

– Фейерверкер, повторить! – кричит капитан артиллеристов.

– Два совка пороха, пыж, картечь мелкая – заряжай, запал ставь! Канонир, дальность двести – целься! – тут же отзывается заместитель капитана.

И снова суетятся вокруг пушки канониры: солдаты чистят от нагара ствол длинным банником, другие несут порох, третьи отсыпают картечь.

– Непонятно, чего они ждут, почему не начинают переправу, – говорит Пруфф.

Волкову самому интересно. Он не отрывает глаз от суеты на том берегу. Чего тянут, хотят подольше под картечью постоять? И тут ему становится всё ясно:

– Вон кого они ждали, – говорит он капитану.

Да тот уже и сам видит. Видит, как на берег, на вчерашнее своё место, выезжает мужицкий генерал со своей свитой. Он, как и вчера, без шлема, в берете на войну приехал.

«А вот и ты, удивительный генерал хамов».

Волков очень хочет разглядеть его лицо, но слишком далеко. Кроме бороды, ничего не разобрать. И ещё ему кажется, что Железнорукий также пытается разглядеть его.

– Готов! – кричит канонир картауны.

– Может, по генералу выстрелить? – предлагает Волков.

Пруфф сомневается:

– Двести пятьдесят шагов, разлетится картечь, лошадей раним в лучшем случае. Лучше из кулеврин, ядрами проверим генерала.

– Хорошо, – соглашается Волков.

Пруфф машет рукой: стреляйте.

Снова страшный хлопок звучит над рекой, снова рой жужжащего свинца летит на ту сторону и снова находит множество целей. Волкову даже кажется, что слышит крики раненых, но это, конечно, ему кажется. А жаль, то была бы песня для души. Снова не меньше десятка людей валится на прибрежный песок. А кто-то стал забираться наверх по крутому берегу.

«Побежали хамы? Видно, для них такое впервой. Что, не привыкли стоять под пушечным огнём?»

Волков был удовлетворён такой стрельбой, артиллеристами и их капитаном. Два выстрела, и оба в цель. Стреляй они так у холмов по горцам, дело кончилось бы в два раза быстрее.

Два артиллериста длинным банником уже чистят ствол, готовят оружие к дальнейшей работе, а капитан отдаёт новый приказ:

– Кулеврины, прицельтесь вон по тем офицерам.

– Да, господин, – кричат канониры и разворачивают пушки в сторону.

– Как будете готовы, так стреляйте без команды, – продолжает Пруфф.

– Да, господин.

Недолго пришлось ждать. Почти одновременно, один за другим, хлопают два выстрела. Два ядра величиной со среднее яблоко улетают за реку.

Волкову кажется, что он видел, как одно из ядер пролетело выше голов офицеров. Немного, но выше. А второе не долетело. Ударило в пяти шагах прямо перед лошадью Железнорукого, выбив фонтан песка, который полетел в лошадей и офицеров.

Офицерские лошади испугались, шарахались, а лошадь Эйнца фон Эрлихгена так и вовсе встала на дыбы, а когда всадник угомонил её, так ещё и взбрыкнула. От этого всего у Железнорукого слетел с головы берт. Кто-то из адъютантов спешился, поднял и передал головной убор генералу.

«А! Так ты ещё и лысый!»

Волкова почему-то это порадовало, он даже засмеялся.

«Лысый чёрт».

А картауна тем временем опять заставила его вздрогнуть, снова оглушительно ахнула, отправив злой свинец на тот берег реки.

На этот раз свинец не нашёл столько крови, сколько было в первый и второй раз, но людишки падали, корчились.

Мало, но ничего. Волков знал, как стоять да ходить под пушечным огнём. В крепостях сидел, крепости штурмовал. Стоишь иной раз у крепостного зубца с арбалетом и ждёшь выстрела большой осадной пушки, гадаешь, куда следующее ядро полетит. Выше, ниже тебя, в стену шлёпнет, разбивая кирпичи, к соседу полетит или к тебе. Убьёт сразу или оторвёт ноги. Даже вспоминать то неприятно. Мороз по коже.

