Цеховик. Книга 1. Отрицание
Дмитрий Ромов
Цеховик. Книга 1. Отрицание.
Пролог
– Товарищ подполковник, ну что, начинаем? – спрашивает собровец.
Не терпится ему, торопыге… Но начинать действительно пора. Сколько ни тяни, а идти туда придётся. Эх, Женька-Женька, будем тебя паковать…
Я уже открываю рот, чтобы отдать команду, но в кармане звонит мобильный.
– Кто там ещё, – ворчу я, но сам радуюсь в душе, что ещё немного оттяну момент, когда мне придётся арестовать школьного товарища.
Звонит жена.
– Да, Катя, слушаю тебя.
– Егор, – начинает она тревожно-трагическим голосом.
Да чтоб тебя, зачем я ответил только! Опять вынос мозга. Что ж ты мне нервы-то мотаешь! Ну не нравлюсь я тебе, уходи. Сколько можно пережёвывать одно и то же! Я на работе вообще-то…
Она говорит и говорит, что-то о том, как устала, что терпеть меня просто невыносимо и что она тоже живой человек, а я заставляю её чувствовать себя ненужной, пустой, бездушной и ещё какой-то.
Я и не слушаю, вспоминаю, как мы с Женькой Суриковым ходили на борьбу, как девчонок на дискотеке клеили, как дурачились и прогуливали биологию. Но с тех пор много лет прошло, мы и не виделись почти все эти годы.
Теперь он заместитель мэра, а я зам начальника управления экономической безопасности… Так уж сложилось. Ладно, надо идти, а то операцию сорву. Ребята вон уже косо смотрят.
– Катя, я не могу говорить. Давай дома обсудим, ладно?
– У тебя никогда нет на меня врем…
Я отключаю телефон и оглядываю своих орлов. Зачем столько народу, чтобы взять чиновника? Задерживаю взгляд на одном бойце. Он словно на шарнирах, не может стоять спокойно. Чего это он так нервничает? В первый раз, что ли? Ну, ничего, попривыкнет.
– Понятые готовы? – спрашиваю я.
Знаю ведь, что все готовы и раз сто проинструктированы.
– Ну что, хлопцы, работаем!
Погнали! Работаем мы технично. Забегаем в здание горадминистрации. Два собровца блокируют охранников. Мы бегом поднимаемся по лестнице и влетаем в просторную приёмную. У секретарши глаза на лоб лезут, но она и слова не успевает сказать.
Дверь распахивается и несколько бойцов в масках и снаряжении врываются в кабинет заместителя мэра.
– Телефоны в сторону! Руки на стол! Сидеть на месте!
Ну и всё такое, обычные оперативные действия. Я захожу последним, коротко скомандовав:
– Понятых давайте.
Женька молодец, не дёргается как заяц, не покрывается потом, только бледнеет. Наш коммерс с меченными купюрами и тот выглядит хуже. Достаю удостоверение:
– Подполковник Добров, управление экономической безопасности.
Но он и так знает, кто я. Дурак! Прямо в кабинете берёт, ничего не боится. Он смотрит мне в глаза. Без страха смотрит, даже свысока немного, мол, что же ты, Егорка, старых друзей сдаёшь…
Опера тоже представляются, и я киваю старшему из них. Он сразу понимает и продолжает процедуру за меня:
– Назовите, пожалуйста, ваше имя и должность.
– Евгений Семёнович Суриков, заместитель главы городской администрации, – говорит он спокойно.
– Это ваш портфель?
– Нет, не мой. Вот, товарищ принёс, – указывает он рукой на коммерса.
– Руки положите на стол. А почему портфель рядом с вами лежит?
– Невоспитанный товарищ, на стол свои вещи положил. У него и спрашивайте.
– Вы знаете, что внутри?
– Понятия не имею.
– Откройте, пожалуйста, портфель.
– Пусть сам открывает, зачем я буду свои отпечатки оставлять?
Опер натягивает резиновые перчатки и открывает портфель.
– Портфель лежит на столе, рядом с подозреваемым, – говорит он на камеру и расстёгивает замок. – Внутри находится пластиковый пакет. Что в пакете, Евгений Семёнович?
– Не знаю, – говорит Женька. – Это не моё.
Опер вываливает содержимое пакета на стол. Это шесть пухлых пачек пятитысячных. Три ляма. Силён, мля. Опер комментирует всё, что делает. Он раскладывает найденные деньги на столе, светит на них синей лампой, показывая светящиеся надписи «взятка», диктует номера купюр. Всё это длится бесконечно долго.
– Это провокация, – спокойно и с улыбочкой даже говорит Женька. – Я требую, чтобы мне был предоставлен адвокат.
– Будет-будет, Евгений Семёнович, попозже только, после проведения оперативных мероприятий.
Хорошо держится, не знает правда, что в кабинете велась съёмка и все разговоры и действия записаны. Я достаю сигарету и закуриваю. Хреново как-то. Ненавижу такие моменты и себя ненавижу, и Женьку тоже. Такие моменты – это когда надо выбирать между личным отношением и законом.
– Здесь нельзя курить, – говорит он отстранённо, просто констатируя факт.
Нельзя, знаю. Взятки тоже брать нельзя…
Мы идём по коридорам. Все встречные прижимаются к стенам, пропуская нас и с любопытством глядят на заместителя мэра. Я попросил вести его без наручников. Куда он денется? И так позору вон сколько, а если бы ещё в браслетах шёл… Я затем и поехал на задержание, чтобы хоть как-то углы сгладить.
Выходим из мэрии. Идём спокойно, расслабленно даже. Наши микроавтобусы стоят прямо перед входом. Хорошо хоть зевак нет, один только залётный журналист с камерой, неизвестно откуда взявшийся. Собственно, ясно откуда. Льют инфу мои соколы, продают журналюгам. Вычислю кто, шкуру с живого спущу.
– Евгений Семёнович, Евгений Семёнович! Что вам инкриминируют?
– Уберите постороннего! – приказываю я.
Двое орлов начинают оттеснять журналиста, но он не успокаивается:
– Вы признаёте вину или это политический заказ? Кто заинтересован в вашем смещении? Связано ли это с вашим конфликтом с губернатором?!
Вот же, язык без костей! Как он успевает всё это выкрикнуть всего за пару секунд? Происходит небольшая заминка. Пока журналиста оттесняют в сторону, Женька на несколько мгновений остаётся без присмотра, и этого оказывается достаточно, чтобы сделать то, что ему точно никак нельзя делать.
Он толкает отвлёкшегося собровца и кидается в сторону. Ну, спортсмен хренов, форма у него до сих пор хорошая, несмотря на сидячую бюрократическую работу. Он моментально ускоряется и бежит к углу здания.
Ну что ты творишь, Женёк, знаешь же, что никуда не денешься от нас, только положение своё усугубишь! Ох, дурак! Да остановись ты!
– Жека! – кричу я.
Да чтоб тебя! Краем глаза я замечаю, как собровец, стоящий рядом со мной поднимает руку.
– Отставить! – ору я, что есть сил.
И одновременно с моим криком раздаётся глухой хлопок.
– Не стрелять! – всё ещё кричу я, но уже знаю, что поздно и теперь ничего нельзя поправить.
Как в замедленном фильме, Женька дёргается и выгибается назад. Его тело по инерции продолжает лететь вперёд, но только уже без жизненной силы, в один миг лишившись внутреннего стержня. Я вижу, как он медленно падает, раскинув руки, как со всего маху рушится в свежий пушистый и нестерпимо белый снег и, дёрнувшись пару раз, замирает.
Все звуки разом исчезают и только жуткий, воющий свист, как тогда, после контузии, заполняет голову. Я бегу к Женьке, а мир вокруг превращается в мутный и неразличимый рисунок.
– Жека, – шепчу я, пытаясь перевернуть его на спину.
Подбегают ребята, помогают мне, что-то говорят, кричат, но я не слушаю, всматриваюсь в его лицо. На губах ещё пузырится красная пена, но застывшие глаза неподвижны и устремлены в низкое серое небо.
