Слепящий нож

Глава 1

Гэвин Гайл лежал, глядя вверх, на дне своего глиссера, дрейфовавшего посередине моря. Это было крошечное узкое суденышко с низкими бортами. Когда-то, лежа вот так на спине, он готов был поверить, будто вот-вот сольется с морем в одно целое. Теперь нависающий над ним небесный купол казался крышкой котла, а он сам – крабом в этом котле, и температура понемногу росла.

Здесь, возле южного побережья Лазурного моря, за два часа до полудня вода должна была иметь ошеломительно глубокий сине-зеленый цвет. Небо наверху, безоблачное, с давно испарившейся дымкой, должно было быть безмятежным, насыщенно-сапфировым… Но он не мог этого видеть. С тех пор как четыре дня назад он проиграл битву при Гарристоне, Гэвин повсюду вместо синего видел лишь серый – даже и его-то не мог увидеть, предварительно не сосредоточившись. Лишившись синевы, море выглядело для него жидким серо-зеленым бульоном.

Его ждала флотилия. Трудно расслабиться, когда тысяче людей нужен ты, и только ты, – но ему была необходима эта передышка, несколько минут тишины и спокойствия. Раскинув руки и касаясь волн кончиками пальцев, Гэвин поглядел в небеса.

«Люцидоний, где ты? Был ли ты вообще? Случалось ли с тобой что-либо подобное?»

В воде что-то прошелестело – словно нос лодки, разрезающий волны. Гэвин сел на дне глиссера. Потом встал.

В пятидесяти шагах позади что-то скрылось под волнами – что-то достаточно большое, чтобы над местом его погружения вспучилась вода. Может быть, кит?

Вот только киты обычно всплывают на поверхность, чтобы подышать; однако в воздухе не висела водяная пыль, не было слышно шумного звука выдоха. А если Гэвин за пятьдесят шагов услышал шелест разрезающего воду морского существа, оно должно было быть массивным.

Сердце забилось у него в горле. Он принялся втягивать в себя свет, чтобы по-быстрому набросать весельный блок… и замер. Прямо под его крошечным суденышком в толще воды что-то двигалось. Это было все равно что смотреть на проносящийся мимо пейзаж, когда едешь в экипаже, – вот только Гэвин не двигался. Скользящее под ним тело было огромным, во много раз шире его шлюпки, оно двигалось волнообразно, поднимаясь все ближе и ближе к поверхности, все ближе к его маленькому судну.

«Морской демон!»

И еще тело светилось. От него исходило умиротворенное, теплое сияние, почти как от самого солнца в это прохладное утро.

Гэвин никогда не слышал ни о чем подобном. Он знал, что морские демоны – это чудовища, воплощающие в себе чистейшую, безумнейшую форму ярости, какая только известна человечеству. Они полыхают красным огнем, кипятят моря, оставляют за собой в кильватере плавающие островки пламени. Согласно предположениям в старых книгах, морские демоны не плотоядны, но с бешенством защищают свою территорию, и любой нарушитель, заплывший в их воды, обречен на гибель – такой нарушитель, как чужое судно, например.

Но в этом сиянии не чувствовалось никакой ярости – вполне мирное свечение. Этот морской демон был не свирепым разрушителем, но бороздящим моря левиафаном, оставляющим после себя лишь едва заметную рябь в качестве свидетельства его присутствия.

Колыхаясь, тело всплывало к поверхности; просвечивающие сквозь волны краски сияли все ярче. Не думая, Гэвин опустился на колени в тот самый момент, когда спина демона вынырнула из-под воды под самой шлюпкой. Прежде чем глиссер успел соскользнуть вбок вместе со вскипающей волной, он протянул руку и прикоснулся к телу морского чудовища. Казалось бы, существо, живущее в воде, должно быть скользким, однако кожа оказалась на удивление шероховатой, упругой, теплой.

На одно незабываемое мгновение Гэвин перестал существовать. Не было больше никакого Гэвина Гайла – никакого Дазена Гайла, верховного люкслорда, Призмы. Канули в небытие лебезящие, пресмыкающиеся, лишенные всякого достоинства сановники. Больше не надо было плести паутину лжи, запугивать сатрапов и манипулировать советниками Спектра. Не было ни любовниц, ни бастардов, в мире не осталось никакой силы, кроме той, что проплывала перед его глазами… Взирая на эту невообразимую громаду, Гэвин ощутил себя крошечным.

Мягкое дуновение утреннего ветерка освежало, два солнца – одно в небе, одно под водой – источали тепло. Гэвина объяла безмятежность. Никогда в жизни он не чувствовал настолько близко присутствие божественного.

А потом до него вдруг дошло, что морской демон держит курс на его флотилию.

Глава 2

Зеленый ад звал его к безумию. Мертвец снова смотрел на Дазена из полупрозрачной стены, светящийся, ухмыляющийся. Черты его худого, как у скелета, лица искажались изгибающимися стенами сферической зеленой камеры.

Главное сейчас – не пытаться извлекать. После шестнадцати лет, на протяжении которых он извлекал только синий, повреждая свой рассудок и калеча тело этой ненавистной лазурной безмятежностью, теперь, когда он наконец вырвался из синего ада, Дазену больше всего хотелось вдоволь насытиться каким угодно другим цветом. Как если бы он шесть тысяч дней ел на завтрак, обед и ужин одну лишь овсянку, а теперь кто-нибудь протягивал ему ломтик поджаренного бекона.

А ведь он даже и не любил бекон в те дни, когда был на свободе! Теперь же эта идея выглядела очень соблазнительно… Нет, должно быть, это лихорадка превращает его мысли в кашу из эмоций…

Забавно: он подумал «когда был на свободе», а не «когда был Призмой»… Он сам не знал – потому ли, что до сих пор убеждал себя, что является Призмой, будь на нем королевские одежды или гнилое тряпье, или же это просто больше не имело для него значения.

Дазен пытался смотреть в сторону, но все вокруг было зеленым. Достаточно держать глаза открытыми – и ты окунешься в эту зелень… «Да нет же, ты уже по шею в воде, а все пытаешься остаться сухим! Остаться сухим здесь невозможно. Пойми это и прими. Нет смысла бояться намочить волосы; единственный вопрос в том, утонешь ты или выплывешь».

Зеленый цвет – это сплошное буйство, свобода. Та логическая часть Дазена, что нежилась в упорядоченности синего, знала, что попытка вобрать в себя такую квинтэссенцию дикости, находясь взаперти в люксиновой клетке, приведет его к безумию. Спустя несколько дней он уже будет драть ногтями собственную глотку. Концентрированная свобода здесь обернется для него смертью. Действуя так, он лишь завершит удел, предначертанный для него братом.

Нет, он должен быть терпеливым. Нужно хорошенько подумать…

Думать в данный момент было очень трудно. Дазен не спеша, тщательно осмотрел свое тело. Ладони и колени были истерзаны после перемещения ползком по выложенному адским камнем туннелю. Ушибы и синяки от падения через потайной люк сюда, в эту камеру, можно было проигнорировать: они болезненны, но несущественны. Больше его беспокоил воспаленный, нарывающий разрез поперек груди, сочащийся гноем и предвещающий смерть. От одного взгляда на него Дазена затошнило.

Но хуже всего была лихорадка. Она отравляла саму его кровь, путала мысли, затемняла разум, истощала волю.

Тем не менее Дазен сумел вырваться из синей тюрьмы – и она его изменила. Его брату пришлось мастерить эти темницы наспех; вполне вероятно, что большую часть усилий он вложил в первую. В каждой темнице есть свой изъян. Синяя тюрьма сделала из Дазена идеального кандидата на то, чтобы этот изъян отыскать. Свобода или смерть!

