По волчьему следу
Пролог
От пальцев пахло кровью. Этот запах был приятен и неприятен одновременно, как и ощущение липкой жижи, что уже начала подсыхать, схватывая кожу черною пленкой.
Человек поднес руку к лицу и лизнул.
Зажмурился, прислушиваясь к тому слегка солоноватому металлическому привкусу, что остался на языке. И вздохнул.
Не то.
Совсем не то.
На какое-то время и этого хватит, конечно, да и выбора особо нет.
Раздражение накатило и было таким острым, что он вцепился себе в руку, сдерживая крик. Так и сидел минуту, может быть, две, пока не отпустило.
Надо вставать.
Надо что-то делать.
Думать.
Человек не собирался сдаваться просто так.
Он сжал кулак, силой воли унимая дрожь в пальцах. Вот так. Справится. Обязательно. Поднялся, медленно, превозмогая легкую судорогу, что прошла по телу. Несколько мгновений просто постоял, контролируя дыхание. Глубокий вдох и долгий медленный выдох. И снова. Пока в голове не прояснится. На негнущихся ногах человек подошел к дереву и вытер измазанные кровью ладони о ствол.
Пальцы пробежались по зарубкам.
Он хмыкнул.
Человек помнил каждую из них. Не именами, нет. Вот эта, самая первая, почти уже стерлась. Тогда человек был слаб, впрочем, как и его добыча. Вторая и третья – не лучше. Это даже охотой назвать нельзя было. Так… случай.
Везение.
Тогда повезло ему. И потом снова и снова, пока везение не сменилось мастерством. Он становился сильнее. Раз за разом, раз за…
Пальцы впились в длинную глубокую полосу. Она начиналась раньше остальных, да и сама была длиннее, а в конце нож и вовсе соскользнул.
Ничего.
Он снова заставил себя дышать правильно. Справится. Надо лишь найти правильную добычу.
Где?
Нынешняя висела, подцепленная на крюк. Человек уже выпотрошил её. Кишки он отнес в яму, чуть прикрыв ветками и клочьями мха. Лисам и хорькам он не помеха, но и пускай. Настоящий хищник на требуху не позарится. А вот печень человек вытащил и бережно завернул в свежие листья лопуха. Надо бы поспешить, еще пару часов и пользы в ней не останется.
Нож лег в руку, и человек занялся привычным делом.
Разделку он никогда-то не любил, но умел. Правда, сейчас его мысли занимало иное. Добыча… нынешняя была молода. Сильна. Но не настолько, чтобы этой силы хватило. Легче ведь не стало.
Почему?
Пальцы вдруг соскользнули с рукояти, и нож, вывернувшись из них, полетел во мхи.
– Чтоб тебя! – выругался человек. Мох успел пропитаться кровью, а значит, мелкий сор налипнет и на клинок, и на рукоять, и на пальцы.
Грязь.
Очередной приступ ярости накрыл человека с головой и, не способный справиться, он застыл, чувствуя, как сводит болью мышцы, как делаются они деревянными, как трещат кости, готовые меняться, но…
Из горла вырвался хрип.
Он сменился стоном. А стон – воем. Лес содрогнулся, услышав этот отчаянный зов и плач. С шумом взлетела сорока, а со старого дуба сорвалась пара медных листьев.
Сколько все продолжалось, человек не знал.
Боль просто отступила, а тело вот не вернулось. Человек пытался шевельнуться, но снова не смог. И приступ все длился, длился. Он казался бесконечно долгим, хотя наверняка прошло пару мгновений, прежде чем чувствительность начала возвращаться.
Покалыванием.
Судорожным подергиванием лицевых мышц. Наверняка, гримасы были ужасны, но… главное, тело возвращалось. Когда-нибудь – человек знал это совершенно точно – он так и останется заперт внутри его.
Если не найдет лекарство.
Вдох.
Выдох.
И наклон. Такой медленный, потому как воздух кажется плотным, и даже не воздух это – вода. Но человек дотянулся до ножа. Вытащил его. Вытер о штанину. Посмотрел.
На нож.
На тело, что висело на крюке. На вереницы муравьев, уже проложивших дорожки по бурым пятнам крови. Они копошились, подбирая крохи его добычи, доказывая, что прав он.
Кровь – это жизнь.
Он снова поднес нож к губам и слизал. Кровь. Муравья, прилипшего к ней. Мусор. Кровь – это жизнь… основа основ.
И в голове снова зазвучал тихий голос учителя:
– Помни, что волк жив, пока может идти по следу.
Он может.
Пока.
И будет мочь дальше. Он сумеет… справится. Потому что выбора нет. А значит… единственное, что хорошо было в приступах, так это то, что мысли после них становились донельзя ясными.
– Сила, – шепот учителя снова порождал дрожь. Если закрыть глаза, он снова увидит руку, темную, с отросшими ногтями, под которые забилась грязь, с царапинами и оспинами, а еще с кровью, что стекает меж пальцев. И куском мяса, что лежит в руку. – Сила твоего врага перейдет тебе.
И вкус этот он тоже помнит.
До сих пор.
Впрочем, как и иной…
Человек повернулся к дереву. Пальцами нашел лестницу из зарубок, вновь задержавшись на первой, самой слабой. А потом поднялся чуть выше. Смахнул лишайник, расчищая место. Учитель заслуживал памяти. Пусть и такой.
Острие клинка пробило кору.
Чуть надавить.
И в сторону.
Вот так.
Сила… ему нужна сила. И не та, которую человек искал. Он оскалился.
– Я понял, учитель, – сказал он тому, кто вряд ли его слышал, все же человек давно уже не верил в сказки о вечной жизни. Но иногда ему нужно было поговорить с кем-то. С кем-то таким, как он сам. – Теперь я все правильно понял.
Повернувшись к жертве, он поморщился.
Мяса много, это да. Нынешний больше остальных. И крепче. И здоров был. Гордился, что силой, что здоровьем, только… на самом деле он был слабым.
Нужна иная сила.
Совсем-совсем иная.