– Кто стрелял?! Кто, б***, стрелял, вашу мать?! – ору я.
Я бегу к машине. Тот нервный собровец переминается с ноги на ногу. В прорези балаклавы видно, как бегают глаза, а со лба стекают струйки пота.
– Сдать оружие! Под суд у меня пойдёшь, сучий потрох!
Я не выдерживаю и заряжаю ему прямой в челюсть. Он пропускает удар, даже не пытаясь защищаться. Журналист, сука, оставленный без внимания, упоённо снимает всё происходящее. Обнаглев, он подходит к нам вплотную. Я выбиваю камеру у него из рук и остервенело топчу ногами.
– В собачатник его!
Его запихивают в машину, а ко мне подходит командир собровцев.
– Егор Дмитрич, это… Степанов у нас только из командировки, не в себе малость.
– Из какой ещё командировки?!
– Ну, – он понижает голос и пытается шёпотом объяснить, откуда здесь взялся этот Степанов…
– А какого хера он у вас в строю, а не в дурке?!
– Ну, это… там ситуация…
Да срать мне на ваши ситуации! Женьку, б*, кто оживит?
.
Полкан ревёт так, что стёкла дрожат.
– Добров! Ты какого хера попёрся на задержание?! Тебя это вообще не касалось!
– Хотел проконтролировать, чтобы всё чётко прошло, всё-таки высокопоставленное должностное лицо.
– Охрененно, б*, проконтролировал! Почему велел наручники не надевать?!
– Задержанный не представлял угрозы. Его журналист спровоцировал.
– Что ты мне голову морочишь! Знаю я, что он твой одноклассник. А с журналистом этим ты вообще обделался. Нас теперь полгода трепать будут. Не нас, а меня, конкретно. Устану булки раздвигать. Ты хоть понимаешь, что сейчас будет?
– В общих чертах, товарищ полковник.
– В общих чертах! В постовые, б*, пойдёшь! И я с тобой за компанию. Это ж надо, заместителя мэра застрелить! Пиши, б*, рапорт! И готовься плотно сотрудничать с беспекой. Если не сядешь, я, б*, удивлюсь очень сильно. Табельное оружие сдай. Отстранён ты, короче. Дуй домой, чтоб тебя здесь не видели. Стервятники летят уже. Всё ясно?
– Так точно.
– Убирайся с глаз.
.
Да пошли вы все! Я подхожу к машине, своей старенькой раздолабнной «Камрюхе». Её всю снегом замело, стоит как сугроб. На заднем стекле какой-то умник вывел пальцем: «на мне ездит честный мент». Остряки, мля.
Я озираюсь. Рядом с крылечком стоит несколько человек. Курят. Все смотрят на меня, лыбятся. Чего ждёте, что стирать начну? Да плевать мне. Сажусь и жму по газам. Доигрался, честный мент? Да похер. Мне стыдиться нечего. Домой не поеду. К Жанке! Тепла и ласки, вот что мне надо. Да, тепла и ласки. Хочу просто ни о чём не думать, только об её жарком податливом теле. Всё, что нам надо, это любовь.
– Жанна, ты дома? – кричу я в мобилу.
– Да, – немного удивлённо отзывается она.
– Готовься, сейчас буду. Десять минут!
– Приезжай, дорогой, я тебя всегда жду.
Её голос журчит, как ручеёк, и я оживаю. Десять минут длятся, как десять часов… Вот и её дом. Я бегом поднимаюсь на третий этаж и нетерпеливо звоню в дверь.
– Егорушка!
– Привет, милая.
Я обнимаю её и утопаю в горячей волне любви. Вот почему так? Стоит ей обнять меня, поцеловать, пошептать на ухо и вся мерзость жизни отступает.
– Я скучала. Ты почему так долго не приходил?
– Эх, Жанна-Жанна, дела были. Дела, так их и разэдак. Но я тоже скучал.
– Останешься на ночь?
– Посмотрим.
Я прохожу на кухню и достаю из шкафа начатую бутылку виски. Я сам её туда и поставил. Наливаю половину стакана, отпиваю и иду в комнату, сажусь в мягкое кресло. Интерьер у Жанны ретро, вся мебель из семидесятых. В детстве, я помню, у нас дома также было. Такая же стенка, диван и ковёр на стене. Жанне всё это досталось вместе с квартирой от бабки.
Я делаю большой глоток и прислушиваюсь к себе. По груди разливается тепло, скатываясь к желудку. Жанна закуривает и, чуть распахнув халат подходит. Соблазнительница. Она опускается ко мне на колени и обнимает одной рукой.
– Ну, что мы будем делать, мой сладкий?
Любовь, Жанна, мы будем делать любовь, если не хотим, чтобы я сошёл с ума. Исступлённо, самозабвенно, как дикие звери, не оставляя никаких мыслей, мы будем делать любовь.
– Что с тобой сегодня, Егорка? – шепчет она на ухо.
Этот её шёпот заводит меня похлеще любой виагры.
– А что со мной?
– На себя не похож. Ты что, с женой поговорил?
Я отстраняю её от себя и внимательно вглядываюсь в лицо.
– О чём я с ней поговорил?
– О нас…
– В смысле?
– Ну, ты же обещал рассказать ей о нас, – её голос становится прохладнее.
– Когда я обещал? Да и зачем?
– Зачем?! – Жанна встаёт с моих колен. – То есть ты и не собирался? Выходит, тебя всё устраивает?!
– Жанна, меня устраиваешь ты, и зачем нам втягивать мою жену?
– Затем, – говорит она уже довольно резко, – что я не хочу всю жизнь клевать лишь крошки с чужого стола.
– Какие крошки! Ты же знаешь, я с ней уже давно не сплю!
– А почему тогда ты её не бросишь? Ты с ней не спишь, но живёшь в одном доме, а со мной ты спишь, но прячешь меня ото всех, как что-то постыдное. Я не хочу чувствовать себя шлюхой! Разве это непонятно? Я хочу, чтобы мы жили вместе! Я не прошу жениться на мне, но мы должны быть действительно вместе.
Твою мать! Обязательно эту бодягу заводить именно сегодня? Всё ведь тысячу раз уже обсуждали! Я встаю и наливаю себе ещё виски. Выпиваю двумя большими глотками.
– Ладно, Жанна, поговорим об этом в другой раз.
– Нет, я не хочу в другой, я хочу прямо сейчас. Мне надоело быть не пойми кем, я уже не девчонка-малолетка, чтобы твою лапшу глотать.
– Мне уже пора, милая, – вздыхаю я. – Увидимся потом.
– Да что же ты за мужик! – восклицает она и я чувствую, ещё чуть-чуть и расплачется.
Нет, этого мне точно не надо.
– Жанна, не расстраивайся, – говорю я примирительно и иду в прихожую. – Давай завтра всё обсудим, хорошо?
Она не отвечает и даже не смотрит на меня. Плевать! На всё плевать! Я выскакиваю за дверь и несусь по лестнице вниз. Запрыгиваю в машину и мчусь домой. Там меня встречает Боб, мой стаффи, стаффордширский бультерьер. Вот, у кого никогда не бывает ко мне претензий!Привет, привет, мой мальчик.
Он крутится вокруг меня, повизгивает, улыбается, зевает и хрипит.
– Да, да, скучал по мне, скучал. Ну всё-всё, тихо, сейчас я тебя покормлю.
– Где уже накатить-то успел? – скрипит жена, появляясь в прихожей. – Время ещё детское, а он уже готовый, вон за версту разит.
Я стараюсь не обращать на неё внимания. Глупя баба, что с неё возьмёшь.
– На жену никогда времени нет, а вискарика махануть, это всегда пожалуйста. Алкаш.
– Кать, отстань ты от меня, ладно? Женька Суриков умер.
– А у тебя вечно то умирает кто-то, то рождается. На всех время есть, только не на собственную жену!
Да твою ж мать! Вы сговорились все что ли?!
Я прохожу на кухню и насыпаю корм Бобу.
– Ах ты мой Бобик, жри, жри, малыш. Проголодался? Никто тебя не покормит без папочки.