– И на что ты ставишь? – спросил мертвец в полупрозрачной зеленой стене.

Глава 3

Гэвин принялся втягивать в себя свет, чтобы начать мастерить гребной блок. Сперва по привычке он попытался извлечь синий: несмотря на свою хрупкость, благодаря жесткости и ровной гладкой поверхности синий люксин идеален для деталей, не подвергающихся боковым нагрузкам. На протяжении одного безуспешного мгновения Гэвин пытался – еще раз – силой вынудить его проявиться. Ведь он – Призма во плоти; единственный из всех извлекателей он может расщеплять внутри себя свет! Синий был где-то здесь, рядом, он знал это. Может быть, одного этого знания окажется достаточно, пусть даже он не может его видеть?

«Во имя Орхолама, ты же можешь отыскать свой ночной горшок посреди ночи – хоть ты его и не видишь, треклятая штуковина все равно оказывается на своем месте! Так почему бы и здесь не быть тому же самому?»

Ничего. Ни прилива гармонической логики, ни чувства холодной рассудительности, ни синих пятен на коже – одним словом, извлечения не произошло. Впервые с тех пор, как он был маленьким мальчиком, Гэвин почувствовал себя беспомощным. Словно обычный человек. Словно какой-нибудь крестьянин.

Гэвин завопил от собственного бессилия. В любом случае делать весла было уже поздно – тварь плыла слишком быстро.

Вместо весел он набросал ковши и полые трубки. Для реактивных сопел глиссера синий был предпочтительнее, но мог сойти и обладающий естественной гибкостью зеленый, если сделать стенки достаточно толстыми. Шероховатый зеленый люксин тяжелее и создает больше сопротивления в воде, так что конструкция будет двигаться медленнее, но у него сейчас не было ни времени, ни внимания, чтобы делать ее из желтого.

Пока Гэвин модифицировал глиссер, прошло несколько драгоценных секунд. Наконец ковши оказались у него в руках, и он принялся швырять люксин в сопла, выплевывая воздух и воду с задней стороны своего маленького суденышка, выталкивая его из воды. Он подался вперед, мышцы на его плечах вздулись буграми. Потом, когда скорость увеличилась, напряжение спало, и вскоре глиссер уже с шипением разрезал волны.

В отдалении показалась флотилия – сперва только паруса самых больших кораблей, но при том, насколько быстро Гэвин двигался, вскорости он должен был увидеть их все. Там уже насчитывалось несколько сотен судов, от парусных яликов до галеасов, плюс большой линейный трехмачтовик с прямыми парусами и сорокавосьмипушечным вооружением, который Гэвин отобрал у рутгарского губернатора, чтобы превратить в свой флагман. Когда они покидали Гарристон, кораблей было лишь сто с небольшим, но в последующие дни к ним добавились сотни других, выбравшихся из города раньше и искавших защиты от пиратов, которыми кишели эти воды. Последними в поле его зрения появились огромные люксиновые баржи, с трудом державшиеся на плаву. Гэвин сам сотворил эти четыре здоровенные открытые посудины, рассчитанные на то, чтобы взять на борт как можно больше беженцев. В противном случае погибли бы тысячи людей.

А теперь им все равно суждено было погибнуть, если Гэвин не остановит морского демона.

Приближаясь с головокружительной скоростью, он вновь заметил чудовище – горб выдавался из воды на высоту в шесть стоп. Шкура демона по-прежнему мирно светилась; к тому же благодаря счастливому стечению обстоятельств он направлялся к флотилии не напрямую. Продолжая двигаться тем же курсом, он должен был проплыть, наверно, за тысячу шагов перед головным кораблем.

Разумеется, корабли и сами продолжали бороздить волны, неспешно продвигаясь вперед и сокращая расстояние, но морской демон плыл так быстро, что Гэвин осмеливался надеяться, что это не сыграет роли. Он понятия не имел, насколько высока чувствительность у этих существ, но, если демон не свернет с выбранного направления, они еще вполне могли разминуться.

Гэвин не мог оторваться от управления глиссером, не потеряв драгоценной скорости; да даже если бы это и было возможно, он не знал, как передать сигнал «Не вздумайте сделать какую-нибудь глупость!» на каждый из кораблей флотилии.

Нет, неверно – курс морского демона пролегал приблизительно в пятистах шагах перед флагманом. Он ошибся в расчете или это тварь поворачивала в сторону кораблей?

Гэвин уже видел, как впередсмотрящие на мачтах яростно размахивают руками, подавая сигналы вниз, на палубу. Несомненно, они еще и кричали, но Гэвин был слишком далеко, чтобы слышать. Стремительно приближаясь, он видел, как люди выбегают из трюмов.

Происшествие обрушилось на флотилию гораздо скорее, чем кто-либо мог ожидать. При нормальном порядке вещей на горизонте могли появиться враги и начать преследовать; или же из ниоткуда мог налететь шторм, за полчаса достигнув силы урагана. Однако здесь все произошло за несколько минут. Некоторые из кораблей могли сейчас наблюдать одновременно два чуда: шлюпку, плывущую по волнам быстрее, чем кому-либо доводилось видеть в жизни, и огромную темную фигуру перед ней, которая могла быть только морским демоном.

«Пусть им хватит ума, прокляни их всех Орхолам! Пусть им хватит ума – или хватит трусости – сидеть на месте и не высовываться! Пожалуйста!»

На то чтобы зарядить пушку, требуется время, а заранее их никто не заряжает, потому что порох может отсыреть. Какому-нибудь идиоту могло прийти в голову выстрелить по проплывающему силуэту из мушкета, но на такую мелочь монстр даже не обратит внимания.

Морской демон ломился сквозь толщу воды в четырехстах шагах перед флотилией, продолжая двигаться прямо вперед.

Гэвин уже слышал крики, доносившиеся с кораблей. Матрос на мачте флагманского корабля держался руками за голову, очевидно, не веря своим глазам; однако пока что никто никаких глупостей не делал.

«Орхолам… еще одна минута! Всего лишь одна…»

Треск сигнальной мортиры расколол утренний воздух, и надежды Гэвина хлопнулись брюхом в море. Он мог поклясться, что гвалт на всех кораблях затих одновременно – а затем возобновился мгновением позже, когда более опытные моряки осознали, что какой-то перетрусивший идиот-капитан, вероятнее всего, только что подписал им всем смертный приговор.

Гэвин не спускал глаз с морского демона. Кильватерная струя чудовища, полная шипящих пузырьков и крупной ряби, тянулась прямо на протяжении еще сотни шагов… И еще сотни… Может быть, он не услышал?

…А потом его глиссер промчался мимо всей огромной туши демона – тот развернулся на сто восемьдесят градусов быстрее, чем Гэвин мог бы счесть возможным.

По завершении разворота хвост демона показался над поверхностью воды. Движение было слишком быстрым, чтобы различить детали; Гэвин смог заметить лишь, что он пылал ярко-красным цветом – цветом раскаленного железа, только что из печи, – и когда эта громадина, не меньше тридцати шагов в длину, обрушилась на водную гладь, удар был такой, что выстрел мортиры по сравнению с ним показался треском жестяной хлопушки.

Всплеск породил огромные волны. Гэвин, только что остановивший глиссер, едва успел развернуть его, прежде чем до него докатился первый вал. Его накрыло массой воды; Гэвин торопливо принялся бросать зеленый люксин, делая переднюю часть суденышка шире и длиннее. Вторая волна подбила лодку вверх, выбросив его высоко в воздух.