И человек задумался, почти позабыв об остывшей печени. И о том, что запах крови привлечет не только муравьев и мух, которые уже роились над телом. В ветвях наверняка прятались вороны, осторожные хитрые птицы дождутся, когда человек уйдет.
Он всегда оставлял им мясо.
И не только…
Человек же отчаянно перебирал тех, кто мог бы дать ему силу. И понимал, что их нет. Что все-то, кого он видел когда-либо, не годятся.
Слабые.
Люди в принципе слабые. А потому задача усложняется. Человек прислонился лбом к дереву, успокаиваясь. Не хватало еще третий подряд приступ поймать.
Если рядом нет никого подходящего, то…
Взгляд снова уперся в тело.
Нужно пригласить.
Губы сами растянулись в улыбке. И он точно знал, как отправить приглашение, чтобы на него откликнулись.
Глава 1. Охотники
Добрая детская колыбельная
- «Придет серенький волчок и ухватит за бочок…»
Человек, сидевший напротив Бекшеева, не выглядел опасным. Напротив, был он невысок и пухловат, и всем обликом своим вызывал лишь недоумение. Как возможно, чтобы этот, потеющий растерянный мужичок, совершил нечто подобное.
Вот и Одинцов хмурится.
– Уверены? – ему неловко спрашивать.
Я хмыкаю.
– Послушай.
Комната, отделенная стеклом, кажется глухой. Но стоит активировать артефакт, и раздается тихий извиняющийся голос.
– …вы же понимаете, что они сами виноваты! Сами.
– Конечно, – вот чего у Бекшеева не отнять, так это выдержки. Я бы этому поганцу давно шею свернула. И потому держу руки за спиной, пусть даже отделяет меня от урода стекло.
Но стекло тонкое.
– Вот… я не виноват! Не виноват я… так получалось… – он отчаянно потеет, этот человечек, и спешит вытереть пот платком, который мнет в пальчиках.
Платок в них смотрится куда как органичнее чулка.
– В конце концов, я ведь приносил пользу обществу! – он хватается за эту спасительную мысль. – Истреблял разврат… какой пример они подавали?
– Ужасный, – Бекшеев снова соглашается.
А потом будет жаловаться, что ему тошно. И что голова опять болит. У меня же появится желание взять его за эту самую болящую голову и постучать по столу, чтобы у нее действительно повод болеть появился. И глядишь, до хозяина головы дошло бы, что не во всякую грязь соваться стоит.
Хотя… нет.
Не постучу.
Просто заварю травок, из тех, что прислала Отуля, вернее ныне уже княжна Аделаида Михайловна Сапожникова. И заставлю выпить.
А он выпьет. И настолько уставшим будет после этого разговора, что даже на горечь не пожалуется.
Да уж.
– …она на меня посмотрела. Понимаете? Никто никогда не смотрел на меня вот так. Мама моя, она была правильной женщиной…
– Очень властной, – тихо сказала я, хотя там нас не могли слышать. – Соседи говорят, что с нею было невозможно ужиться. Она всех стремилась подчинить.
Одинцов молчит.
По лицу его сложно понять, о чем он думает.
– …и женщина не должна так смотреть на мужчин! Она меня завлекала! А потом стала смеяться. Выговаривать… всякое. Непотребное. Я и разозлился.
Настолько, что задушил.
Нина Первязина, девятнадцать лет. Круглая сирота. Работала на ткацком комбинате, при котором ей выделили комнатушку в общежитии. Девушка веселая, скромностью и вправду не отличавшаяся. Любительница ночных прогулок, дружеских посиделок и вина.
Бутылку нашли рядом с телом.
– Очень разозлился…
– Вас можно понять, – у Бекшеева получилось это сказать даже с участием. Еще немного и сама поверю, что он сочувствует. А вот господин Петров, мещанин сорока семи лет отроду, он и вправду поверил. Закивал часто, так, что все подбородки затряслись. – Такой солидный серьезный мужчина. Любая приличная девушка была бы рада…
– Как он это выдерживает? – Одинцов отвернулся от стекла.
– С трудом. Но…
Заменить Бекшеева некем.
То есть, я могу попытаться. Но не получится. Не вот так, чтобы добровольно и искренне, чтобы под запись, которая ни у одного суда не оставит сомнений, что признание именно добровольное.
– Ты обещал найти кого, – напоминаю, раз уж их сиятельство соизволили заглянуть в нашу нору.
– Я ищу.
– Долго.
– А ты думаешь, так просто это, – он потер голову.
– Еще скажи, что нас закрыть хотят.
– Хотят, – не стал спорить Одинцов.
– Но…
– Не закроют. Их Императорское величество видят, насколько полезен такой вот отдел. Вы остановили семерых.
Восьмерых, если считать Лютика. Но считать не выйдет, потому что Лютика как бы не было. Никогда. И женщин пропавших. И всего остального. Был мелкий локальный конфликт с незаконной добычей альбита. А все остальное – государственная тайна.
Ибо если не тайна, то слишком многое придется объяснять.
Пухлый человечек в шерстяном костюме, шитом на заказ, продолжал говорить. О которой рассказывает? О третьей? Или четвертой? Или о той, о которой мы не знаем? Хотя вряд ли. Этот тела прятать не удосуживался, оставлял прямо там, где и убивал.
– Извини, я помню, что обещал людей. И желающих попасть в ваш отдел хватает.
– Так в чем дело?
– В том, что почти половина – чьи-то ставленники, которые попытаются перехватить власть. И вреда от них будет больше, чем пользы.
– А вторая?
– Еще часть хотят карьеру сделать, а значит, легко пойдут под чью-либо руку, если уже не пошли… да и карьера – это продвижение. Если умны, будут двигать вас. Если не особо – тоже. Есть те, кто ищет надбавок, званий, известности. Есть… много кого есть. Подходящих нет.
– Или кто-то слишком переборчив, – ворчу для порядка.
– А сама-то? – Одинцов открыл дверь и отступил, пропуская меня. – Со сколькими ты работала? И многих позвала?