Достаю из холодильника ветчину, яйца и делаю себе яичницу. Больше есть нечего. В прихожей раздаётся звонок и собака уносится туда. Кого ещё принесло? Оттуда несётся шум, лай и щебетание. Дашка. Хотел бы я порадоваться её приходу.
– А папа дома? – слышу её голос.
Дома я, дома. Давай, присоединяйся к гарпиям, клюющим мою печень.
– Па-ап! Привет! Ты поговорил?
– О чём?
– Ну ты что, забыл? Да, ладно, знаю я твои приколы. Разыгрываешь меня?
Нет, не разыгрываю. Надо было поговорить с начальником, чтобы он мне выписал премию и ещё занять у него баблишка, чтобы моя девятнадцатилетняя дочь смогла поехать в Шерегеш со своей тусовкой богатых мажоров. А если она не поедет, то какой-то там хрен с горы ждать её не станет и трахнет другую девку, а не мою дочь. А это пипец как хреново. Ну это так, в двух словах. Драма всей жизни.
– Даш, у меня неприятности. Мне не то что премию, как бы вообще не уволили, понимаешь?
– Пап, ну ты что, правда что ли? Я же тебе всё объяснила, а ты… Нет, ты действительно не понимаешь? У меня же всё серьёзно.
– Даша, ты меня слышишь вообще?
– Блин, для Жанночки своей тебе ничего не жалко, а дочери родной поездку зажал!
– Что?!
– Да то! Думаешь, я не знаю про шашни твои? У меня Ирка с ней в одном подъезде живёт. Сто раз тебя видела. Город-то маленький. Пап, давай так, ты мне оплатишь поездку, а я маме ничего не скажу, так и быть.
– Чего ты маме не скажешь? – заходит на кухню жена. – Ну-ка говори быстро!
– Так, ладно. Вы тут пообщайтесь, а я пойду собаку выведу.
Я встаю из-за стола, так и не притронувшись к яичнице. Ничего, съем на улице что-нибудь.
– Ну пап! Ну пожалуйста!
– Бобби, гулять!
Он уже заглотил свою пайку и теперь готов покорять соседние дворы. Я прицепляю поводок, и мы выходим на улицу. Снег мохнатыми хлопьями заметает всю грязь и нечисть. Во валит, прямо как в хрустальном шаре… Вечер просто сказочный…
Я веду Боба в сквер неподалёку от дома, там Ашот делает зачётную шаурму. Жалко, не наливает только. Я беру куриную и спускаю Боба с поводка, пусть побегает. Он весело лает, дуреет от снега, хватает снежинки пастью. Как-то незаметно наступает вечер, становится темно. Я сгребаю с лавки снег и сажусь, впиваясь зубами в лаваш с мясом.
Как я докатился до всего этого… Как можно было так засрать свою жизнь, что единственная радость – это собака и шаурма? Где моя дорожка свернула не туда, что я оказался там, где сейчас нахожусь? Я качаю головой, вспоминая свои юные мечты и планы. Да, если бы я вдруг вернулся назад на жене своей точно бы не женился второй раз. Хотя, она ведь не всегда такой была. Может, это из-за меня она так изменилась?
Мои размышления прерывает собачий лай. Боб!
– Боб! Ко мне!
Куда там! Кошку он что ли увидел? Я бросаю шаурму и бегу за ним. Пожрать не судьба сегодня.
– Боб!
На дорогу, дурак, не беги!
– Боб!
Я выскакиваю вслед за ним на дорогу и вдруг всё теряет смысл. Вообще всё. Я вижу два ярких луча, приближающиеся ко мне слишком быстро, чтобы можно было среагировать. Маршрутка. Носятся, как угорелые, успеваю подумать я. Как угорелые… Бум! Брызги и темнота…
1. Парк советского периода
– Эй, парень, ты совсем что ли!
Чья-то крепкая рука дёргает меня за ворот и буквально срывает с дороги в тот самый момент, когда сигналя, скрипя и отдуваясь, там, где я только что стоял, тормозит старый грузовик, гружёный лесом. Раздаётся скрежет и шипение, несёт бензиновым перегаром и валят клубы пара и дыма.
Охренеть! Я даже поначалу не обращаю внимания на матерящегося водителя, глядя на лупатого зелёного монстра. Ничего себе, бегает до сих пор, да вон ещё груз какой прёт. Это ж «Колхида», чудо советского автопрома. Он в своё-то время выглядел, как инопланетянин, а сейчас вообще кажется невозможным и нереальным.
– Откуда такой раритет? – кричу я водителю.
А с голосом-то что? Сорвал что ли?
– Тебе жить надоело, олень, мля?! Я те щас рога поотшибаю, нах! – орёт он, высунувшись в окно и выдавая многоэтажную матерную тираду.
Водила выглядит подстать своему агрегату, будто их обоих перекинуло из прошлого. На нём фуфайка и солдатская шапка без кокарды. Морда у него красная, широкая и небритая.
– Проезжай давай, разорался тут! – кричит мой спаситель, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на его.
Передо мной стоит парень лет тридцати пяти, в кожаной лётной куртке и лыжной шапочке. В детстве такие носили. Тёмно-зелёный орнамент, маленький помпончик на макушке. Чехословацкая, что ли. У нас в школе физрук в такой ходил. Выглядит, парняга как пугало, если честно.
– Ты чего на дорогу-то выскочил? – беззлобно спрашивает он. – Совсем ума нет?
– Да, чёт тупанул, ломанулся за собакой, даже мысли не было, что дорога. Собака убежала, вот я за ней и дёрнул.
– Тупанул? – переспрашивает он.
– Ага, затупил, даже не ёкнуло ничего. Спасибо тебе. Сейчас бы от этой «Колхиды» меня отскребали.
– Хм… А что за собака? Я тут не видал вроде.
– Да, стаффи, коричневый такой, шоколадный. Кошку, наверное погнал, дурак.
– Что за стаффи? – хмурится он. – Я что-то про такую породу даже не слыхал.
– Стаффордширский бультерьер. Видел «Большой куш»? Вот такая, как в фильме.
– Нет не видал и породу не знаю.
Куда уж тебе. Я машу рукой.
– Ладно, хрен с ним. Сам домой прибежит. Такое уж бывало пару раз. Я вон там живу, за тем домом, – показываю я рукой и… опаньки… – А где шаурмячечная? Не понял.
– Кто?
– Ашот, кто ещё! Охренеть! Я вот только что, пять минут назад шаурму брал. Чё за хня?
– Странный ты какой-то, пацан, – с сомнением смотрит на меня этот парняга. – Ты в какой школе учишься?
Чего? Блин, дебил какой-то…
– В школе милиции, мля. Ты чего гонишь-то?
Выглядит он, надо сказать ошарашенно, будто чудо чудное увидел.
– А почему не в форме тогда? – не унимается он.
Он что, прикалывается, я не пойму?
– Слышь, мужик, ладно. Давай, не хворай, пошёл я.
– Да подожди, – не сдаётся он. – Я просто подумал, может ты из шестьдесят второй, тут же рядом.
– Из какой ещё шестьдесят второй?
– Из школы, – пожимает он плечами.
– А может ты из этих, из голубков? – прищуриваюсь я.
– Чего? – хлопает он глазами.
Тьфу. Я поворачиваюсь и иду туда, где пять минут назад купил шаурму.
– Я просто физрук новый, буду там работать после каникул. Вот, подумал, что ты из наших, – увязывается он за мной.
– Из каких ещё ваших? Ты берега что ли попутал? Слышь, ты уверен, что тебе с детьми можно работать? Может тебе там проверку зарядить?
– Ты во-первых, поуважительней, не тыкай, а во-вторых…
– Давай-ка ты иди отсюда, пока я наряд не вызвал. Ты понял? Физрук, твою мать.
Он отстаёт. Городской сумасшедший. Дохрена их развелось что-то. Ладно, спасибо что спас. Я подхожу туда, где была точка Ашота и с удивлением осматриваю место. Никаких признаков того, что здесь стояла торговая палатка. Какого хрена!