Нос глиссера погрузился в следующую волну под слишком большим углом, чтобы судно могло вынырнуть. Гэвина оторвало от палубы и швырнуло в волны.

Лазурное море, как теплый мокрый рот, заглотнуло Гэвина целиком, выдавив из него воздух, покатало на языке, полностью лишив чувства направления, сделало вид, будто хочет проглотить, а потом, когда он принялся отчаянно барахтаться, наконец неохотно отпустило.

Гэвин выплыл на поверхность и поспешно нашел взглядом флотилию. Делать целиком новый глиссер времени не было, поэтому он набросал ковши меньшего размера, приспособив их к рукам, вобрал в себя столько света, сколько смог удержать, вытянул руки вдоль боков и развернулся головой в сторону морского чудища.

Он принялся швырять ковшами люксин, выталкивая себя вперед. Давление воды было невероятным, оно замутняло зрение, заглушало звуки, но Гэвин не останавливался. Его тело было закалено годами плавания на глиссере с такой скоростью, чтобы пересечь море за один день, его воля сделалась несгибаемой после многих лет в должности Призмы, когда он заставлял весь мир приспосабливаться к своим желаниям; и этим телом, и этой волей он толкал себя вперед.

Гэвин ощутил, как скользнул к демону в кильватер: давление внезапно ослабело, а его скорость удвоилась. Подруливая ногами, Гэвин погрузился глубже в воду, а потом стремительно рванулся к поверхности.

Он пулей вылетел в воздух – как раз вовремя.

Ему вряд ли удалось бы увидеть многое – ослепленный светом, он хватал ртом воздух, а вода каскадами стекала с его тела. Однако картина перед ним замерла, и он увидел все одновременно.

Голова морского демона наполовину высовывалась из воды, его крестообразный рот был крепко сжат, так чтобы бугристая, покрытая шипами и выростами голова могла разнести флагманский корабль в щепки. Длина его тела насчитывала по меньшей мере двадцать шагов, и он был всего лишь в пятидесяти шагах от корабля.

Люди собрались возле ограждения левого борта с фитильными ружьями в руках. Над некоторыми поднимались жирные черные дымки, другие были озарены вспышками: фитили как раз воспламенили порох на полках за мгновение до выстрела. Командующий Железный Кулак стоял рядом с Каррис – собранные, бесстрашные, с сияющим люксином, формирующимся в снаряды в их руках. На пушечных палубах Гэвин увидел пушкарей, они забивали заряды в пушки, готовя их к выстрелу, на который уже не было времени.

Другие корабли флотилии сгрудились, словно ребятишки вокруг кулачной драки. Люди собрались у планширей с разинутыми ртами; лишь немногим пришло в голову хотя бы зарядить свои мушкеты.

Десятки людей уже отворачивались от приближающегося монстра, чтобы посмотреть, какой еще новый ужас там вырвался над поверхностью воды, – и устремляли ошеломленные взгляды на Гэвина. Матрос на мачте показывал в его сторону и что-то кричал.

Зависнув в воздухе, предчувствуя ужасную катастрофу, готовую через какие-то секунды обрушиться на его соплеменников, Гэвин швырнул в демона все, что у него было за душой.

Блистающая, переливающаяся, многоцветная стена света вырвалась из Гэвина и устремилась к морскому чудовищу.

Но Гэвин не увидел, что произошло, когда она врезалась в демона, – и даже попал ли он вообще в цель. Есть старая парийская поговорка, которую Гэвин слышал, но никогда не придавал ей значения: «Когда ты толкаешь гору, гора толкает тебя в ответ».

…Время возобновило свое течение, и это произошло скорее, чем хотелось бы. Гэвин чувствовал себя так, словно по нему врезали дубиной толще его собственного тела. Его отшвырнуло назад, перед глазами взорвались фонтаны звезд; по-кошачьи скребя воздух скрюченными пальцами, он выгнулся, пытаясь перевернуться, – и был отброшен еще на двадцать шагов новым сокрушительным шлепком, и снова забарахтался в воде.

Свет – это жизнь. Годы войны научили Гэвина никогда не оставаться безоружным. Уязвимость ведет к смерти. Он выплыл на поверхность и немедленно принялся извлекать. Много лет он совершенствовал свой глиссер, и тысяча неудачных попыток помогла ему заодно усовершенствовать методы вылезания из воды и мгновенного создания лодки – задача не из простых. Цветомагов всегда приводила в ужас перспектива падения в воду без возможности выбраться обратно.

Поэтому через несколько секунд Гэвин уже стоял на палубе нового глиссера и заново набрасывал ковши, пытаясь одновременно оценить обстановку.

Флагманский корабль был еще на плаву, хотя одного планширя не хватало, а древесину по левому борту украшали глубокие царапины. Должно быть, морской демон повернул, лишь скользящим ударом задев корпус. Впрочем, его хвост, очевидно, снова хлопнул по воде во время поворота, поскольку несколько небольших яликов поблизости были затоплены – люди прыгали в воду, и другие корабли уже двигались к ним, чтобы выхватить их из пасти морской пучины.

Но где, черт возьми, сам демон?

Люди на палубах кричали – но не для того, чтобы выразить свое восхищение. В их голосах звучала тревога. Они показывали…

«Ох, проклятье!»

Гэвин принялся кидать люксин в трубки с максимальной скоростью – однако глиссеры всегда тормозили на старте.

Огромная, раскаленная докрасна, исходящая паром кувалдоподобная голова демона вынырнула в каких-то двадцати шагах, стремительно приближаясь. Гэвин, двигавшийся с ускорением, врезался в волну, катившуюся перед этой массивной тупоносой громадиной, проталкивающейся сквозь толщу воды. Передняя поверхность головы чудовища напоминала стену – бугристую, шипастую стену.

Однако благодаря накату волны Гэвина начало относить назад.

А потом крестообразная пасть распахнулась, расколов эту стену на четыре части. Демон принялся всасывать в себя воду, вместо того чтобы толкать ее перед собой, и волна моментально куда-то делась. Глиссер Гэвина накренился и скользнул в пасть чудовища. Целиком.

В раскрытом виде рот демона был в два или три раза шире Гэвинова роста. Морские демоны заглатывали целые моря. Тело монстра принялось ритмически содрогаться, сжимая и вновь распахивая пасть, прогоняя воду сквозь жабры и выпуская сзади, почти таким же образом, каким действовал Гэвинов глиссер.

Руки Гэвина дрожали, плечи горели от мышечного усилия, с которым он проталкивал сквозь водную толщу свое тело вкупе с лодкой.

«Сильнее! Сильнее, черт!»

Морской демон взметнулся вверх в тот самый момент, когда глиссер вылетел у него из пасти. Его челюсти щелкнули, смыкаясь с четырех сторон, и чудовище зависло в воздухе. Гэвин завопил, закрыв глаза и напрягая все силы. Бросив взгляд через плечо, он увидел невероятное: морской демон выскочил из воды – полностью. Затем его гигантская туша ухнула обратно в воду, как если бы все семь башен Хромерии обрушились в море одновременно.

Однако теперь, когда глиссер набрал скорость, Гэвин двигался быстрее. Наполненный яростной свободой полета и сияющей легкостью жизни, он начал смеяться. Он хохотал!

Морской демон, разъяренный, все еще пылающий красным, ринулся за ним, двигаясь быстрее чем прежде. Однако глиссер уже разогнался, и Гэвин был вне опасности. По широкой дуге он двинулся в открытое море, прочь от удаляющихся радостно вопящих фигурок на палубах его кораблей, и морское чудовище последовало за ним.