А если уж в первый раз под пушки попал, то совсем человеку плохо. Защиты ни от ядра, ни от крупной картечи нет, никакой доспех от них не спасёт, ни умения твои тебе не помогут, ни храбрость, надежда только на молитву. Надейся, что Бог тебя услышит.

Вот и всё, оттого ноги подкашиваются и появляется желание спрятаться, уйти, сбежать. Суетятся мужики на берегу, сержанты да офицеры их успокаивают, но даже отсюда видно, что вражеские солдаты готовы кинуться вверх по берегу, туда, где картечь их доставать не будет.

«Да, если хамы первый раз под пушки попали, им не позавидуешь».

Впрочем, ему ничуть не жаль этих людей. Совсем не жаль. Он неотрывно смотрит на тот берег и хочет, чтобы как можно больше их корчилось на песке.

«Что, быдло взбесившееся, страшно? Это вам не навоз по огороду раскидывать. Бойтесь. Картечь не помилует. Это хорошо, хорошо…Это вам за Увальня, за Бертье, за Гренера, за всю вторую роту. Жрите».

А пока полковник с удовлетворением глядел, как раненых хамов уносят с берега, на том берегу появились и рыцари. И сразу же Железнорукий махнул рукой в сторону противоположного берега.

Переправляйтесь.

И рыцари один за другим стали спускаться к воде.

– Наглецы какие! – с неприятным для Волкова восхищением произнёс Пруфф.

– Как до середины реки доедут, так бейте по ним, – сухо говорит полковник.

– Кулеврины, по кавалерам – пали по готовности! Только цельтесь, ребята, цельтесь хорошо.

Первый рыцарь уже заезжает в воду, они и вправду не спешиваются. Волков, наверное, слез бы и шёл, аккуратно нащупывая дно.

– Палю…, – кричат один за другим канониры небольших пушек.

И опять звонко и не так уж громко, по сравнению с картауной, одна за другой хлопают кулеврины.

Может, то было военное везение, может, Бог был к кавалеру благосклонен, а может, канониры уже наловчились стрелять точно в цель, но первое же ядро отрывает голову коню, на котором ехал первый всадник. Голова взлетает вверх, а сам конь вместе со всадником валится плашмя в воду. Всадник скрывается под водой, только копыта конские из-под неё торчат.

«Вот, а я бы пешим шёл, коня в поводу вёл. А ты барахтайся теперь, болван, надеюсь, ты ногу из стремени вытащить не успел. И тебе это за вторую роту, надеюсь, не выплывешь, будешь знать, как моих людей топтать».

И никакого снисхождения не было у кавалера к тому рыцарю. Служили они хамам, топтали его людей, так ещё и еретиками были скорее всего – пусть хоть все потонут.

Другие рыцари спрыгивали тем временем с коней, кидались на помощь к своему товарищу.

– Пруфф, бейте по ним, бейте из картауны, пока в кучу съехались, хорошо же стоят.

– Картечь мелкая, далеко для неё, рыцарский доспех не возьмёт, – сомневается капитан.

– Попробуйте. Стреляйте.

– Канонир картауны, пока кавалеры в кучу собрались, врежь им.

– Да, господин.

Наводчик припадает к стволу. Волков смотрит то на него, то на рыцарей, которые, к его сожалению, достают своего товарища из-под воды.

«Да быстрее же, быстрее».

Ему не терпится, но подгонять канонира нельзя, спешка только увеличит вероятность промаха. Волков молчит, хотя уже готов сам кинуться наводить орудие. Вернее, помогать. Сам, конечно, он этого делать не умеет.

Кавалеры уже вытащили своего лидера. Поддерживают его. Он, стоя по пояс в воде, открывает забрало шлема, дышит…

И тут:

– Палю!.. – кричит канонир.