Так, что происходит? Ну, допустим торговую точку ликвидировали. Но как так быстро? И почему следов нет? Типа уже снегом запорошило? Я удивлённо озираюсь. А это что за хрень на мне? Это что, куртка на меху? А что за брюки уродские?! Ботинки вообще ахтунг! Крокодилы. Так может это со мной что-то не так?
Я стою и, стараясь не подавать виду, верчу головой. Почему лавочки другие, где Ашот? И куда делись вывески с домов? Улица тонет в сумерках, нет ни гирлянд, ни названий магазинов, будто свет в районе вырубили. Я кручусь на месте, вообще не врубаясь в происходящее. А люди… Это что за одежда на них… Я разглядываю редких прохожих, будто выползших из далёкого совка.
Должно быть, выгляжу я довольно дико, потому что физрук, стоящий чуть в стороне и по-прежнему наблюдающий за мной, снова подходит ближе.
– У тебя точно всё нормально? – спрашивает он и я чувствую в его голосе скрытую угрозу. – Что-то мне кажется, тебя наркологу надо показать. Нам на курсе рассказывали про такие ситуации.
Да что он прилепился ко мне? А может… а может, это он? Может это он всё подстроил? Нет, одному такое не под силу. Это какой-то проект, развлекательное шоу! Точно! Назад в СССР! Бляха, похоже, да. Только мне ваше шоу в хэ не упёрлось. Вот же сучонок приставучий. Ну ладно, я тебя сейчас на раз-два расколю, мля. Не знаешь на кого нарвался.
– Слышь, парень, – говорю я как можно более спокойно. – Ты меня наркологом не пугай, я подполковник МВД, понял?
Ага, видать дошло, на кого наехал. Глаза у него становятся круглыми, по пятаку.
– Да ладно, ты не парься я вас сразу раскусил, это типа как в кино, да? Как там оно называлось, «Парк советского периода», что ли? Где тут у вас съёмочная группа, скрытая камера ваша, а? Неплохо придумали, шельмецы. А собаку тоже вы приманили? Ну, блин, артисты. А как вы меня переодели-то? В шаурму что ль снотворного сыпанули? Не загипнотизировали же? Чего смотришь? Выкупил я тебя, физрук.
– А ну-ка, – решительно говорит он и хватает меня за руку. – Пойдём со мной.
– Эй-эй, ты поаккуратней, так и огрести можно. Руки-то убери, сказал, артист хренов.
Но он и не думает, уверенно тянет меня из сквера.
– Сейчас милиция с тобой разберётся, кто ты и чего ты наглотался.
– Э, слышь, ты остынь, говорю.
Я резко останавливаюсь и дёргаю руку. Но физрук, похоже, только с виду дохлый. Вцепился как бульдог. Он делает шаг назад и пытается заломить мне руку. Фигасе! Да ты братец натурально попутал. Я в один миг выкручиваюсь и теперь уже сам ломаю ему руку. Ну, в один миг это преувеличение. Делаю я это совсем не так технично, как следовало бы. Видать месяц, что я не ходил на тренировки, в моём возрасте уже много. Форма совсем не та. И куртка эта ещё…
– Э, ты чё, пацан… – завывает от боли физрук, – ты ж руку мне сломаешь.
– Да, сломаю, сука, говори, мля, где съёмочная группа! Пацан… Какой я тебе пацан! Объясняй давай, что за подстава. Тихо сейчас, понял? Я тебя отпускаю, и ты спокойно мне всё рассказываешь. Ты меня понял, физрук-на?
Тот в ответ часто кивает, вроде как нормально вкуривает, но как только я ослабляю хватку, он буквально отскакивает в сторону и тут же даёт дёру.
– Наркоман! – зло бросает он. – Я сейчас милицию вызову!
– Вызывай, – говорю я и машу на него рукой, как на нечто совершенно бесполезное.
Толку с него не будет, это уже ясно. Ладно, попробую сам разобраться. Сыщик я или кто? Надо пройтись немного, осмотреться. Ну-ка, пойду в «Трэвел Клаб» загляну. Я перехожу через дорогу и иду к кафешке, она вон там, за углом.
Заворачиваю за угол и… охренеть. Нет, ну надо же, а натурально как… Блин, да как они это сделали! Там, где сейчас находится кафе «Трэвел Клаб», раньше был хлебный магазин. Ну как раньше, прям прилично раньше, когда я ещё в школу ходил. Мы с бабушкой сюда приезжали иногда за тортом.
Потом, после перестройки там чего только не было, и «Хопёр-Инвест», и пивная, и банк, а сейчас кафешка с классными пирожными. Мы сюда с дочкой раньше ходили… Пока она не превратилась… ну неважно.
Короче, это отвал башки. Может у меня крыша поехала? Как такое возможно? Ведь всё прям один в один и вон надпись процарапана «Секс Пиздолс», по-русски, через букву «з». Мы тогда и не слышали их сроду, но знали, что есть такие. Панки. У Лёхи Васина плакат был, брат привёз из Польши.
Я останавливаюсь напротив тусклой витрины, оформленной в стиле семидесятых, хлеборобы, трактора, снопы пшеницы. Хлеб – наше богатство. Ага, точно. Засовываю руки в карманы куртки. В правом что-то есть, какая-то бумажка. Ух-ты! Чирик что ли? Красненькая. Ничего себе, целое состояние…
Ну ладно, раз такое дело, зайду. Посмотрим, чем торгуют. Если я сплю, вкус не почувствую. А если почувствую, значит аттракцион, розыгрыш.
Я захожу внутрь и вдыхаю тёплый запах. Такое подделать невозможно. Как в детство попал. Немножко деревенский аромат свежего хлеба. Почему-то сейчас в булочных так не пахнет. И выбор сейчас намного больше, и хлеб вкусный, не то, что те белые кирпичи «Пшеничного» за двадцать вроде копеек, а запаха такого нет…
Кстати, про белый кирпич. Если он свежий, горячий, корочка была очень вкусной, хрустящей. Пока несёшь до дома всю сгрызёшь, но вообще-то хлеб был так себе, сероватый, с кислинкой, будто и не из пшеницы. А вот сайка или плетёная хала, да ещё и с молочком, эх… счастье. Ну посмотрим, что тут нам приготовили организаторы «игры в кальмара».
Глаза разбегаются и хочется попробовать всего. Я решаю взять коржик, бублик, плетёнку, пирожное «картошка» за двадцать две копейки, и кулёк ирисок «Кис-Кис». Деньжата имеются.
Это, конечно, не московское изобилие, а сибирская аскетичная действительность, вернее прошлое, но всё равно отлично. Ещё пряников мятных, без глазури. Я сладкое, если честно, не так, чтобы очень, мне бы лучше чего покрепче, так что беру чисто в ознакомительных целях. Посмотрим, что тут к чему.
Продавщица взвешивает и пишет на клочке серой бумаги какие-то закорючки. Я подхожу к кассе и протягиваю шифровку.
– Рубль десять, – говорит кассирша.
– И пакет ещё, пробейте, пожалуйста, – говорю я, протягивая десятку.
– Чего? – спрашивает она с недовольным видом.
Глаза её из-под век, размалёванных яркими бирюзовыми тенями смотрят с недружелюбной насторожённостью. Большой, негнущийся от крахмала чепец, венчает голову, как корона. Толстые красные губы переспрашивают:
– Какой пакет?
– Обычный, барышня, хлеб сложить, – отвечаю я.
– Генерал, тебе пакет, – хохочет тётка в синем халате, приближаясь к кассе. – Люб, это он тебя клеит так. Понравилась видать. Барышня!
Неожиданно Люба, дородная, лет тридцати пяти, видавшая виды баба, тоже улыбается:
– Иди давай, булки ешь, нахалёнок. Пакет ему. Ишь ты…
Я подхожу к прилавку, подаю чек и передо мной появляется богатство моего советского детства. Блин, как это взять-то всё.
– На, держи, – вдруг слышу я за спиной, – барышня твоя привет шлёт.