Несколько часов Гэвин водил его по морю; наконец, сделав широкую петлю, чтобы тварь не ринулась вслепую в том направлении, где видела его в последний раз, он двинулся обратно, оставив демона далеко позади.

На заходе солнца, вымотанный и обессилевший, он вернулся к своей флотилии. Они лишились двух парусных яликов, но не потеряли ни одного человека. Его люди – поскольку даже если они и не были «его людьми» прежде, теперь они принадлежали ему телом и душой, – встречали его, словно бога.

Гэвин отвечал на их восхищение бледной улыбкой. Его свобода вновь была потеряна. Как бы ему хотелось вот так же ликовать! Напиться пьяным и пойти плясать, а потом затащить в кровать самую смазливую девчонку, какая бы подвернулась. А еще лучше – отыскать где-нибудь Каррис и подраться с ней, или заняться любовью, или сперва одно, а потом другое. Как бы ему хотелось рассказывать о случившемся, и слышать, как сотни ртов пересказывают его историю, и смеяться над смертью, на этот раз подобравшейся к ним так близко!

Вместо этого, пока его люди торжествовали, Гэвин направился в трюм. Один. Отмахнулся от Корвина. Качнул головой в ответ на изумленный взгляд сына.

И наконец, оказавшись в одиночестве и темноте своей каюты, Гэвин заплакал. Не о том, что с ним случилось, но о том, что, как он знал, неизбежно ждало его впереди.

Глава 4

Каррис не стала присоединяться к гулякам, радующимся своему избавлению от морского демона. Проснувшись до рассвета, она занялась водными процедурами, после чего стала причесываться, чтобы дать себе время подумать.

Все было напрасно. Секрет донимал ее, словно колючка, попавшая под подпругу. Как обычно, Каррис стянула на затылке свои волосы, черные, как ее нынешнее настроение. Последние пять дней она была занята тем, что складывала вместе разрозненные кусочки: «болезнь» Гэвина по завершении последней битвы в войне против его брата Дазена; расторжение Гэвином их помолвки; изумление Гэвина при известии о том, что у него есть внебрачный сын Кип;другой Гэвин, не похожий на прежнего.

Потом Каррис еще какое-то время удивлялась, как она могла быть такой недогадливой. Как и все остальные, она приписывала эти перемены травматическому опыту войны, необходимости убийства собственного брата. Многоцветные глаза Гэвина были свидетельством – доказательством! – того, что он был именно Гэвином. Гэвин всегда был талантливым и отличным лжецом, но уж ей-то не следовало позволять ему себя обмануть. Она слишком хорошо его знала. И что еще существеннее, она знала Дазена.

Ну и хватит об этом! Как она делала каждое утро, Каррис вышла на полубак и начала разминаться – без ежедневной гимнастики она начинала беситься. Ее начальник, командующий Железный Кулак, предусмотрительно выдал ей два комплекта черной форменной одежды. И рубашка, и штаны были хлопковые, пропитанные люксином: обтягивающие в нужных местах, нигде не жмущие, сделанные в первую очередь для удобства движения и лишь во вторую – чтобы выставить напоказ тренированную мускулатуру Черных гвардейцев. Однако хотя пыхтение и потение составляли неотъемлемую часть ее жизни, это еще не значило, что она хотела делиться этим с любым кретином, вышедшим на палубу.

– Ты не против? – спросил Железный Кулак, выходя на палубу.

Командующий Черной гвардии был огромен. Хороший лидер. Умный, сильный и чертовски внушительный. Каррис кивнула. Железный Кулак снял головной платок и аккуратно его сложил. По парийскому религиозному обычаю, мужчины покрывали головы гхотрой из почтения к Орхоламу, однако бывали и исключения: подобно многим своим соотечественникам, Железный Кулак считал, что это предписание действенно, только когда солнце полностью поднялось над горизонтом.

Прежде командующий Черной гвардии заплетал свои жесткие черные волосы в косицы, но после Гарристонской битвы и гибели множества соратников-гвардейцев он полностью выбрил голову в знак траура. Еще один парийский обычай: гхотра, прежде прикрывавшая его великолепие, теперь скрывала его скорбь.

Орхолам! Сколько гвардейцев там полегло! Многие из них были убиты одновременно, одним-единственным разорвавшимся снарядом – удачный выстрел, для которого было безразлично, какого мастерства они достигли в извлечении цветов и боевых навыках. Ее коллеги… Ее друзья… Словно зияющая пропасть разверзлась перед Каррис, поглотив все, кроме ее слез.

Встав рядом с Каррис, Железный Кулак сложил руки вместе, затем развел их и принял низкую оборонительную стойку. Это были первые движения ка «болото» – самое то для начала, пока мышцы еще не разогрелись. К тому же для этого ка не требовалось много места, так что небольшого пространства полубака должно было хватить для их перемещений. Низкий горизонтальный взмах, поворот, удар ногой назад, разворот кругом, приземлиться на другую ногу, восстановить равновесие – на качающейся палубе это давалось не так легко, как обычно.

Командующий вел, и Каррис была рада следовать за ним. Моряки, заступившие на третью вахту, поглядывали на них, однако фигуры гвардейцев были не так уж хорошо различимы в предрассветных серых сумерках, и взгляды не задерживались надолго. Сами движения давно стали ее второй натурой. Каррис сосредоточилась на своем теле. Ломота и онемение от сна на деревянной палубе быстро сошли на нет. Более старые болячки были более упрямыми – поврежденное во время тренировки бедро, постоянно дававшее о себе знать; зажатость в левой лодыжке, которую она растянула, сражаясь с зеленым выцветком вместе с Гэвином…

Не Гэвином! Дазеном, прокляни его Орхолам!

Железный Кулак перешел к «Корик-ка», стремительно наращивая темп, – и вновь хороший выбор для такого тесного пространства. Вскоре Каррис была сосредоточена исключительно на том, чтобы добиться еще чуть-чуть большего вытягивания во время «вертушки», обеспечить максимальную дальность и высоту удара пяткой назад. Она была отнюдь не настолько рослой, как Железный Кулак, однако он был способен делать подсечки и наносить протыкающие удары с невероятной скоростью – его длинные конечности так и мелькали. Ей приходилось прикладывать все усилия, чтобы поспевать за заданным им темпом.

Взошло солнце, но они остановились лишь тогда, когда оно почти полностью оторвалось от линии горизонта. Очевидно, командующему тоже требовалась хорошая разминка. Пока Каррис восстанавливала дыхание, перегнувшись пополам и упершись ладонями в бедра, Железный Кулак вытер полотенцем пот со лба, потом повернулся к утреннему солнцу, сделал знак семерицы, выдохнул короткую молитву и намотал гхотру на свою выбритую голову.

– Ты чего-то хочешь, – проговорил он.

Он подобрал другое полотенце и бросил ей – разумеется, он принес с собой и второе. Железный Кулак был внимательным человеком. Также это сказало ей, что он присоединился к ее утренним упражнениям неслучайно: он пришел поговорить.

«В этом весь Железный Кулак: пришел поговорить, но за час не произнес и десятка слов».

Тем не менее он был прав.

– Лорд Призма собирается покинуть флотилию, – сказала ему Каррис. – Он либо попытается сделать это без твоего ведома, либо по крайней мере постарается убедить тебя не посылать с ним гвардейцев. Я хочу, чтобы ты послал меня.

– Это он сам тебе сказал?

– Ему не нужно мне ничего говорить. Этот трус вечно убегает! – Каррис думала, что выплеснула весь гнев в упражнениях, однако тот снова был тут как тут, обжигающий и свежий, готовый в одно мгновение взметнуть ее к небесам.