Я вздохнула, потому что прав он.
Желающих хватало.
И тех, кто полагал, что мы тут, в особом отделе, дурью маемся. Работу себе придумываем, тем самым мешая остальным делать то, что они всегда делали. Были те, кто пытался притвориться друзьями.
Лез настойчиво с этой выдуманной дружбой.
Настырно.
Те, кто глядел искоса и огрызался.
Те, кто шептался за спиной, обсуждая… да чего только не обсуждая, благо, поводов хватало. Бывший муж и нынешний любовник, который, может, любовником не был, но кто ж тому поверит-то? И я, вся такая… роковая некрасавица.
На хрен.
Вот и вышло, что здание нам выделили приличное, да так и осталось оно пустым. Ну, почти. Марьяна Степановна, вдова почтенных лет и строгого воспитания, взялась следить за документами и порядком, да пара человек подвизались на жандармских должностях. С ними я так и не нашла общего языка.
Меня они опасались.
Бекшеева жалели и, кажется, презирали за слабость и тросточку, которую он в Петербурге вовсе не оставлял. Девочки боялись, как огня, а Софьи, когда изволила она нанести визит, и того больше. Кто-то пустил слух, что она смерть то ли предсказывает, то ли приваживает.
– Ты чего приехал-то? – поинтересовалась я, потому как пусть и был господин Петров человеком мерзейшим, но не настолько, чтобы признанием своим отвлечь Одинцова от дел текущих.
Марьяна Степановна, встретившая Одинцова хмурым взглядом, – почему-то она его крепко недолюбливала – поинтересовалась:
– Чайник ставить?
– Через полчаса, – сказала я. – Допрос еще потянется. И за обедом кого пошлите.
Величественный кивок.
И можно не сомневаться. Будет и чайник, и обед, который в Бекшеева придется запихивать силой. Он всегда после этих допросов голодать начинает, а ему нельзя.
– Мне кажется, – заметил Одинцов, прикрыв за собой дверь. – Она меня недолюбливает.
– Тебе не кажется. Она тебя в самом деле недолюбливает.
Кабинет мне тоже выделили.
Большой такой.
С окном огромным, правда, решеткою забранным. С лепниной на потолке и зеркалом, что обреталось в кабинете с незапамятных времен, а потому убрать его рука не поднималась. Хотя вот… ненавижу зеркала.
Девочка, тихо дремавшая у стены, подняла голову, делая вид, что только сейчас Одинцова увидела. Еще притворщица.
Шевельнулся хвост.
И Девочка мило оскалилась, приветствуя начальство. В глазах мелькнула надежда, и Одинцов не обманул. Вытащил из кармана кусок сахара и посмотрел на меня, разрешения испрошая.
– Разбалуешь ты её… – я кивнула и разрешение дала. Девочка поднялась и, цокая когтями, подошла. Угощение она брала аккуратно, а взяв, зажмурилась. Силы в сахарок Одинцов не пожалел. Он же потрепал мою красавицу по загривку, сказал.
– Кстати, ты не передумала?
– Нет.
Глупый вопрос. Дежурный. Он задает. Я отвечаю. Часть ритуала, которая позволяет не то, чтобы отношения восстановить – я не настолько глупа, чтобы надеяться, что все будет как прежде, в счастливые военные времена – скорее уж так мы можем делать вид, что эти отношения почти нормальны.
Обыкновенны.
Как у людей.
Почему-то в большом городе очень важно, чтобы все-то было «как у людей». Даже если мы сами не совсем люди.
– Если передумаешь, то за такую вот… такого вот зверя заплатят и прилично.
– Знаю.
Не в деньгах дело. Денег у меня как раз-то хватает. И не только денег. Одинцов вон и дом прикупил, пусть небольшой, но рядом с Управлением. И обстановкой озаботился. И машиной. И волю дай, он вовсе мою жизнь устроит.
Сообразно своему о ней пониманию.
Поэтому волю я не давала. Но от дома не отказалась, тем паче и Софке он понравился.
Но… не в деньгах дело. А в том, что слишком много это забирает сил. Да и получается… то, что вышло однажды, не факт, что получится вновь. И зверь может не выжить. И я. А если и выживет, то как его, своей душой примученного, кому-то да отдать?
Да и страшно.
Звери своевольны. И не всякий с ними справится. Тут до беды даже не полшага, куда как меньше. Так что… нет.
– Тут… дело такое, – Одинцов сам себе стул подвинул, а Девочка плюхнулась у него в ногах. Она за прошедшие полгода вытянулась еще больше, и теперь при желании могла развалиться от стены до стены. Что и делала, особенно, когда Велесов заглядывал.
Он её как-то особенно боялся.
А она чуяла.
– Новости две… будет вам пополнение. Тихоня, надеюсь, устроит?
Я почувствовала, как губы мои растягиваются в улыбке. Тихоня, конечно, писал. Да только писатель из него, как и из меня, еще тот.
– Значит, допустили?
Операцию ему еще тогда, зимой сделали и вроде как удачно. В том смысле, что прогнозы были хорошие. Но не настолько, чтобы на службу вернуться. Писал ведь, что уходят, мол, на заслуженную пенсию и все такое. Злился очень.
Стало быть…
– Пришлось, – Одинцов вздохнул. – Поговорить кое с кем. Конечно, ограничения выставили, но в целом… будет секретарем.
Тихоня?
Секретарем?
Я засмеялась. Громко. Пожалуй, даже слишком.
– Личным. Бекшеева, – уточнил Одинцов. – Заодно и приглядит, чтобы тот шею раньше времени не свернул.
И поморщился, буркнув.
– Когда он уже наиграется.
А я ответ знала. И сказала:
– Никогда.
Тем более, что Одинцов сам все прекрасно понял. Дело ведь не в том, что заменить Бекшеева некому. Хотя и вправду некому, аналитики подобного уровня – редкость редкостная. И к Бекшееву, сообразив, что он восстанавливается, приходили с интересным предложением.
Даже не с одним.
Только он от всех предложений отказался.