Я оборачиваюсь и вижу весёлое лицо женщины в синем халате. Она протягивает мне старую и заскорузлую сетку-авоську. У нас дома с такими сроду никто не ходил, стрёмно было, но сейчас она оказывается очень кстати. Символ эпохи, мля.
– Спасибо, Любонька, век не забуду! – весело говорю я, чем вызываю смех всех присутствующих дам.
Я как Семён Семёныч Горбунков, пистолета только не хватает. Сетка-авоська, хлеб, пряники в бумажном кульке, свёрнутом продавщицей, ириски в таком же, но поменьше, коржик, бублик. Ещё бутылку молока с широким горлышком и крышечкой из фольги надо купить. Или треугольную пирамидку, правда пирамидки вечно мокрые были. Протекали пирамидки эти.
Как-то больно это всё натурально. Кто режиссёр шоу? Да и что за шоу такое? А может я в коме или в дурке и это всё мои грёзы? Ладно, разберёмся…
В этот момент по спине пробегает неприятный холодок. Я вдруг обращаю внимание на свои руки. Что это за тонкие пальцы с обкусанными ногтями? Я кладу авоську на прилавок, поднимаю руки, верчу их перед глазами и ничего понять не могу. Не мои руки. Какого хрена? Я наклоняюсь… И ноги не мои. Всё не моё! Нет, это явно не шоу. Точно не шоу. И подсыпали мне не снотворного. Точняк.
Кто? Ашот, ясен пень. Вот сука! Но он не сам, сто процентов не сам. Заставили. Да, у него глаза бегали. Чего подсыпали? Кислоты? А кому это надо? И зачем? Чтобы что? Ну, Кудряшкин из налоговой рад был бы меня на тот свет отправить, но на такое не пошёл бы… Кравец грозил, но он закрыт уже… Так, думай-думай…
Кому надо меня в трип отправлять? Передоза явно не будет… А может, потому что не доел шаурму? Значит меня Боб спас… Блин! Это Трегубов, сука, точно он! Больше некому. Хочет меня скомпрометировать, типа Добров же наркоман, вы сами посмотрите! А ещё и с Женькой Суриковым обделался! Однозначно. Вот же ты гнида!
Так, надо срочно домой бежать, пока не накрыли.
– Эй, парень, ты куда?! – несётся мне в спину, но я выскакиваю из магазина.
Быстренько домой, пока не сцапали. Ну, Трегубов, готовься, сука! Материалы на тебя завтра же пойдут! Я быстро осматриваюсь и замечаю пацана лет четырнадцати. Он смотрит на меня не отрывая глаз. На нём драповое пальто с чужого плеча, а на голове куцая кроличья шапка.
Интересно, это глюк или он реальный?
– Ты заколёб, чушок, ждать тебя. Принёс? – зло выпаливает он.
Нормальный разговорчик. Я внимательно всматриваюсь в этого мальчишку. Из-под шапки выбиваются соломенные волосы, чумазое лицо, глаза серые, но в них такая злоба, мне аж не по себе становится.
– Ты чир принёс? – продолжает он.
– Какой чир?
– Ты чё, щегол, – тихо говорит он и делает шаг ко мне. – Ты борзой или на голову слабый? Давай сюда червонец. Тебе Каха глаз на жопу натянет и моргать заставит.
Очень хочется отвесить ему поджопник, но меня, возможно уже ведут. «Полицейский в состоянии наркотического опьянения избил подростка». Отличный заголовок, правда?
Я ничего не отвечаю и прохожу мимо паренька. Тут явная подстава.
– Кабздец тебе, понял? – бросает он мне вслед.
Блин, я даже не уверен, есть ли он на самом деле или это меня так штырит. Странно, но никакого головокружения или ещё чего-то такого я не чувствую. Ладно. Скорей домой, там уж разбираться буду.
Я проношусь мимо кукольного театра. Металлического декора, всех этих чиполлин и вишенок на театре нет. Странно. Ай, ладно. Может реконструкцию затеяли. Проскочу мимо гаражей, чтобы путь сократить. Во дворе стоит старый «Москвичок», «копейка» и «Рафик». Блин-блин-блин, кончится это или нет?
Ныряю в длинный гаражный ряд. Здесь проезда нет и горлышко заужено, выезжают и заезжают с другой стороны. Я заворачиваю за железную будку и двигаю дальше. От снега и огней светло, почти как днём. Вдруг слышу за собой торопливые шаги. Сука, наркоконтроль уже? Осёл! Я же карманы не все проверил! Наверняка дурь подкинули.
– Слышь-слышь, пацан, подожди. Ты куда торопишься? – раздаётся голос.
Меня обгоняет щуплый парнишка лет шестнадцати и преграждает дорогу. На нём несуразная куртка и спортивная шапка-петушок. Что за республика ШКИД? За ним подходят ещё двое парней постарше. Все они явно не пионерского склада, да и возраста тоже. И с ними я вижу того мальчишку, что требовал от меня чирик.
– Не здороваешься. Не узнал что ли? – продолжает тот, что стоит передо мной. – Чё Трыне деньги не отдал? Передумал?
У него перебит нос, зуба не хватает, ухо сломано, глаза бегают. Прям реальный образ из глубин подсознания. Чуть преувеличенный даже.
– Да ты не ссы, чё ты. Красненькую отдашь и всё, считай в расчёте. Давай лучше сейчас, завтра уже на трёху дороже будет.
– Ну вы клоуны, конечно, – пытаюсь я говорить непринуждённо и даже улыбаюсь, – вы сбавьте обороты. Дышите глубже. Спутали вы меня с кем-то, ребятки, обознались видать.
Блин, ну что за хрень, что за наезд такой нелепый? Я их в принципе одной левой раскидаю за минуту. Или это тоже против меня вывернут?
– Чё за гнилой базар, я не понял? Чё смешного, а? – приступает он чуть ближе.
При этом он делает короткие ложные выпады, чуть дёргается в мою сторону, вроде как наносит удар, типа на испуг берёт. Детский сад, честное слово.
– Ты, чё, щегол, в отказ пошёл? Ты не всосал, чё те Каха заяснил? Ты кого клоуном назвал, а?
Имя Каха вдруг кажется знакомым, начинает в голове становиться объёмнее и яснее. Был такой хулиган во времена детства. Только он старше был, прям мужик взрослый. Сколотил группировку из малолеток, школьников дербанил, шапки с прохожих срывал, толкал дурь даже, вроде бы. Но могу ошибиться. Он и пивников тряс, мне кажется. Рэкет устроил. Только он точно старше был, а этот вон сам почти школьник, лет восемнадцать максимум. И Каха – это не имя, а кличка, от фамилии. Точно. Каховский.
Каха, тощий и высокий парняга с золотым зубом и маленьким шрамом под глазом, делает шаг ко мне, вставая справа от первого шныря. Шрам от ножа, похоже. Вокруг глаз тёмные круги, да и сами глаза тёмные, мутные, будто он обдолбанный. Он единственный из компании одет прилично, вернее даже вызывающе модно. На нём расстёгнутая дублёнка, длинный шарф, ондатровая шапка, остальные одеты гораздо проще, даже бедно.
– Хрусты где? – спрашивает он и вынимает руку из кармана куртки. – Где мой чир?
На его пальцах поблёскивают кольца кастета. Делириум расцветает новыми подробностями.
– Ты же Егор, да? – продолжает Каха. – Мы ж тебя знаем, спрашивали за тебя у людей серьёзных. Нормальный, говорят, пацан, не чухан. Или чухан, а? Ну а если ты нормальный пацан, чё ты жопой крутишь, как баба? Чё? Чё ты тянешь-то?
Он говорит это чуть наклонив голову и не глядя мне в глаза. И кастет поправляет, вроде как поигрывает.
– А ты Каховский, да? – спокойно так и всё ещё с усмешкой отвечаю я вопросом. – Мы тебя тоже знаем, спрашивали у людей серьёзных. Говорят, поедешь по этапу скоро.