– Трус? – переспросил Железный Кулак, опираясь на поручень и бросая взгляд вбок. – Хм-м…

В каком-то шаге от места, где они стояли, поручни были сломаны. Снесены буйствующим морским демоном. Морским чудовищем, которое Гэвин не побоялся встретить лицом к лицу.

Каррис хмыкнула.

– Прошу прощения, это вырвалось случайно.

– Иди сюда, – без улыбки отозвался Железный Кулак. – Покажи глаза.

Он взял ее лицо своими огромными ручищами и в лучах разгорающегося рассвета устремил на нее пристальный, изучающий, оценивающий взгляд.

– Каррис, – проговорил он, – ты извлекаешь быстрее всех моих людей, но и быстрее всех исчерпываешься. Неконтролируемый гнев, высказывание вслух того, что ты собиралась держать про себя, – все это отличительные признаки красных и зеленых цветомагов, которые близки ксмерти. Я и так лишился половины моей Черной гвардии, а если еще и ты будешь продолжать тянуть цвет с такой силой, твой ореол прорвется уже…

– Надеюсь, я не помешал, – раздался голос сзади.

Гэвин!

Командующий все еще держал в ладонях лицо Каррис и глядел ей в глаза. Стоя на палубе, залитой теплым рассветным солнцем, оба одновременно осознали, на что это могло быть похоже.

Железный Кулак поспешно убрал руки и откашлялся. Каррис подумала, что, пожалуй, впервые видит его смущенным.

– Лорд Призма! – вымолвил командующий Черной гвардии. – Да благословит вас око Орхолама!

– Вам тоже доброе утро, командующий, и тебе, Каррис… Командующий, я хотел бы встретиться с вами через час. Прошу также вызвать Кипа, он мне понадобится после нашего разговора. Если не ошибаюсь, он на первой барже.

Украшенный золотой вышивкой белый мундир Гэвина был безукоризненно чист. Здесь, на корабле, поспешно удирающем с поля битвы, кто-то постирал и погладил ему одежду. Вот как много он значил для людей! Все каким-то волшебным образом работало в пользу Гэвина, хотя он ничего для этого не делал. Это попросту бесило! По крайней мере, его лицо выглядело изможденным – Гэвин никогда не высыпался как следует.

Железный Кулак, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и, коротко кивнув, удалился.

В результате чего Каррис осталась наедине с Гэвином – впервые с того раза, когда она закатила скандал, узнав, что он зачал бастарда в разгар их помолвки. Тогда она выпрыгнула из лодки, в которой они плыли. А до этого они не оказывались наедине с тех пор, как она влепила ему пощечину прямо по улыбающемуся лицу, в самой гуще Гарристонского сражения, на виду у всей его армии.

Может быть, она действительно извлекает слишком много красного и зеленого? Гнев и импульсивность не должны быть наиболее заметными чертами Черного гвардейца – да и благородной дамы, если на то пошло.

– Лорд Призма, – проговорила она, решив вести себя культурно.

Гэвин молча смотрел на нее своими беспокойными, умными глазами, постоянно взвешивающими, постоянно оценивающими. Его взгляд, едва ли не скорбный, скользнул по ее волосам, заглянул в глаза, задержался на губах, быстро обежал все изгибы ее тела и вновь вернулся к лицу, может быть, на долю мгновения метнувшись вбок, к уголкам глаз, где уже зарождались морщинки.

– Каррис, – мягко произнес он, – даже вспотевшая и взъерошенная, ты выглядишь лучше, чем большинство женщин в Солнцедень в своих лучших одеждах.

Гэвин был красив, обаятелен и своеволен во всех смыслах этого слова, но люди часто забывали, что вдобавок ко всему этому он еще и умен. Он не хотел разговора. Он просто тянул время. Чтобы она почувствовала себя смущенной и заняла оборонительную позицию из-за какой-то ерунды, которая ни к чему не имела отношения. Ублюдок! Да, она вся в поту, растрепанная, от нее воняет – как он может сейчас делать ей комплименты?

Как он смеет говорить ей любезности после того, как она закатила ему оплеуху?

Как он смеет подкатывать к ней с милыми глупостями, которые работают, даже несмотря на то, что она прекрасно понимает, зачем он это затеял?

– Катись к черту! – огрызнулась Каррис и зашагала прочь.

Отлично, Каррис! Очень культурно. Очень профессионально. Очень по-благородному.

Ублюдок!

Глава 5

Как у женщин это получается – делать так, что тебе одновременно хочется вышвырнуть ее за борт и расцеловать до потери дыхания? Каррис двинулась прочь, а Гэвин только и мог, что восхищаться ее фигурой.

«Чертовка!»

Он заметил, что некоторые из моряков тоже окидывают ее оценивающими взглядами. Он кашлянул, чтобы привлечь их внимание, и приподнял одну бровь. Они быстренько нашли, чем заняться.

– Действительно ли это так уж необходимо, лорд Призма? – раздался голос позади него.

Это был его новый генерал Корван Данавис, человек, который служил при нем еще шестнадцать лет назад – впрочем, тогда он был самым талантливым военачальником в армии Дазена. Им пришлось немало поработать, чтобы заставить всех поверить в то, что старый враг Гэвина теперь соглашается выполнять его приказы.

– Под «этим» вы имеете в виду это? – Гэвин указал на веревочную лестницу, уходившую к верхушке мачты.

– Да.

Генерал Данавис был из тех людей, которые молятся перед сражением, просто на всякий случай, после чего занимаются своим делом так, словно вообще не боятся смерти. Гэвин всегда считал, что генералу неведом страх, по крайней мере в том виде, что для других людей. Тем не менее Данавис не переносил высоту.

– Абсолютно необходимо, – заверил его Гэвин и первым полез по веревочной лестнице.

Втаскивая себя на наблюдательную площадку, он снова был поражен мыслью, которая приходила к нему регулярно: вся его жизнь зависела от магии. Он без страха забрался на мачту, потому что знал, что если упадет, то успеет мгновенно извлечь и набросать люксин, чтобы подстраховаться. Хотя со стороны он и казался бесстрашным, на самом деле это было не так. Просто для него почти не оставалось опасностей, в отличие от подавляющего большинства других людей. Люди видели, как он совершает невероятные вещи, и считали невероятным его самого – но в этом состояло их глубочайшее непонимание.

Внезапный приступ страха оказался настолько острым, что Гэвин на мгновение решил, будто что-то действительно воткнулось ему в живот. Он медленно набрал полную грудь воздуха.

Корван поднялся к нему, не отрывая взгляда от площадки над собой и мертвой хваткой стискивая каждую перекладину. Гэвину было очень неприятно так поступать со старым другом, однако он не мог рисковать, чтобы их разговор подслушали.

Гэвин помог генералу вылезти на площадку и подождал, пока тот переведет дыхание. По крайней мере, ограждение здесь было достаточно высоким и крепким. Внизу матросы продолжали заниматься своей работой. Поднимался утренний ветерок, и первая вахта высыпала на палубу, проверяя тросы и узлы; капитан стоял на мостике с секстантом, уточняя местоположение.

– Я потерял синий, – сказал Гэвин.

Первым делом – выпустить накопившееся. Любезности подождут.

По выражению лица Данависа было видно, что тот понятия не имеет, о чем речь. Генерал погладил рыжие усы, которые начал отпускать заново. Во времена войны Призм эти усы, унизанные бусинами, были знамениты повсеместно.

– Синее что?