– Вот именно… – Одинцов наклонился и потрепал Девочку по загривку, и та счастливо зажмурилась. Одинцов ей нравился. Впрочем, как и Бекшеев. – Ладно, не суть… Тихоня прибудет сегодня. И оформят его. А завтра выезжаете.
– Куда?
До того выезд у нас был один, да и тот в Подмосковье, где все решилось довольно просто и быстро, ибо оказалось, что далеко не все больные уроды столь же хитры, как Лютик.
– Считай, на твою родину. Не совсем, но рядом… Северо-Западный край, – Одинцов повернулся к стене и проворчал. – Повесь себе уже карту, что ли.
– У Бекшеева есть. Погоди, сейчас закончит, – я бросила взгляд на часы. – Тогда и расскажешь.
– Времени нет, – Одинцов бросил взгляд на часы. – Мне к трем в министерство.
– Мог бы позвонить. Послать кого…
– Вот, – он вытащил из внутреннего кармана снимок, который подвинул ко мне. – Качество не особо, но понять в целом можно.
А то.
На снимке была голова.
Человеческая.
Мужская. Явно не слишком свежая, хотя, конечно, качество и вправду так себе. Размыто все, расплывчато. Только и можно понять, что голова стоит на пеньке.
– И кто это?
– Вот это – следователь Селюгин. А это предположительно Митрофан Музин, – Одинцов выложил еще один снимок, тоже с головой, но эта была в совершенно неопознавабельном виде. Нет, может, вне снимка она выглядела на мутным белесым пятном, но очень сомневаюсь. – Нашли головы близ Бешицка, это Городенская губерния. Небольшой городок, в целом довольно тихий.
Только головы в лесу попадаются.
Или это не лес?
– И как… получилось? – я положила два снимка рядом.
– Лесник отыскал голову. Первую. Вроде бы как пропавшего пару недель тому парня. Голова стояла на пеньке и явно появилась там не медвежьими стараниями. Вот он и сообщил о находке, как должно.
– Тело?
– Не обнаружили, хотя искали. И лесник клялся, что участок свой знает. Но не то, что тела. Костей не нашли, а это, сама понимаешь, возможно лишь в одном случае.
Если тело лежит где-то за пределами участка.
– Странно.
– Именно, – согласился Одинцов. – Парень пропал, но там леса, там… случается, что люди пропадают. Зверье. Ловушки еще с войны. И мало ли вообще. Так вот, искать его искали, но…
Без особого рвения. Это тоже, если не нормально, то почти.
Киваю.
– Голову выставили нарочно, – я снова смотрю на снимок. Руки бы оторвать тому, кто его сделал. – Он хотел, чтобы её нашли. Иначе оставил бы лежать там, где лежит тело.
И парень просто пополнил бы список без вести пропавших.
– Именно. Селюгин пришел к такому же выводу. Кстати, был вполне толковым, как понимаю. Начал со списков пропавших. Обнаружил два десятка молодых парней, которые вроде бы как тоже взяли и без вести…
Ох ты ж…
– Составил докладную.
– И?
– И начальство решило, что он дурит. Что времена пусть и спокойные, но все одно люди пропадают. И что может, не пропали они, а уехали куда. Сбежали в поисках новой жизни. И что Селюгин из одной головы целую историю заговора притянул. Вот.
Тоже знакомо. И даже понять можно, потому как наверняка нормальному человеку все эти теоретические изыскания кажутся глупостью. Если тел нету, то и дело об убийстве заводить не к чему.
– Он мне письмо написал. Есть… у меня адрес канцелярии.
– Еще один эксперимент?
– Вроде того. Практика показывает, что большое количество информации до нас просто-напросто не доходит, – Одинцов постучал ногтем по столу. – Я и решил дать открытый адрес. Письма шлют… много шлют. Большей частью хлам. Жалобы там всякие. На соседей… на знакомых. Да сама понимаешь. Но иногда случается и такое вот.
Я поглядела на снимки. А ведь с одного ракурса сделаны. Пеньки, правда, разные, насколько можно судить, но ракурс один.
– Он письмо отправить не успел, – произнес Одинцов.
– А кто тогда?
– А вот это и выясните, – Одинцов подвинул фото и добавил к ним конверт. – Мои с него пытались снять, но ни следов, ни отпечатков. Пришло позавчера. Но до меня добралось только вот… извини, писем и вправду приходит много, а штат ограничен.
Я подвинула конверт поближе.
Обычный. Такой в каждом почтовом отделении есть, за пару копеек. И марки тоже не коллекционные. Подписано аккуратным почерком. Внутри – сложенный вдвое и загнутый с краю лист. Почерк тот же. Буквы крупные, но стоят близко друг к другу. Хотя нельзя сказать, что наползают.
Нет, просто стоят.
Близко.
Лист уже разворачивали. Он пахнет Одинцовым и еще кем-то… цветочный легкий запах. Женский. Секретаря? Тогда мне её жаль. Фото с отрезанными головами это не то, что поднимет настроение.
Читаю.
«Имею основания предположить, что на вверенной мне территории орудует злостный душегуб…»
Ни приветствия.
Ни расшаркиваний. Спокойно и четко.
Теория.
Список пропавших с датами подачи заявлений. Надо будет перепроверить, но это к Бекшееву и, полагаю, в местный архив заглянуть придется. Прав Одинцов, до центра доходит далеко не вся информация. Но статистику такое количество пропавших должно было бы попортить.
Года рождения тоже указаны.
Самому старшему сорок пять, самому юному – шестнадцать.
– Интересно… – я дочитываю список, который настолько длинный, что становится не по себе. – Ни одной женщины.
– Именно, – Одинцов уже встал. Ему и вправду пора, это не отговорка. Скорее уж странно, что он снова явился сам, а не отправил того же адъютанта. Их у него трое. – И не просто мужчины, а молодые. Стало быть, скорее всего здоровые сильные мужчины.
С которыми справиться куда сложнее, чем с женщинами.
И что это значит?
Ничего.
Разве что вещи собрать надо.