– А ты чё, мусор? – вскидывает он голову и поднимает глаза, в которых вспыхивает злоба. – Мусорок? Стучишь легашам, да? Чё ты тянешь, а? Чё ты хочешь, мусор? Ты чушка, ты понял? Щегол-на. Я тебя урою-на! Чё ты тянешь?
Каждый вопрос он подкрепляет вопросительно-угрожающим кивком головы, подаваясь вперёд. И с каждым кивком подступает чуть ближе. Кажется, он сам себя пытается завести и разогнать.
Я оказываюсь прижатым к гаражу. Передо мной два юных отмороженных гопника, ещё один чуть в сторонке, а малолетнего Трыни почему-то нет, я не заметил, куда он делся. Старею, мля…
Вдруг зрачки Кахи едва заметно расширяются, и он дёргается вперёд, резко выбрасывая руку. Все мои чувства обостряются и я, как в замедленном фильме, вижу кулак, увенчанный блестящим, сияющим кастетом, мчащим ко мне по широкой дуге.
2. Я – не я
Я реагирую моментально. Левой отбиваю руку с кастетом а правой наношу короткий и сокрушительный удар в нос, и тут же локтем бью в лицо второго чувака. У него и так уже всё там переломано, хуже не будет.
Вообще-то удар получается совсем не сокрушительным. Слабый удар. Все мои удары слабые. Не пойму, что за хня. Похоже, чем-то меня всё-таки накачали. Реакция вроде бы острая, я всё контролирую, даже быстрее, чем обычно, а вот тело будто чужое, отвечает очень плохо. И больно вообще-то. Хрень какая-то…
Нужно потренироваться. Давай, иди сюда, малыш. Третий хулиган (смешное слово, да?) с криком бросается на меня, как бык на красную тряпку. Вот дебил. Я спокойно делаю шаг в сторону и направляю его прямо в железную дверь гаража.
Вечерний звон! Бом! А Каха-то уже на ногах. Он слегка пошатывается и трясёт головой. Шапка валяется в снегу, а из носа тянутся две тонкие струйки. Да ладно, чего ты изображаешь убитого бойца? Я же кое-как тебе врезал. Поднимается и щербатый, сплёвывая в снег густую красную жижу. Из его носа тоже текут два тёмных ручейка. Ну извини, старик, ты сам виноват.
В руке его блестит длинная финка. Ого, ставки повышаются. Он делает выпад, я выгибаюсь, отшатываюсь и лечу прямёхонько под удар Кахи. Он пытается догнать меня левой, но я умудряюсь согнуться, и его кулак проносится надо мной, зато я бью его под дых, вкладывая всю свою ярость.
С учётом моего нынешнего состояния получается несмертельно. Впрочем, дублёнка расстёгнута, так что в принципе нормально получается. Каха складывается пополам и как рыба хватает ртом воздух, а его подручный, тем временем, снова пытается дотянуться до меня своим жалом.
Ну, уж это вряд ли. Не с тем ты связался, засранец. Я ставлю элементарный блок, делаю шаг навстречу и захватываю его руку, дёргая на себя. Получается криво, но, всё равно, он теряет равновесие и летит в мои дружеские объятия. Я резко разворачиваю его, крутанув за голову, подсекаю и выламываю руку, с удовлетворением слыша хруст и дикий вопль.
А не надо с острыми предметами играть, небезопасно это. Каха налитыми кровью глазами осматривает поле боя. Он ещё не начал дышать нормально и всё ещё крючится от боли. Неженка. Ну что, вопрос исчерпан или ещё есть, что обсудить? Смотри, какой упёртый. Ещё что ли желаешь?
Он широко размахивается, желая вложить в удар всю свою силушку, но я не собираюсь дожидаться результата и бью снизу в подбородок. Ххек. Коротко и ясно. Клацают зубы и Каха красиво падает назад, впечатываясь затылком в ледяную корку, а я вою от боли. Руке, по ходу, трындец.
В этот момент надо мной мелькает тень. Это ещё что?! Я резко оборачиваюсь и замечаю Трыню, стоящего на крыше гаража и посылающего мне в голову кирпич. Прежде чем отключиться я успеваю подставить руку, защищая голову…
Или не успеваю…
Следующее, что я вижу – это белизна, белая ровная поверхность. Потолок, догадываюсь я… Во рту сухо и горько. Голова раскалывается. Вот же сучонок… Кирпичом! Ну, попадёшься ты мне, Трыня…
Так, похоже, всё произошедшее мне не привиделось. И ясно, что это никакая не игра. А что тогда? Какого хрена здесь происходит?
Дотрагиваюсь до лба рукой. Бинт. Ну да, понятно… На локтевом сгибе, с внутренней стороны что-то мешает, колет. Капельница. Медленно поворачиваю голову. Больно, но не смертельно, терпеть можно. Стена, покрашенная бежевой масляной краской. Сельская что ли больница?
Лежу какое-то время глядя в стену, а потом потихонечку поворачиваю голову в другую сторону и вижу мужика в трусах и майке, сидящего на кровати в полутора метрах от меня. Он смотрит в упор, перехватывая мой взгляд.
– Жив, курилка? – спрашивает он хриплым скрипучим голосом. – Очухался?
Я не спешу отвечать, внимательно его рассматривая. Сухой, жилистый, лет сорока, с суровым лицом и синими от татуировок плечами. На груди тоже имеются, звёзды что ли? Не понятно пока… Рука загипсована и висит на перевязи.
– Вроде того, – пытаюсь сказать я, едва ворочая языком.
– Ну-ну, – хмыкает он. – Мамаша твоя больно убивалась.
– Это вряд ли, – мычу я.
Водички бы, хоть глоточек… Я откидываю одеяло, с большим трудом приподнимаюсь и медленно сажусь на кровати, спуская ноги. Ядрён батон. Сотряс по ходу. Мужик прям мысли читает. Встаёт, подходит к тумбочке и наливает в гранёный стакан воды из графина.
Фактурка киношная, совок, как он есть. И что об этом всём думать-то? Я жадно пью. Спасибо, добрый человек. Отдаю стакан и слегка киваю. Это я зря. В голову будто гвоздь раскалённый вгоняют.
– Что, болит? – хрипит он, как киношный мафиози.
– Есть маленько, – отвечаю я уже более членораздельно, а сам не могу отвести взгляд от своих коленей.
Какого хрена?! Ничего не закончилось, не вернулось на место, не нормализовалось. Это не мои ноги, вообще не мои! Тощие, голые, как у мальчишки… или даже девчонки. У меня крыша съехала, видать, капитально. Шиза в натуре.
– А мамка-то твоя хорошая, все глаза выплакала над тобой, пока ты тут в грёзах пребывал. Точно тебе говорю.
– Умерла она, – машинально отвечаю я, – давно уже…
Мужик только крякает.
– Где туалет, дядя? – спрашиваю я, поднимая глаза.
– Так вон утку тебе принесли. Ссы здесь типа.
– Не, в туалет пойду.
– Смотри-ка, герой. Жопа с дырой. В тебя ж вон трубку воткнули. С капельницей попрёшься?
Я протягиваю руку к тумбочке и беру моточек бинта, лежащий на металлическом поддончике, отматываю, отрываю кусок, сворачивая тампон и, выдернув толстую иглу, прилепленную пластырем, с силой его прижимаю и сгибаю руку в локте. Блин, больно…
– А ты прям Джеймс Бонд. Слыхал про такого?
Я не отвечаю и медленно встаю, держась за железную спинку кровати. Голова немного кружится. Ничего, не смертельно. Не впервой… Делаю пару шагов. Норм, идти можно, не упаду.
– Где? – снова спрашиваю я.
– Из палаты налево и до конца по коридору. Недалеко тут. Ты это, халат вон накинь.
Я беру наброшенный на спинку кровати застиранный байковый халат блёкло-коричневого цвета и накидываю на плечи. Идти действительно недалеко. В коридоре оказывается пусто, если не считать больного в таком же халате в противоположном конце. Я медленно бреду вдоль стены, покрашенной масляной краской. Пахнет больницей и хлоркой. Это уже из туалета. Хоть бы было зеркало, иначе и идти не стоило.