– Синий цвет, Корван. Я больше не могу его видеть. Сейчас солнечное утро, я гляжу на небо, гляжу на Лазурное море – и не вижу синего. Я умираю, и мне нужно, чтобы ты помог мне решить, что с этим делать.

Корван был одним из умнейших знакомых Гэвину людей, однако сейчас он выглядел растерянным.

– Лорд Призма, такие вещи не… Погоди-ка, расскажи по порядку. Это случилось во время твоей стычки с морским демоном?

– Нет.

Гэвин поглядел вдаль над поверхностью волн. Покачивание корабля убаюкивало, превосходно сочетаясь с гармоничной голубизной неба и моря. Он помнил эти цвета так ясно, что мог бы поклясться, что вот-вот их увидит. Гэвин был суперхроматом – тем, кто способен различать цвета в гораздо больших подробностях, нежели другие люди. Синий цвет был знаком ему весь, от самых светлых до самых темных тонов, от глубоко фиолетовых до почти зеленых оттенков, он знал синие цвета любой насыщенности, в любых сочетаниях.

– После битвы, – сказал Гэвин. – Когда мы уплыли вместе с беженцами. Я проснулся на следующий день и даже не сразу заметил… Корван, это все равно что посмотреть в лицо старой знакомой и вдруг понять, что не помнишь ее имени! Синий цвет здесь, совсем рядом – можно сказать, на краешке моего зрения. Если не сосредотачиваться специально, даже не понимаешь, что произошло, просто весь мир кажется каким-то выцветшим, плоским. Но когда я фокусирую внимание изо всех сил, то вижу, что синий стал серым. Того же тона, той же насыщенности, той же яркости, но… серым.

Корван долгое время молчал, щуря глаза с красным ореолом.

– Время не совпадает, – наконец произнес он. – Срок службы Призмы кратен семи годам. По идее, у тебя должно оставаться еще пять лет.

– Я и не говорю, что то, что со мной происходит, нормально. Меня ведь не назначали Призмой. Может быть, так и бывает, когда естественный полихром не проходит церемонию Спектра.

– Не уверен, что это так уж…

– Корван, ты когда-нибудь слышал, чтобы Призма ослеп? Такое вообще когда-нибудь бывало?

Последним Призмой до Гэвина – настоящего Гэвина – был Александр Развесистый Дуб. Он был слабым Призмой, по большей части прятался в своих апартаментах и предположительно имел слабость к маковым препаратам. А перед ним была Айрин Маларгос, глава семейства Маларгосов, – она служила Призмой четырнадцать лет. Гэвин мог вызвать в памяти лишь смутное воспоминание о том, как она совершала ритуалы в Солнцедень, когда он был еще совсем маленьким.

– Гэвин, большинство Призм не протянули шестнадцать лет. Может быть, церемония Спектра заставила бы тебя умеретьраньше. Если бы ты умер через семь лет или через четырнадцать, как знать, может быть, тебе не пришлось бы проходить через это?

В том-то и проблема, когда ты самозванец: ты не можешь запрашивать информацию о секретнейших вещах, о которых должен знать и без того. Настоящий Гэвин прошел инициацию в качестве избранного Призмы, когда ему было тринадцать лет. Он дал клятву никогда не говорить об этом, даже со своим некогда лучшим другом и братом Дазеном.

И эту клятву, насколько мог видеть Гэвин, блюли все члены Спектра – поскольку за те шестнадцать лет, что он выдавал себя за брата, ни один из них не упомянул об этом ни единым словом. Нет, разумеется, они порой позволяли себе намеки, которых он не понимал и потому не отвечал на них, тем самым давая понять, что высоко чтит тайну церемонии и они должны следовать его примеру.

Другими словами, он попался в ловушку, которую сам же и соорудил. Опять.

– Корван, я не знаю, что происходит. Может быть, я проснусь завтра утром и обнаружу, что не могу извлекать зеленый, а на следующий день не смогу извлекать желтый. А может быть, я потерял только синий и на этом все кончится. Но как бы там ни было, синего у меня больше нет. В лучшем варианте, если получится держаться подальше от Хромерии и избегать всех синих ритуалов, я смогу выгадать еще год – до следующего Солнцедня. Но во время церемонии поддерживать обман уже никак не получится и уклониться от нее тоже. Если к этому времени я не начну снова извлекать синий, я мертвец.

Он видел, что его друг прекрасно понимает, что это значит. Данавис длинно выдохнул.

– Ха! Как раз в тот момент, когда все начало так хорошо складываться. – Он хохотнул. – У нас на руках пятьдесят тысяч беженцев, с которыми никто не захочет связываться, у нас кончается продовольствие, Цветной Владыка только что одержал крупную победу, после чего, несомненно, под его знамена ринутся тысячи новых еретиков… И вот теперь мы лишаемся нашего главного козыря.

– Ну я еще не мертв, – возразил Гэвин.

Он широко улыбнулся, и Корван ответил грустной улыбкой. Впрочем, выглядел его друг неважно.

– Не беспокойся, лорд Призма, я буду последним, кто спишет тебя со счетов.

И Гэвин знал, что это действительно так. Корван Данавис согласился на позор и ссылку, чтобы поражение Дазена выглядело достоверным. Шестнадцать последних лет он просидел в захолустном городке в нужде и безвестности, незаметно приглядывая за бастардом реального Гэвина Кипом.

Еще одна проблема.

Корван бросил взгляд вниз, слегка побледнел и снова крепко схватился за ограждение.

– Что ты собираешься делать?

– Чем дольше я буду находиться среди цветомагов, тем больше вероятности, что кто-нибудь заметит, что со мной что-то не так. Тем более в Хромерии – если я останусь там слишком надолго, Белая рано или поздно попросит меня провести уравновешивание, и, если синего окажется меньше, чем красного, не факт, что я вообще смогу это определить, не говоря уже о том, чтобы сбалансировать. Меня моментально сместят.

– И значит…

– И значит, я отправляюсь в Азулай, чтобы повидаться с нюкабой, – сказал Гэвин.

– Что же, по крайней мере это гарантия того, что Железный Кулак за тобой не последует. Но зачем тебе с ней видеться?

– Потому что вдобавок к тому, что в их столице расположена крупнейшая в мире библиотека, где я смогу работать, не боясь, что через час весь Спектр будет в курсе, что именно мне понадобилось, у парийцев имеется еще и устная традиция, включающая множество тайных сведений, причем некоторые из них, без сомнения, считаются еретическими.

– Но что именно ты ищешь?

– Если я потерял контроль над синим, Корван, это означает, что синий вышел из-под контроля.

Мгновение генерал смотрел на него непонимающе, затем на его лице появилось потрясенное выражение.

– Ты шутишь? Я прочел кучу умных книжек, и все серьезные ученые сходятся на том, что погань – это просто жупел, выдуманный Хромерией, чтобы оправдать действия некоторых чересчур рьяных подвижников и люксоров прошлого!

«Погань»… Корван использовал старый термин из языка птарсу; это слово могло употребляться как в единственном, так и во множественном числе. Изначально оно, скорее всего, означало храм или святилище, однако для парийцев Люцидония стало синонимом всего отвратительного. Они завладели этим словом и переделали его под себя, так же, как захватили и переделали под себя весь мир.

– А если твои ученые ошибаются?

Долгое время Данавис молчал. Наконец он произнес:

– То есть ты собираешься заявиться на порог к нюкабе и сказать: «Поскольку ты возглавляешь приверженцев твоей веры, пожалуйста, покажи мне ваши еретические тексты и расскажи мне ваши истории, которые я первый уполномочен объявить заслуживающими смертной казни» – и рассчитываешь, что она послушается? Нет, ну конечно, это какой-никакой план… Но не самый лучший, на мой взгляд.