Я еще подумала, что возвращаться на родину вот совершенно не тянет.
Глава 2. Вабельщик
«Вабельщиком именуют охотника, коий обладает удивительным умением подражать голосу птицы или зверя. Вабельщик побуждает оных отзываться и тем самым выдавать себя. Или же вовсе зовет, подводя под выстрел»
«Толковый словарь юного охотника»
После таких разговоров Бекшеев чувствовал себя даже не грязным. Он словно пропитывался гнилью чужих душ, и она оседала где-то там, внутри, куда ни одному целителю не добраться.
Хуже всего, что гниль эта никуда не уходила.
Она таилась. Она копилась. И Бекшеева не отпускала мысль, что когда-нибудь её станет настолько много, что он и сам уподобится этим…
Господин Петров, мещанин, тихо плакал, закрыв лицо ладонями. Слезы текли сквозь пухлые пальчики, падали на лист, на котором не появилось ни слова. От слез на листе оставались влажные пятна. И плечи Петрова вздрагивали.
Наконец, громко всхлипнул, он вытащил из кармана платок и высморкался.
– Меня расстреляют, да? – поинтересовался он жалобно.
– Это решит суд.
– Врете, – Петров вытер лицо рукавом. И прикосновение жесткой ткани оставило на коже красный след. – Расстреляют… я читал, да, читал… был суд… над Коломийцевым. Его уже расстреляли?
– Приговор пока не приведен в исполнение. Всегда возможна подача апелляции. И суд учтет вашу готовность сотрудничать.
Общие слова.
Да и нужны ли они? Может, проще подтвердить, что все так и будет? А Петров прав. Так и будет. Есть показания, а помимо них – улики. Те же чулки погибших девушек, заботливо сложенные в самодельную шкатулку из открыток. И каждый – подписан.
У Петрова почерк аккуратный, буквы кругленькие, с завитушечками. Одна к другой.
Да и взяли его при очередной попытке…
И трупов на нем семь, а потому надеяться на снисхождение глупо. Петров, которого отпускало, мелко дрожал. И дрожь эта отдавалась в пальцах. Вот он скомкал платок. Огляделся в поисках урны и не нашел. Выдохнул резко и совсем иным тоном поинтересовался.
– Что вы со мной сделали?
– Ничего.
– Вы на меня воздействовали! – эта мысль показалась ему спасительной. – Конечно! Вы на меня воздействовали! Магически! И принудили рассказать все это!
Бекшеев поморщился.
– Я буду жаловаться!
– Ваше право.
Бекшеев посмотрел на Сёмушкина, который тихо сидел в углу с бумагами. Пусть вызывает конвойного. Они свое дело сделали. Так что дальше пусть следственный комитет с этим дерьмом разбирается.
– А я не подпишу! – взгляд не остался незамеченным. – Я не подпишу все это вранье! Вы мне внушили! Да, да… мама говорила, что магам верить нельзя! Вы мне в мозги залезли! Вы…
Петров повел головой и, упав на четвереньки, выгнулся, завыл во весь голос. А потом начал биться лбом о пол, впрочем, как-то неестественно, осторожно, сдерживая силу удара.
– Не сочтите за критику, – Бекшеев оперся на стол и поднялся. Нога опять разболелась. И голова тоже. – Но вы несколько недотягиваете. Не хватает экспрессии…
Петров крутанулся и попытался укусить себя за руку.
Будет и дальше отыгрывать безумца в надежде, что таковым его и сочтут. Пускай… актерские данные у него так себе. Так что суда не избежит. И Петров, кажется, понял. У самой двери Бекшеева настиг его тонкий дрожащий от нервного напряжения голос.
– Я знаю, почему ты меня нашел!
– Потому что ты был неаккуратен.
– Нет… потому что ты такой же, как и я! – в голосе теперь звучало торжество. – Такой же… такой! Разница лишь в том, что я охотился за потаскухами, а ты…
Бекшеев аккуратно закрыл дверь и постарался не морщиться от боли, которая стала почти невыносима. Настолько, что, дверь прикрыв, он позволил себе просто постоять. Недолго. Несколько ударов сердца. Но и этого хватило, чтобы стало легче.
– Уводить? – Туржин, дежуривший за дверью на всякий случай, отвернулся. Но на лице его скользнуло выражение легкой брезгливости.
– Уводите. И оформляйте, – Бекшеев сделал шаг. И еще. На чистом упрямства. Зимы нет, что заставило нервничать. Обычно она держится рядом. Он и привык.
А теперь чувствовал себя обманутым.
Глупо.
Туржин нехотя посторонился, пропуская начальство. Сам он, приехавший в Москву откуда-то из-под Мурома отличался статью и силой, и потому на людей слабых, каковым полагал Бекшеева, смотрел сверху вниз. С недоумением. Особенно недоумевал он тому, как эти люди могут ходить в чинах.
Командовать.
Распоряжаться. И не чураться слабости своей.
Это вот несоответствие, никак не укладывавшееся в голове Туржина, несказанно злило его. Как и Бекшеев, который по мнению Туржина, занимал чужое место. Еще и с психами возился. Разговоры разговаривал зачем-то, когда понятно, что там не разговоры, там двинуть пару раз под дых, он все-то и расскажет, и покается, а не это вот.
Надо избавляться. От Туржина.
Или нет?
Все же известное зло. А кого на его место взять? Желающих много, да вот подходящих нет…
– Знаешь, – Зима все-таки нашла Бекшеева, на кухоньке, где уже дымил самовар, а рядом, на подносе, прикрытый чистым полотенчиком, ждал обед. – С каждым разом мне все больше хочется тебя прибить. Просто, чтобы ни мучился.
Она говорила это не впервые.
И постоянство успокаивало.
– Он сказал, что я такой же, – пожаловался Бекшеев, принимая чашку с травяным отваром. Чашка была фарфоровой, красивой формы, с узким донцем и ручкой вычурной формы. Ко всему ручку покрывала позолота, а на дне чашки имелось клеймо Кузнецовской фабрики.
И потому отвар казался не таким уж горьким.