Есть. Над умывальником. Оно маленькое и мутное, но мне хватит. Я подхожу, стараясь пока не смотреть в него. Останавливаюсь, опираясь о раковину и только потом медленно поднимаю взгляд.
Замотанная бинтом голова, чёрные круги под глазами и бледная, аж зелёная кожа. Но даже несмотря на всю эту «маскировку», мне совершенно ясно, лицо не моё… Ошибки нет, это не я. Из зеркала на меня смотрит мальчишка лет семнадцати, и я никогда его раньше не видел. Приехали…
Твою ж мать…
Это вообще как понимать?! Может, я в дурке? Но у мужика вроде рука сломана, и на шизика он не похож… Надо думать, шизик здесь не он, а я… Понаблюдав несколько минут за своим отражением, отхожу в сторону. Рожа моя не возвращается, как не три глаза, и лучше не становится. Срань…
Подхожу к унитазу. Мля. Прибор не мой и надо его рукой доставать… Ай плевать, рука тоже не моя…
Выхожу из туалета и медленно иду обратно, к своей палате. Прохожу половину пути, когда до меня доносится крик.
– Брагин! Что ты вытворяешь! Немедленно в постель!
Ну Брагин да и Брагин, я-то здесь причём? Иду себе дальше. Но вид медсестры, летящей ко мне и её не то перепуганное, не то разъярённое лицо, даёт понять, что именно я как раз и причём. Я останавливаюсь и на всякий случай оборачиваюсь, чтобы убедиться, что за моей спиной не спрятался какой-нибудь Брагин.
Но в длинном коридоре сейчас я единственный пациент.
– Ну вот видите, у него точно голова не в порядке, – сердито произносит она, оборачиваясь назад. – Говорю же вам, не время ещё его допрашивать.
– Ничего, я попробую, – отвечает ей капитан в милицейской (в милицейской, Карл!) форме, едва поспевающий следом за ней.
– Ну-ка, давайте его под руки возьмём! – приказывает медсестра.
И они действительно подхватывают меня под руки и тащат в палату. Значит Брагин – это я. Любопытная хрень здесь происходит.
– Скажите, – говорю я, – а мне какие обезболивающие дают? Может, это от них?
– Вот я скажу главврачу, что ты творишь, он тебе пропишет обезболивающие! – сердито отвечает медсестра. – Такие, что неделю спать будешь, не просыпаясь. Смотрите на него, герой! На улице хулиганит и в больнице решил отличиться. Орёл!
Меня укладывают в постель и медсестра снова вводит мне иглу в вену. А ничего так. Сестричка, в смысле. Лет двадцать пять, наверное, девчонка ещё. Волосы рыжие, конопушки на носу и скулах, голубые глаза и пухленькие губки. Она от усердия прикусывает нижнюю, занимаясь капельницей.
Эх, где мои семнадцать лет! Так вообще-то вот они… Как раз семнадцать и есть наверное. Сестра возится, склонившись надо мной, а я беззастенчиво разглядываю сочные округлости, рвущиеся из выреза её халата.
– А вас как зовут? – спрашиваю я.
– Татьяна Михайловна, – отвечает она и выпрямляется. – Так, всё. Готово. Больше чтобы не вставал. Ясно?
– А если в туалет?
– Вон судно под кроватью.
– Так я сам не справлюсь.
– Справишься, коль припрёт, – строго бросает она. – Товарищ милиционер, сами видите, малость не в уме хулиган ваш. Так что давайте, максимально десять минут, а то с меня доктор шкуру спустит.
Хулиган? А вот тут поподробнее, пожалуйста. Они мне что, превышение необходимых мер обороны хотят предложить? Ага, сейчас прям.
Конопатая Татьяна Михайловна выходит из палаты, талантливо крутя задом, так что все трое присутствующих мужиков по достоинству оценивают её мастерство.
– Товарищ, – обращается мент к моему соседу по палате, – вы бы не могли нас оставить на десять минут?
– Извиняй, командир, – хрипит тот в ответ, – слыхал, что Татьяна Михайловна сказала? Нельзя нам, на режиме мы. Ты если что поможешь утку подержать, а то, чувствую, приспичит мне сейчас?
Стебётся мужик, сто процентов. У него ж вроде только рука сломана. Капитан ничего не отвечает и только губы поджимает. Он берёт фанерный стул на металлических ножках и, придвинув к моей кровати, опускается на него.
– Так, ну давай, несовершеннолетний преступник, поговорим.
У капитана уставшее несвежее лицо с неопрятными усами подковой и потухший взгляд. Он кряжистый, с большими руками, похожий на работягу.
– Какой я преступник? – недовольно реагирую я.
– Вот ты и расскажи. Давай по порядку. Фамилия, Имя, Отчество, дата рождения.
Он достаёт из кожаного планшета лист бумаги и ручку. Чего ему сказать-то? Что я подполковник Добров? Почему-то мне кажется, что он не поверит.
– Говорить трудно, товарищ капитан, – отвечаю я, тяжело сглатывая. – Вы же и так знаете…
– Знаю-знаю, порядок такой. Ладно. Брагин Егор Андреевич, двадцать пятого января шестьдесят третьего. Так?
– Угу, – мычу я.
Надо запомнить. Только сейчас-то какой год?
– Вчера, семнадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года, в восемнадцать часов в гаражном массиве между улицами Весенняя и 50 лет Октября напал на гражданина Каховского Андрея Константиновича, нанёс ему телесные повреждения и отнял пятнадцать рублей.
– А чё не сто пятнадцать? – выдыхаю я. – Это что за новости?
– А так же нанёс телесные повреждения ещё двум несовершеннолетним гражданам, воспитанникам детского дома, между прочим. Подтверждаешь?
– Вы рожи-то этих граждан видели? – спрашиваю я. – Не кажется странным, что я один на четверых напал?
– На троих.
– Четвёртый с гаража кирпичом припечатал.
– Так подтверждаешь или нет, Брагин? Я тебе советую сейчас во всём признаться и вернуть деньги пострадавшему. На учёт в инспекцию по делам несовершеннолетних ты, считай по-любому встал. Но можешь и на малолетку загреметь. Сечёшь?
– И что надо сделать, чтоб не загреметь? – спрашиваю я.
Даже интересно, что за хренотень такая?
– Вернуть деньги, извиниться и написать чистосердечное. Больше ничего не могу посоветовать.
– Вообще-то, товарищ капитан, всё не так было, – говорю я спокойно. – Я шёл между гаражей, а ко мне подошёл ваш Каховский и трое его подельников. Потребовали десять рублей. Я отказался. Они на меня напали. Один из них пытался нанести удар холодным оружием, а самый мелкий убежал и залез на гараж. Я отбивался от троих, а тот, что убежал, кинул в меня кирпич с крыши. Как вам такая версия?
Капитан хмыкает и подождав пару секунд, говорит:
– Брагин, ты можешь, конечно настаивать на своей версии, но я тебе сразу говорю, во внимание её никто принимать не станет. Во-первых, ваш физрук сказал, что ты был не в себе, то ли пьяный то ли на наркотиках. А во-вторых, кто ты и кто Каховский? Сам-то подумай.
– Во-первых, вот он я. Берите кровь, делайте анализы на наркологию. Чего впустую воздух сотрясать? Во-вторых, и кто же такой этот ваш Каховский? Преступник, и уже не малолетний, между прочим. Так? Организатор группировки. Сейчас они школьников щиплют, а завтра будут шапки с людей срывать, а потом и дурью барыжить.
– Чего? – кривится милиционер. – Дурь – это то, что у тебя в голове.
– Вы кстати не представились и документ мне не показали, – продолжаю я.
– Грамотный больно? Ну и поедешь в колонию, раз грамотный. Там с такими, как ты знаешь что делают? Извинись перед Каховским и отделаешься лёгким испугом. С учёта тебя снимут после восемнадцатилетия. И всё, будешь чистый и свободный.
– Да кто такой этот ваш Каховский? – снова спрашиваю я.
– Сынок второго секретаря обкома, – отвечает мой сосед по палате. – Он с генералом милицейским вась-вась.