– Я могу быть обаятельным, когда надо, – парировал Гэвин.

Корван улыбнулся, но отвернул лицо в сторону.

– Знаешь, – проговорил он, – то, что ты устроил вчера с этим демоном… Это было потрясающе. И то, что ты сделал в Гарристоне, было потрясающе – я имею в виду не только Стену Яркой Воды… Гэвин, эти люди пойдут за тобой на край света. Они будут рассказывать каждому встречному о том, что ты сделал. И если дойдет до драки между тобой и Спектром…

– Спектр уже выстраивает в ряд более покладистых кандидатов на должность Призмы, Корван. Если я сейчас брошу им вызов, то окажусь в таком же прискорбном положении, в каком был Дазен семнадцать лет назад. Я не собираюсь еще раз подвергать мир такому испытанию. Может быть, люди меня и любят, но, если все их вожди сплотятся против меня, я не добьюсь ничего, кроме смерти моих друзей и союзников. Один раз я уже так поступил.

– И что же? Ты собираешься просто нас оставить? А что ты будешь делать с Кипом? Он парень выносливый, но он много потерял в последнее время, и сдается мне, ты сейчас его единственная опора. Если он обнаружит, что ты не тот, за кого себя выдаешь, это может его сломать. И тогда – кто знает, во что он может превратиться? Пощади свою душу, Гэвин, и пощади мир! Последнее, что сейчас нужно Семи Сатрапиям, – это еще один молодой полихром Гайл, обезумевший от скорби и гнева. А нам всем что ты прикажешь делать? Куда нам девать всех этих людей?

– Корван, Корван, послушай! У меня уже есть план.

«Ну какой-никакой…»

– Знаешь, мой друг, почему-то именно этого я и боялся.

В корабль плеснула шальная волна; площадка под их ногами закачалась, и Корван, взглянув на пляшущую далеко внизу палубу, сглотнул.

– Было бы слишком наивно надеяться, что в него входит легкий способ спустить меня отсюда?

Глава 6

Железный Кулак скривился, глядя на официальное письмо у себя в руке. Обычно при Гэвине максимум, что он себе позволял, – это дернуть лицом, которое тут же принимало прежнее бесстрастное выражение. Но на этот раз его физиономию перекосило не на шутку, словно он отведал мяса, закопченного в дыме ядовитого дерева.

– Вы хотите, чтобы я доставил это Белой? – переспросил он. – Этот вашприказ?

Гэвин вызвал великана-телохранителя в свою личную каюту, предварительно осмотрев несколько помещений, чтобы понять, какое лучше отвечает его целям.

– Касательно моего сына. Совершенно верно.

Титул Призмы не давал Гэвину никакой власти над Белой, однако ей следовало соблюдать осторожность, чтобы чем-нибудь его не оскорбить. Им обоим приходилось тщательно выбирать обстоятельства сражений друг с другом. Гэвин решил, что на этот раз она предпочтет обойтись без сражения.

– Вы хотите, чтобы Кипа зачислили в Черную гвардию, – продолжал Железный Кулак бесстрастным тоном. С формальной точки зрения, будучи командующим Черной гвардией, он один имел право решать, кого допускать к прохождению вступительных испытаний. – Лорд Призма, я не знаю даже, с чего начать, чтобы показать вам, насколько неправильным и деструктивным может быть такой шаг.

Снаружи сияло солнце, но сверкающая поверхность черных деревянных панелей, которыми была отделана каюта, поглощала свет, так что Гэвину приходилось сосредотачиваться, чтобы разобрать выражение лица собеседника.

– Командующий, я надеюсь, вам известно, насколько глубокое уважение я к вам испытываю.

Едва заметное движение брови: недоверие. Фактически это действительно было так, но Гэвин боялся, что не давал командующему достаточно поводов в этом убедиться.

– Но сейчас, – продолжал Гэвин, – мы находимся в ситуации, требующей от нас решительных действий. Беженцы, недовольные сатрапы, потеря города, восстание… Ничего не напоминает?

Лицо Железного Кулака закаменело.

Гэвину надо было соблюдать осторожность. Сперва он говорит человеку, что уважает его, и тут же начинает обращаться с ним как с идиотом?

– Командующий, – сказал он, – сколько гвардейцев вы потеряли под Гарристоном?

– Пятьдесят два мертвы, двенадцать ранены. У четырнадцати вот-вот прорвутся ореолы, так что их придется заменить.

Гэвин выдержал паузу, показывая свое уважение к потерям. Конечно же, эти цифры были ему известны – он знал каждого из умерших в лицо и по имени. Черная гвардия считалась личной охраной Призмы, но ему не подчинялась. Гэвину приходилось балансировать, словно канатоходцу.

– Простите за прямоту, но эти потери необходимо как-то восполнять.

– На это уйдет минимум три года, а в целом восстановление качества Черной гвардии потребует десятка лет или больше. Мне придется давать повышения людям, не получившим адекватной подготовки. А они в свою очередь не смогут обеспечить должное обучение своим подчиненным. Вы понимаете, чем обернулись для нас ваши действия? Гибелью одного поколения и замедлением в развитии двух следующих. Я оставлю гвардию бледной тенью того, чем она являлась, когда я принял над ней командование.

Железный Кулак старался говорить ровным тоном, однако нельзя было не заметить кипящую внутри ярость. Это не было похоже на командующего.

Гэвин молчал, стиснув зубы, с помертвевшим взглядом. Вот оно, проклятие лидера: видеть людей как личностей, с их надеждами, семьями, любовью, кулинарными предпочтениями, более активных по утрам или ближе к вечеру, любящих острый перец, или танцующих девушек, или склонных к немузыкальному пению… а потом, спустя час, видеть в них только цифры, которыми ты готов пожертвовать. Эти тридцать восемь мертвых мужчин и четырнадцать женщин спасли десятки тысяч людей и почти отстояли город. Гэвин послал их на гибель, и они погибли. И если ситуация повторится, он поступит точно так же.

Он поглядел командующему в глаза. Тот отвел взгляд.

– Господин Призма, – добавил он.

В его голосе не слышалось раскаяния, однако Гэвин и не требовал безоговорочного подчинения. Просто подчинения было достаточно.

Он бросил взгляд на отдушину над перегородкой, разделявшей его каюту и соседнюю.

– Черной гвардии требуются новобранцы. Осенний класс, должно быть, еще не начал занятия, а Кип – идеальный кандидат. Вы сами видели, как он извлекает.

– Это слишком большая физическая нагрузка. Три месяца изнурительных тренировок плюс ежемесячные бои, чтобы отсеять балласт. Из сорока девяти должно остаться семеро лучших. Ему в жизни не поступить в гвардию, даже если бы он не обжег себе руку. Может быть, если он сбросит вес, через годик-дру…

– Кип станет гвардейцем, – прервал его Гэвин.

Он явно не имел в виду, что верит в силы мальчика. В воцарившемся молчании командующий пытался осмыслить услышанное. На его лице проявилось недоверие.

– Вы хотите, чтобы я его принял, даже если он недостоин?

– Вы действительно желаете, чтобы я ответил на этот вопрос?

– Это все равно что во всеуслышание объявить его вашим фаворитом. Вы погубите мальчика!

– Люди в любом случае будут думать, что я ему покровительствую. – Гэвин пожал плечами и продолжал с рассчитанным нажимом: – Он послужит цели, для которой был создан, или сломается на пути к ней, в точности как и любой из нас.

Железный Кулак не отвечал. Он был из тех, кто понимает силу молчания.