– Тебя это огорчает? – Зима села на скрипучий стул в углу.
Она всегда садилась так, чтобы видеть и окно, если оно было, и дверь. И стол сдвигала, чтобы между ней и дверью не оставалось препятствий. И кажется, сама не замечала этого, как и многого другого.
– Не знаю. Такое вот… гадостное.
– Ну так а чего ты хотел? – Зима пожала плечами. – Проще остальных в дерьмо макнуть, чем признать себе, что ты в нем до самой макушки измазался. Ешь, давай, пока горячее.
Борщ и склянка со сметаной. Гора пюре. Котлета по-киевски. А есть не хочется. И Зима знает, но смотрит так, что приходится брать ложку. Вкуса по началу вообще не ощущается.
– К нам Тихоня едет, – сказала Зима, когда Бекшеев почти доел суп. Боль отступала. И то гадостное чувство гнили там, внутри, тоже проходило.
– Это хорошо, – Бекшеев понял, что действительно рад. Не то, чтобы они успели близкое знакомство свести, но… лучше Тихоня, чем эти вот.
– Ага. А еще у нас выезд наметился, – она чуть наклонилась, уперев сцепленные руки в ноги.
– Куда?
– Северо-Западный край, как поняла, где-то около Городни. Это…
– Представляю. Примерно. И что случилось?
Котлета была отменной, с хрустящею корочкой. Стоило проломить её, и на тарелку вылилось озерцо сливочного масла.
– Голову отрезали. Следователю. А до того – еще одному парню. Пропал без вести. И не он один. Список прилагается. Прислали.
– Кто?
– А вот это… – Зима скорее оскалилась, чем улыбнулась. – Нам и предстоит выяснить…
Тихоня прибыл в половине восьмого. Он легко спрыгнул с верхней ступеньки вагона и огляделся.
– Эй! – Зима помахала рукой. – Мы тут… Слушай, он же ж еще поганей тебя выглядит!
Это было почти комплиментом. Правда не Тихоне.
– Эй… а я говорила, что надо Девочку брать… людей… и куда все пруться-то?
И Тихоня услышал. Обернулся. Взгляд его, скользивший по толпе, разномастной, суетливой, зацепился за Зиму. А губы растянулись в улыбке.
Он и вправду похудел и сильно.
Шея вытянулась и некрасиво торчала из ворота старой шинели, которую Тихоня накинул поверх старой же, застиранной добела, гимнастерки. Кожа обтягивала череп, отчего подбородок и нос Тихони казались несуразно огромными, а лоб, напротив, узким.
– Живой, – сказала Зима и хлопнула по плечу.
– А то, – Тихоня оскалился и во рту блеснул золотом зуб.
– Откуда…
– Да так… – он потрогал коронку языком. – С одним там… не сошлись характерами. Я ему в морду двинул. Он мне… случается. После вон оплатил коронку. Красивая?
– До одурения. Вещи?
– Все мое тут, – Тихоня хлопнул по мешку. – Куда поедем? Мне тут адресок один подкинули, чтоб на первое время остановиться…
– У меня остановишься, – сказала Зима жестко. – Все одно завтра отбываем. Скажи?
– Скажу, – Бекшеев протянул руку, которую Тихоня пожал осторожно, словно опасаясь сломать. И от этой осторожности снова резанула душу обида.
Вовсе он не инвалид.
– Тогда лады. Только я бы еще пожрал чего. Мне теперь жрать почти все время хочется. Госпожа… – это было произнесено с привычной Бекшееву почтительностью. – То есть ваша матушка говорит, что это нормально. Процесс восстановления и все такое.
Тихоня хлопнул себя по животу.
– Но жрать охота страсть.
– Будет, – пообещала Зима. – Софья что-то там заказала. И Сапожник подъехать обещался. Правда, один. Отуля уже не в том положении, чтоб по гостям разъезжать. Хотя от госпиталя, куда её все упрятать норовили, отбилась…
Зима что-то говорила.
Про Сапожника, который вроде как отказался идти в высший свет, но и пить бросил, и вовсе сделался на человека похож к превеликой радости его родителей. Про Отулю, принявшую очередные перемены судьбы то ли со смирением, то ли с радостью, по ней не понять.
Про Янку, как раз-то быстро на новом месте освоившуюся.
Про себя и дом нынешний, к которому она честно пыталась привыкнуть, а оно все не выходило. И с городом тоже тяжко.
Софью.
Только про дела не говорила, и Бекшеев молчал. Шел рядом, благо, Зима не спешила, да и Тихоня подстроился под чужой шаг. Так что просто шел.
И слушал.
Уже в машине, которую пришлось оставить близ вокзала, Тихоня глянул на Бекшеева и сказал:
– Ваша матушка сказала, что вы писать почти перестали. Очень расстраивается.
И упрек в глазах.
– Исправлюсь.
Тихоня кивнул и поинтересовался неожиданно:
– Тяжко?
– Да как сказать…
– Тяжко, – ответила за него Зима. – Я еще ничего. Я по следу только… а… он с ними беседы беседует. И как-то от так, что от этих бесед они и выплескивают, чего накипело.
– Подпороговое воздействие, – Бекшеев счел нужным пояснить. – После… пещеры. Не то, чтобы дар открылся и заработал, скорее уж одна из граней получила развитие. И практикуюсь вот…
– Ага. Практикуется… – Зима отвернулась, пряча выражение лица. Но и по голосу понятно, что практику эту она категорически не одобряла. Хотя, не одобряя, понимала, что нельзя иначе.
Нельзя.
А потому вздохнула едва слышно и продолжила:
– Ты бы знал, сколько в мире ненормальных. И главное, они ж нормальными людьми кажутся. До последнего. До… вроде и взял ты его, и доказательства есть, и сам не отпирается. А все одно поверить тяжко, что… что в голове человека такая… такое.
И рукой махнула.