Ах, вот оно что… Ну, ясно всё с тобой, капитан.
– Так значит, чистый и свободный? – повторяю я, чувствуя, как к горлу подступает злость. – Да я таких, как ты, знаешь сколько повидал? У этих орлов детдомовских всё на рожах написано, вся история. Стопудово они у тебя на учёте стоят, тут и к бабке не ходи. А ты мне чё впариваешь? Агитируешь за советскую власть? Слышь, дяденька милиционер, а ты не оборотень в погонах? В третье управление КГБ давно заглядывал? Так я тебе могу помочь совесть очистить.
Капитан вскакивает.
– Ты, Брагин, за языком-то следи, – говорит он не то с недоумением, не то с испугом. – Я понимаю, ты головой ударился. Но оскорбление при исполнении…
– Выкормыш Щёлоковский, – цежу я сквозь зубы.
– А ну повтори!
– Иди, показалось тебе, – говорю я и отворачиваюсь к стене. Не хочу смотреть, как он изображает из себя большого и могучего начальника.
–Не ожидал от сопляка отпор получить? – посмеивается мой сосед. – Иди, капитан, иди. Парень по состоянию здоровья не может на вопросы отвечать, не помнит ничего. Потом придёшь, когда выздоровеет.
– Я тебя предупредил. Решай сам, Брагин, – зло говорит капитан. – Надеюсь, мозги у тебя на место встанут.
Он выходит хлопнув дверью так, что рифлёное стекло в ней ещё долго дребезжит.
– Слышь, Егор, – говорит сосед, – лихо ты его.
Я не отвечаю.
– Серьёзный ты, как я вижу. Я кстати Юрий Платонович. А ты вроде как Егор, так что ли?
– Похоже на то, Юрий Платонович, – поворачиваю я голову.
– Гляжу парень ты интересный, только не пойму зачем милиционеру всё рассказывать взялся. Им же вообще верить нельзя.
Я тяжело смотрю на него. Что за зверинец, честное слово! Один питомец лучше другого.
– А ты, Юрий Платоныч, человек авторитетный похоже.
– Ух, ты! Взгляд-то какой. Волчонок прям. Авторитет, сынок, годами зарабатывается, десятилетиями. Так что ты полегче на поворотах. Не с ментом базаришь.
– Понятно.
– Ну и хорошо, раз понятно. Я тебе вот что скажу. Собственные проблемы самому решать надо, а не на посторонних надеяться. Усёк?
Дедушка мой приговаривал: «Усёк, Васёк?». Интересно, если сейчас действительно восьмидесятый год, значит он живой ещё. И родители тоже. Хм, ну и дела… Или, если у меня крыша поехала, то я их не и узнаю сейчас? Или они теперь Брагины, а не Добровы?
– А олимпиада закончилась уже? – спрашиваю я.
Юрий Платонович довольно долго не отвечает, а потом говорит:
– Не похоже, что ты комедию ломаешь. Не помнишь что ли?
– Тут помню, тут не помню, – отвечаю я цитатой из «Джентльменов удачи».
– Ну-ну, – хмыкает сосед. – Остряк, значит. Не начиналась ещё. Летняя она. А Каха твой тоже здесь лежит. Через одну палату отсюда. Вот тебе и возможность всё урегулировать без ментов. Усёк, Васёк?
А вот это интересно. Неужели действительно нас в одно отделение положили? Ну а что, с другой стороны, подумаешь, пацаны подрались. Может им ещё охрану у палаты выставить?
– Охраны нет у палаты? – спрашиваю я.
Сосед хмыкает:
– Слышь, а может ты с Марса прилетел, малой? Или детективов начитался?
– Ну и хорошо, что нет. Это я так, на всякий случай. Пошли, дядя Юра, покажешь. Поговорю я с Кахой вашим.
– Не наш он, а твой. Но показать могу. Самому интересно посмотреть, что делать будешь. Но только не сейчас, после отбоя.
– После отбоя сестра спалит скорее. Тихо будет, каждый звук слышно, а сейчас смогу незаметно проскользнуть. Народ там же ходит по коридору.
– Ну пошли, коли не шутишь, – говорит он, поднимаясь с постели.
Я снова повторяю манипуляцию с бинтом, вытаскивая иглу, и встаю на ноги. Голова по-прежнему шумит, но боль постепенно отступает.
– Юрий Платоныч, постоишь на вассаре? – спрашиваю я.
– Ага, раскатал ты губу, я смотрю. Борзый, далеко пойдёшь…
– Если не остановят?
Он снова хмыкает.
Я выглядываю в коридор и вижу гораздо более оживлённую картинку, чем до этого. Несколько больных в халатах стоят у окна, санитар везёт каталку, слышны громкие голоса, наверное врачей. Сосед выходит и двигается в противоположную от туалета сторону.
Через одну дверь от нас он останавливается и наблюдает, как я ковыляю вдоль стеночки.
– Здесь, – показывает он на приоткрытую дверь.
Я резко её распахиваю и захожу внутрь. В палате всего один человек, я этого и ожидал. Каховский. Он узнаёт меня сразу и в его глазах загорается злой огонёк. Я несколько секунд ничего не говорю и молча его рассматриваю. Голова его замотана, как и у меня, морда синяя. Всё-таки неплохо я ему приложил.
– Здорово, Каха, – говорю я мрачно и делаю шаг в его сторону.
3. Где мои семнадцать лет?
– Чего хотел? – зло выплёвывает Каха и косится на Юрия Платоновича. – Извиняться публично придётся. И полтинник сверху положишь ещё. Ясно?
– Публично? Так вон я свидетеля привёл для публичности. Недостаточно тебе? – хмыкаю я.
– Пошёл на х**, – шипит он.
– Ого, а ты смелый, – качаю я головой. – И дерзкий. Может, ты Бэтмен, а?
– Я тебя… – хочет он сказать ещё что-то явно очень грубое, но такой возможности я ему не даю.
Мне надо вопрос закрыть быстро и эффективно. Тут и так не пойми что творится, не хватало ещё, чтобы инспектора по делам несовершеннолетних мне мозг выносили.
Я делаю быстрый рывок, стараясь не обращать внимания на резкую боль в голове, и ставлю колено на горло этому уроду, заодно прижимая его левую руку с подключённой к ней капельницей.
Каха хрипит, пытается отбиваться свободной правой рукой, но я её перехватываю и заламываю кисть. Если бы не сдавленное горло, он бы завыл на всю больницу.
– Слушай сюда, брателло, – говорю я спокойным, немного даже зловещим голосом. – Вот ту штуковину, на которую ты меня послал, я тебе отрежу. Вот этой самой рукой.
Я несколько раз поворачиваю перед его лицом свободную руку, с растопыренными пальцами опухшими после вчерашнего.
– Отрежу и забью тебе в глотку. Ты понимаешь, что я говорю? Мигни, если понимаешь.
Но он даже мигнуть сейчас не может. Я чуть ослабляю нажим.
– Адрес я твой знаю, – продолжаю я, – и батя твой тебя не спасёт. Улавливаешь суть? Может, он меня и прижмёт потом, может даже на малолетку отправит, только тебе уже всё равно будет. Ты понял? А теперь, если понял, зажмурь глаза. Если не понял, я повторю, не переживай, у меня времени пресс.
Глаза его, вмиг покрасневшие, налившиеся кровью, отчаянно зажмуриваются.
– Молодец, – подбадриваю я. – Заяву свою заберёшь, скажешь, перепутал всё, вот и написал ерунду какую-то. Помутнение разума. Короче, сам реши, что сказать, мне по барабану, но чтоб меня больше не дёргали. Всосал?
Каха снова бешено моргает.
– Красава.
Я выпускаю его руку и убираю колено. Он сразу хватается за горло и хрипло порывисто дышит. На локтевом сгибе виднеется кровоподтёк.
– Ладно, – говорю я примирительно. – Нормально поговорили в итоге. Ты не обижайся, ладно? Ты же не хочешь, чтоб тебя обиженным называли, пр