Бах-х-х…

Волков уже готов был к такому громкому хлопку, открыл рот и смотрел, как густой рой мелкой картечи летит прямо к рыцарям и их коням. Свинец взметнул мелкие фонтанчики прямо там, где и нужно было, прямо вокруг сбившихся в кучу рыцарей. Одна лошадь, с которой кавалер спрыгнул, чтобы спасать своего товарища, стала биться в воде, а ещё одна встала на дыбы, скинув седока в воду.

– Накрыл, – удовлетворённо произносит канонир, глядя на кутерьму, что началась на переправе.

Те рыцари, что ещё не вошли, ждали, а те, кто уже вошёл, поворачивали назад. Ещё трое пешими выходили из воды, под руки вели своего товарища, который шёл так неуверенно, словно собирался упасть. Видно, одна из картечин нашла щель в его доспехе.

– Кажется, переправа в этом месте на сегодня закончена, – с улыбкой произнёс капитан Пруфф, глядя, как, увлекаемые стремниной, на середину реки выплывают мёртвые лошади. Три штуки, одна за другой.

«Ну что ж, переправа сорвана, три лошади убито, один кавалер ранен. А главное… Главное, что у мужичья, которое торчит на берегу и всё это видит, задор упал, упал. Если даже кавалеры в своей прекрасной броне не смогли на вражеский берег вылезти, то им и пытаться нечего. Тем более, что потом придётся лезть на укреплённый лагерь, под те же самые пушки, что так их нещадно бьют здесь».

– Кавалер, – слышит он голос из-за плеча, Максимилиан указывает рукой на восток, на дорогу. – Колонна!

Волков вглядывается – так и есть. Люди, много, много людей. И им уже переправляться нет нужды, они уже на этом берегу и идут к нему. С барабанами, с флагами.

Колонна тянется и тянется, люди выходят из утреней дымки, кавалер прикидывает: шесть сотен, семь, восемь. Они подходят ближе. Волков уже различает флаги, слышит барабаны. Всё верно, он так и думал: перед сплочёнными пехотными колоннами свободным строем идут стрелки и арбалетчики. По сотне тех и других.

– Развернуть пушки? – спрашивает у него Пруфф.

Полковнику очень не хочется этого делать, он боится, что, как только артиллерийский огонь будет перенесён на другую цель, с той стороны снова полезут в воду мужики или кавалеры, но, наверное, придётся разворачивать.

Он не успевает ответить артиллеристу. Они оба с ним видят, как из прохода навстречу колонне выходит… ротмистр Вилли.

Он спокойно, даже вальяжно идёт вперёд. Идёт навстречу тысяче врагов, хворостиной похлопывая себя по сапогу, отходит от рогаток шагов на пятьдесят, останавливается и поднимает руку. Тут же за ним, быстро обходя вкопанные рогатки, выходят мушкетёры.

Волков думает закричать ему, требовать, чтобы немедленно вернулся за стену, но не успевает, Вилли кричит:

– Рядами по двадцать стройся!

Два сержанта стрелков показывают подчинённым, где начинаются линии. Мушкетёры деловито встают, ставят свои сошки, кладут на них свои тяжёлые мушкеты, они готовы, фитили, привязанные к рукам, дымят. Стрелки замирают, ждут команды.

Теперь Волков уже не думает останавливать Вилли, он видит, что молодой командир стрелков знает, что делать.

А тот ждёт. Видно, считает шаги. С какой дистанции мушкетёрам открывать огонь, он знает. Враг всё ближе, ближе… Двести шагов, теперь Волков уже различает офицеров и сержантов, а Вилли поднимает вверх свою хворостину. Ещё мгновение, ещё…

«Чего он тянет? Ещё полсотни шагов и арбалетчики смогут ему ответить».

– Первая линия, пали! – кричит ротмистр, тут же кричит Вилли, делая отмашку своей хворостиной.