А Тихоня кивнул и ответил:
– Потому-то нас и оставили тут… ну, на земле, стало быть. Я, пока в госпитале валялся, все думал и думал… про то, как оно раньше… потом… про Дальний. И Лютика. И… Молчуна… про все это дерьмище… раньше ж как, казалось, война закончится и заживем. А она закончилась, только ни хрена не легче стало. И я живу… живу-живу… помирать должен был бы, а все одно живу. На кой? А там и помереть не дали… и оказалось, что и сроку мне свыше отсыпали, душе грешной.
– Уверовал?
– Не знаю, – Тихоня покачал тяжелой головой. – В церковь заходил. Молиться пробовал, а не выходит. Как… как рука за горло держит. И снова злость. Такая от… кровавая, прям до безумия. Я и ушел. От греха, стало быть. Но не думать не выходит. Может… может, церковь – это для тех, у кого душа дерьмом не измарана. Но и такие как я, Господу нужны?
Бекшеев снова промолчал.
– Затем и нужны, что руки у нас, – Тихоня руки эти поднял, шершавые уродливые даже теперь, когда суставы вздулись, а ногти отливали лиловым, – крови не боятся. И привыкшие мы к ней. И стало быть, сумеем… сделать мир почище. А ты что думаешь?
Зима фыркнула и ответила:
– Думаю, что подкормить тебя надо бы, воин господень, а то не понять, в чем там душа держится.
И в этих словах была своя правда.
Глава 3. Правила охоты
В процессе проведения указанных выше охот разрешается добыча волка, шакала, лисицы, енотовидной собаки, вороны серой и сороки при любом законном нахождении охотника в охотничьих угодьях в целях охоты.
«Выписка из правил законной и безопасной загонной охоты на копытных и пушных животных…»
За карты Софья взялась ближе к полуночи.
Сперва ушел Сапожник, который вроде бы и был рад видеть, что меня, что Тихоню, и в то же время будто стеснялся этой радости, что ли. Или не её, но собственного преображения.
И того, что он вроде бы тут, но больше не с нами.
От и маялся мучительно.
Отпустили.
За ним Бекшеев откланялся, как всегда делами отговорившись. Мол, с Одинцовым надо бы связаться, проверить, что нам там на командировку выписано и выписано ли. И ждать ли адъютанта с командировочным. И вовсе вещи собрать, а заодно тысячу одну проблему решить, навроде той, кто туточки за начальство останется…
– Не мучала бы ты мужика, – сказал Тихоня, который уходить не стал.
Без шинели, в рубахе одной да штанах, что несмотря на пояс норовили съехать, он казался ожившим мертвецом. И я не могла отделаться от мысли, что нельзя его с собой тащить.
Что ему еще бы в госпитале месяцок побыть.
А то и два.
– Я не мучаю, – буркнула я. И уточнила. – А ты не помрешь в дороге?
– Не дождешься, – Тихоня дружелюбно оскалился. – Это я еще хорошо… видела бы ты меня раньше…
Не видела.
К счастью.
Письма писала, это да, хотя выяснилось, что донельзя муторное это дело. Что, вроде бы как в голове знаешь, чего написать надобно, а слова попробуй-ка подбери.
– Вы, когда отбыли…
– Тебя готовили к операции.
– Ага, Бекшеева какого-то своего… поклонника притянула, из самого Петербурга.
– Поклонника?
– Давнего весьма, мыслю. Как он её обхаживал… но ничего вроде мужик. Толковый.
Интересно, а Бекшеев знает про поклонника? Должен, особенно если поклонник давний. Хотя… сам Бекшеев из тех людей, которые до последнего не видят, что под носом творится.
Но говорить не стану.
Не мое это дело. И неправильно лезть в чужую жизнь, особенно людей, которым ты обязан.
– Он меня скоренько на стол определил. Порезали. Вроде махонькое что-то там отчекрыжили, а хреново было так… словами не передать. Думал, кончусь я там, в госпитале.
– Ты не писал.
– А на кой? Ты бы приперлась. И чего? Села бы у постельки? За руку держала бы да сопли со слезами бы роняла?
Это вряд ли. И Тихоня сам все понимает распрекрасно.
– Там… чего-то с этим… ну, с альбитом. То ли много его было, то ли мало, то ли вычерпал я… в общем, сами они разбирались. На двоих, с профессором. Он и уговаривал не помирать. Еще письма твои читали… всей палатой. Я ж там не один такой. Подопытный.
Вот же! Знала бы, три раза подумала бы, о чем писать.
– Я еще подумал, что если выживу, то к вам пойду. Что в этом смысл-то… ну и вот. Перевезли в пещеры те, там оно и легче пошло. Одно к одному. И не только мне. Там сейчас этот… – Тихоня поскреб себя за ухом. – Санаторий будет. Экспериментальный пока, но чуется, ненадолго…
– На тебе тоже…
– Экспериментировали? А то… оказалось, что если этот альбит в раствор, а после в кровь, то он, чего от заразы осталось, душит… правда, не только её. Тогда я второй раз чуть кони не двинул. Но ничего. Выжил с Божьей помощью.
Он сказал это очень серьезно. А после добавил:
– Раз выжил, то и послужу еще. Людям и… ему тоже.
А после сменил тон.
– Тебе Медведь пишет?
– И он. И Ниночка… все у них хорошо.
Только она все одно боится, что Медведь заскучает, что захочет вернуться к нам. И что Бекшеева скажет, что можно, что, мол, сердце она подлатает и все такое. Только не скажет.
И не допустит.
Но страх этот я понимаю. И Ниночке тоже письма пишу. Стараюсь. Злит, конечно, но… почему-то больше злит, когда ответного письма приходится ждать долго.
Надо будет черкануть пару строк, предупредить про отъезд.
– С твоим-то как? Бывшим. Уживаетесь?
– С Одинцовым? – я почесала за ухом Девочку, пристроившую голову на колени. – Никак. Мы тут. Он там. Заявляется порой. Доносит… всякое. В командировки отправляет.
– Ты ж не думаешь…
– Женат он, – сказала я. – Давно уже. И дети у него. И разошлись мы. И сходиться точно не станем. В прошлом это. А прошлое… пусть прошлым и остается.