– Пройдемте со мной, командующий.

Вдвоем они вышли на балкон. Разделявшая каюты дверь была тонкой, а над перегородкой, между потолочными балками, имелся проем, вероятно, для того, чтобы капитан мог выкрикивать приказания своим секретарям, которые в обычное время располагались в небольшом помещении за стеной. Разговор прошел не вполне так, как хотелось бы Гэвину, но он послужит своей цели. Кип должен был слышать каждое слово.

Сейчас у Гэвина оставалось еще несколько слов, предназначенных уже для Железного Кулака, не для Кипа.

– Командующий, прошу понять: Кип мой сын. Я признал его, хотя вполне мог бы оставить его погибать, и никто бы ничего не узнал. Погубить Кипа не входит в мои задачи. Он толстый и неуклюжий, но он очень сильный полихром. Попав в Хромерию, он быстро повзрослеет. Из него может выйти всеобщее посмешище, но он может и стать великим. Учитывая, как поздно он начинает, отпрыски сатрапов сожрут его с потрохами. Я прошу вас позаботиться о том, чтобы у него ни часа не оставалось свободным. Переделайте его физически, укрепите его психику, пусть он научится здраво оценивать свои силы. Когда он заслужит уважение гвардейцев, когда ему станет наплевать, что о нем думают всякие скорпионы – вот тогда я попрошу его уволиться из Черной гвардии и прыгнуть в скорпионье гнездо.

– Вы собираетесь сделать из него следующего Призму, – сказал Железный Кулак.

– Бросьте, командующий! Призму может выбрать только сам Орхолам, – возразил Гэвин.

Это была шутка, но Железный Кулак не стал смеяться.

– Вы правы, лорд Призма.

Гэвин все время забывал, что Железный Кулак искренне верующий человек.

– Но я не собираюсь давать ему поблажки, – предупредил командующий. – Если он хочет поступить в мою гвардию, ему придется это заслужить.

– Превосходно! – отозвался Гэвин.

– Он ведь полихром… – Полихромам настоятельно не рекомендовалось заниматься столь опасными видами деятельности.

– Ну он будет не первым исключением, – возразил Гэвин.

Впрочем, он будет первым за очень долгое время.

Повисла невеселая пауза.

– И каким-то образом я же еще и должен убедить Белую, чтобы она это позволила!

– Я в вас верю, – отвечал Гэвин с широкой улыбкой.

От мрачного взгляда командующего мог бы скиснуть даже мед. Гэвин рассмеялся, однако заметил для себя еще раз: при всем уважении, которое питал к нему Железный Кулак, обаяние Гэвина на него не действовало.

– Вы собираетесь нас покинуть, – медленно проговорил Железный Кулак. – После того как из-за вас перебили половину моих людей, вы собираетесь уйти и оставить нас одних, верно?

«Проклятье!»

Железный Кулак принял его молчание как знак согласия.

– Знайте только одно, Призма: я этого не допущу. Я не стану ничего для вас делать, если вы не позволите мне выполнять мою работу. Если мой труд для вас ничего не значит, с какой стати мне помогать вам в вашем? Или это то, что вы называете высшим почтением?

Гм… Стоит отметить: обаяние еще меньше действует на людей, у которых есть веские причины надавать тебе под зад. Гэвин поднял обе руки:

– Чего вы хотите?

– Я не хочу, я требую. Вы возьмете с собой Черного гвардейца. По моему выбору. Я не знаю, в чем состоит ваша миссия, но куда может пойти один, могут пойти и двое. Прошу заметить, что для меня было бы гораздо предпочтительнее, если бы вы взяли с собой целую бригаду, но я человек благоразумный.

Фактически это действительно было гораздо более умеренное предложение, чем Гэвин ожидал. Может быть, командующий не настолько хороший политик, как казалось Гэвину? Видимо, вся его мыслительная энергия уходит на изобретение более эффективных способов убийства и на упражнения в политике просто не остается времени. Железный Кулак, конечно же, имел в виду отправиться с Гэвином самолично. Разумеется, это невозможно; подумав о том, сколько работы ему предстоит, чтобы возродить и обучить Черную гвардию, командующий и сам это поймет. Но будет уже поздно.

– Согласен, – быстро отозвался Гэвин, пока его собеседник не передумал.

– В таком случае мы договорились.

Железный Кулак протянул руку, и Гэвин взял ее. Это был древний парийский обычай скреплять сделки, в последнее время почти не использовавшийся. Однако командующий сжал ладонь Гэвина и поглядел ему прямо в глаза.

– Мне уже поступил запрос на выполнение этого задания, – сообщил он.

«Невозможно! Я ведь даже не говорил ему, что собираюсь куда-то…»

– От Каррис, – добавил Железный Кулак. И улыбнулся, блеснув зубами.

«Ублюдок!»

Глава 7

Кип сидел в секретарской кабине, нервно теребя повязку на левой руке, пока Железный Кулак и Гэвин разговаривали на балконе, выходящем на корму корабля. Сперва его посадили спиной к стене, разделявшей его помещение и каюту Призмы, но в какой-то момент, решив, что наслушался вдоволь, он тихонько переместился за стол одного из секретарей, подальше от стены, чтобы никто не подумал, что он подслушивает.

Черный гвардеец! Он! Это все равно что выиграть состязание, даже не зная, что ты был в списке участников. Пока что Кип не особенно думал о своем будущем; он полагал, что следующие несколько лет своей жизни проведет в Хромерии, а дальше видно будет. Но Черная гвардия… самые крутые люди, которых он знал, были гвардейцами: Каррис и Железный Кулак.

Дверь каюты отворилась, и командующий вышел наружу. Он бросил на Кипа короткий взгляд. Взгляд, в котором сквозило неодобрение. И мальчик моментально сообразил, что его навязали командующему, – тому было вовсе ни к чему, чтобы жирдяй Кип дискредитировал его организацию. Его сердце упало так резко, что, должно быть, в палубе остался дымящийся кратер.

– Призма хочет тебя видеть, – сообщил Железный Кулак. И вышел.

Кип встал, чувствуя, как дрожат его колени, и вошел в каюту.

Призма Гэвин Гайл, человек, который возвел Стену Яркой Воды и сразился с морским демоном, который топил пиратские корабли, громил армии врагов и усмирял сатрапов – одним словом, его отец, – поглядел на него с улыбкой.

– Кип! Как ты себя чувствешь? Ты давеча творил настоящие чудеса. Иди-ка сюда, мне надо посмотреть в твои глаза.

Чувствуя внезапную неловкость, Кип следом за Гэвином прошаркал на балкон. В ярком утреннем свете Гэвин пристально вгляделся в радужные оболочки Киповых глаз.

– Несомненный зеленый ореол. Поздравляю! Больше никто не примет тебя за обычного человека.

– Да… здорово.

Гэвин благосклонно улыбнулся ему:

– Я знаю, к этому сперва трудно привыкнуть. Как тебе уже наверняка говорили, в этом сражении ты использовал очень много магии, Кип. Очень много. Зеленый голем… мы больше даже не обучаем этой технике, потому что обычно цветомаг способен за всю свою жизнь создать не больше двух-трех. Это с невероятной скоростью сжигает силы извлекателя – а также его жизнь. Такая сила опьяняет, но относись к ней с опаской. Ты видел нескольких величайших цветомагов мира за работой, но это еще не значит, что ты способен на то же, на что и они… Впрочем, я, кажется, взялся тебя поучать! Прошу прощения.

– Да нет, ничего. Это ведь как раз…

«…Как раз то, что обычно делают отцы». Кип не произнес