Дружно, словно крепкую ткань порвали, прозвучал залп, окатив стрелков серым дымом. Но Волков смотрит не на стрелков и не на дым, он смотрит на арбалетчиков и аркебузиров врага, что идут в авангарде мужицкой колонны. Он видит, как десяток, а может, и вся дюжина арбалетчиков валится на влажную ещё землю. Товарищи хватают упавших и стараются быстро оттащить их из-под ног надвигающейся пехотной колонны. Это был неожиданный для кавалера результат.

– Первая линия в лагерь! – кричат сержанты. – Вторая линия, готовься!

«Ах, как это было хорошо, и не подумал бы, что на такой дистанции может быть такое прекрасное накрытие».

А Вилли снова поднял свою хворостину:

– Вторая линия, пали!

Снова рыжие всполохи, снова почти чёрный дым клубами. И опять валятся на землю и арбалетчики, и аркебузиры. На сей раз меньше, но всё равно хорошо. Хорошо. Вторая линия уходит в лагерь…

– Третья линия!.. – кричит Вилли и… не торопится, ждёт, пока враг пройдёт ещё десяток шагов навстречу тяжёлым мушкетным пулям.

Полковник уже ждёт третьего залпа. Когда дистанция показалась молодому ротмистру достаточной, он кричит:

– Пали!..

Новый залп, снова дым, снова удачно, снова валятся на землю враги.

Деловито и не спеша третий ряд кладёт на плечи мушкеты, забирает сошки и уходит, освобождая линию огня для последнего, самого малочисленного ряда. В последнем ряду всего двенадцать человек, но, судя по всему, это лучшие люди, Волков знает пару из них, это его вчерашняя охрана.

– Разбегаются, – смеётся Максимилиан, – они разбегаются!

И точно: ни аркебузиры, ни арбалетчики не желают стоять под мушкетными пулями, они разбегаются от дороги и влево, и вправо, предоставляя право получить свою порцию свинца закованному в доспех первому ряду мужицкой пехоты.

– Четвёртая линия, пали, – снова машет Вилли хворостиной.

Новый залп разрывает воздух. И это был залп прекрасный.

Колонна врага построена для штурма, по шесть человек в ряд. И вот весь первый ряд, закованный в железо с головы до ног, все шесть человек как подкошенные валятся наземь. Никакая, даже самая лучшая броня не выдержит попадания мушкетной пули.

В последнюю линию стрелков Вилли точно поставил лучших.

Второй ряд пехоты спотыкается об упавших, мешкает, третий ряд накатывается на второй, третий пытается остановиться, но на него сзади напирает уже четвёртый, сержанты бросаются исправлять дело, но колонна уже смешивается в кучу, останавливается. Мужики есть мужики. Солдаты, у которых за плечами годы войн, давно научились перешагивать через павших товарищей и друзей, перешагивать, не теряя темпа и не задерживаясь, чтобы оказать кому-то помощь. Главное в строю – это слушать сержанта и держать линию.

Волков бросает быстрый взгляд за реку – там всё спокойно, толпа с берега ещё не убралась, но переправляться хамы и не помышляют.

– Господин капитан, – он указывает Пруффу на остановившуюся колонну, – кажется, неплохая цель для вас.

Пруфф тут же кричит:

– Фейерверкер! Весь огонь по колонне справа!

– Весь огонь по колонне справа, – орёт младший офицер, – пошевеливайтесь, ребята, пока они кучей стоят.

Прислуга начинает поворачивать орудия, канониры начинают целиться, всё это не занимает много времени:

– Готов! Готов! – первыми кричат канониры кулеврин.

– Готов! – чуть погодя вторят канониры картауны.

– Так стреляйте! – разрешает капитан.

– Огонь! – кричит фейерверкер.

Тут хлопают кулеврины, а за ними всё тем же ревущим басом ахает картауна. Опытные артиллеристы со ста пятидесяти шагов не промахиваются. Тем более с возвышенности, тем более в огромную кучу людей.

Ядра и картечь ложатся как надо. Накрывают мужиков.

– Ещё! – кричит Волков.

Результат отличный, но ему мало… Мало.

– Заряжай так же, – командует Пруфф.

И артиллеристы принимаются за свою нелёгкую работу. Но…

Через шлем и подшлемник кавалер слышит далёкие трубы. Это не его, это у мужиков… Они играют сигнал «отходим».

«Отходим, отходим, отходим!» – несётся над дорогой.

И первыми приказ выполняют стрелки и арбалетчики. Они, пока пехота пытается построиться в колонну, дружно поворачивают и уходят шагом быстрым. Кому охота попасть под картечь или пули? Уходят на восток, туда, откуда пришли.

Да, колонна разворачивается, а из лагеря выбегают мушкетёры и аркебузиры. Сначала Волков не понял, для чего, а потом додумался. Мушкеты и аркебузы заряженными оставлять нельзя, вот Вилли и вывел стрелков разрядить оружие вслед уходящему врагу. Дым заволок всю округу, а полковник смотрел на тот берег. Там враг убирался прочь, унося с собой раненых и убитых.

– Ну, что ж, – произнёс капитан Пруфф, не скрывая своего удовольствия, – дело, можно сказать, сделано. У врага пять-шесть десятков убитых и раненых. Надеюсь, мы поквитались за вчерашнее.

– Нет! – неожиданно резко и для капитана, и для Максимилиана, и для Фейлинга отвечал Волков. Пруфф, как всегда, поджимал губы, Фейлинг смотрел на него с опаской. – Не поквитались, и десятой доли мы им не отплатили, даже за Увальня хамы ещё не рассчитались. – И, видя удивлённое и обиженное лицо Пруффа, уже смягчаясь, добавил. – Вы были на высоте, капитан, ваши люди стреляли отлично, победа по праву принадлежит вам и ротмистру Вилли. Всем вашим людям по талеру награды. А вам, господин капитан, гульден премии.

Пруфф, который, кажется, хотел уже, по обыкновению своему, что-то обиженно отвечать полковнику на его жёсткий тон, теперь оттаял и крикнул:

– Артиллеристы, за хорошую стрельбу полковник жалует вам по талеру!

– Слышали, ребята? – кричит фейерверкер. – Полковник жалует каждому по талеру!

Артиллеристы радуются, а кавалер уже спускается с насыпи вниз.

Ещё недавно, часа не прошло, в лагере царила суматоха, похожая на панику, а теперь радость в лицах людей. Они радуются, отбились, не пролив ни одной капли своей крови, хотя собиралась уже умирать. Враг даже не дошёл до них.

– Славное дело, господин полковник, – кричит ему один сержант из старых людей Брюнхвальда, – умыли хамов!

Волков кивает ему.

«Умыли».

Люди радуются, но никто, никто из них не вспоминает вчерашнюю ночь, когда они ненавидели его до зубовного скрежета только потому, что он не побежал назад, рискуя обозом, а приказал строить лагерь. Интересно, сколько человек вчера ночью хотело его ударить копьём в спину или со всего размаха врезать ему по шлему алебардой? Может даже, каждый второй. А теперь, вон, радуются… Радуются… Полторы тысячи человек, солдат, кашеваров, сапёров, возниц в лагере, и ни один даже капли крови не пролил. Враг пришёл, понюхал частокол и ушёл, обливаясь кровью. И это не только потому, что он приказал ставить тут укрепление, а ещё и потому, что тащил сюда свои пушки чёрт знает откуда вместо того, чтобы нанять кавалерию. Потому что он делал мушкеты за свой счёт, потому что не жалел денег на страшно дорогой новый порох, давая возможность и стрелкам, и артиллеристам получать навыки стрельбы.

Может, кто-то скажет ему спасибо за всё это? Нет, не скажет, да он и не ждал ни от кого благодарности. Он стянул с головы шлем, снял латную перчатку, вытер лоб, лицо и подумал, что чертовски хочет есть.