Я уже научилась жить с этой мысль. И даже отделять себя от этого самого прошлого.
– От и ладно… пойду я, прилягу, пока можно, – Тихоня поднялся. – Вернемся, квартирку подыщу. А то не дело это…
– Места много, можешь…
– Могу, – отозвался он с лестницы. – Но не буду. Чего хорошего человека нервировать.
Вот и этот туда же.
Да с какого перепугу Тихоня решил, будто у нас с Бекшеевым что-то да есть? Такое, выходящее за рамки дружеских отношений? И главное, отрицать бесполезно.
– Да и бабу не приведешь… – донеслось с верхней ступеньки.
Это да.
Чужие бабы в нашем с Софьей доме не нужны.
– А ты уже о бабах думаешь? – крикнула я в ответ. И Девочка, подняв голову, присоединилась, тявкнула вопросительно.
– О бабах я думаю всегда! Но сейчас – исключительно на перспективу.
Вот же.
И почему улыбаться тянет? Может, потому что теперь я могу не опасаться за спину.
А потом Софья разложила карты. Пробежалась пальцами по разноцветным картинкам – одни потускнели, выцвели почти, другие радовали яркостью красок, и значит, недавно их создала. А она замерла, читая что-то, понятное лишь ей.
Дорога.
Это понятно, выезжать уже завтра, а сумку я не собрала.
Висельник. Неприятная карта, не помню, что означает, но явно ничего хорошего. Вон, вытянулся под деревом, согнув одну ногу в колене.
Дама какая-то.
И рыцарь ощетинился мечами, будто от нее заслоняясь.
– Я еду с вами, – Софка взмахом руки смешала карты, будто надеясь тем самым переменить судьбу.
– Нет.
– Да.
– У тебя клиенты!
– Надоели, – она чуть поморщилась.
– Сильно?
– Не представляешь… там, на Дальнем, как-то оно проще было. Приходили карточки, я делала прогноз, его записывали и отсылали.
– А тут?
– Являются сами. И требуют чего-то. Требуют, главное так… нагло. То одно не нравится, то другое… я им говорю, что не вижу вместе, а мне в ответ – посмотрите получше! – её раздражение было вязким, как густеющий мед. И Девочка заворчала. А мне стало совестно. Я ведь Софкиными делами не интересовалась. Вот совсем.
То есть сперва пыталась, конечно.
И секретаря ей наняли. Одинцов нанял, нашел тихую милую девушку. Как нашел и горничную, и кухарку, и садовника даже, потому как к дому сад прилагался, пусть и маленький. И с секретарем Софья разговаривала о своих раскладах да клиентах.
И мне показалось, что этого достаточно.
– Потом вообще заявляют, что все это чушь, что у меня лицензии нет и дар заблокирован, а потому ничего толкового я увидеть не способна.
– Идиоты.
– Не в этом дело. Я просто понять не могу, зачем они вообще идут? Если не верят, не слушают… зачем?
– Затем, что люди – вообще странные существа. Эти надеются, что ты скажешь, будто их брак будет счастливым, что дашь гарантию на это вот счастье. А когда ты гарантию не даешь, то проще обвинить тебя, чем признаться, что ошибаются. Люди… не любят совершать ошибки.
– Я еду с вами.
– Софья… если ты устала, я скажу Одинцову, он отправит тебя на…
– Сам пусть отправляется «на», – перебила Софья. И снова раскинула карты. Дорога. Висельник. И дева, что лежит на камне, а из пронзенной груди её течет кровь. И ниже, из крови, прорастают цветы. – Не в усталости дело. Вы едете в очень плохое место.
И новая карта легла поверх старых.
– Смерть, – Софья коснулась её. – Там ждет смерть.
Спала я хреново.
После таких-то предсказаний. Нервы же и у меня имеются, что бы кто ни думал. И снились похороны. Сперва в гробу лежал Тихоня, такой вот как сегодня, изможденно-тощий да в старой гимнастерке. Я пыталась докричаться, звала его, потому что точно знала – он не умер, а просто спит.
И надо, чтобы проснулся.
А все никак.
Потом Тихоня исчез, и в гробу оказалась голова Бекшеева.
В общем, проснулась я не в самом лучшем настроении. И в управление прибыла на взводе, чтобы увидеть Бекшеева, к счастью, совершенно живого и о чем-то вполне себе мирно беседующего с Одинцовым.
– Утро, – сказала я мрачно. – Отбываем или все отменяется?
– Нет. Я вчера запрос дал. Там новая голова.
– Чья?
– Завийского. Это следователь по особо важным. Приехал расследовать исчезновение Селюгина. Там и полагали, что найдет убийц, потому и не спешили докладывать. Вот…
– А нашли его? Голову?
– Именно.
– А остальное?
– Ищут. Третий день уже как.
Стало быть, шансов, что найдут немного. Интересно. Настолько, что раздражение отступает, а я чувствую азарт.
Охота.
Снова.
И с трудом сдерживаю улыбку. В ней изрядно безумия, и потому меня здесь тоже опасаются, чуть меньше Девочки.
– Софья с нами хочет.
– Хорошо, – Одинцов думает недолго. – Она при управлении не числится. Разрешить не могу. Запретить тоже.
Вот врет. Не краснея врет. Мог бы и запретить, и уговорить. Софья его слушает.
– Мне будет спокойней, что она с вами… и вот.
Одинцов вытащил связку одинаковых белесых камней.
– Носить, не снимая. В случае если ситуация выходит из-под контроля – разбить. Распоряжения начальнику жандармерии я отправил. Так что помощь придет. Но…
Особо рассчитывать на нее не стоит.
То есть, дураков нет нарушать прямой приказ, но и выполнить его можно по-всякому. Может, не нарочно, но Одинцов прав – всякое случиться может. Особенно там, близ границы.
– Альбит? – Бекшеев взял белесый кругляш в руку. На камешек-голыш похож, из тех, рекой вылизанных, что порой попадаются.
– Несущий контур – да, сердцевина – измененное серебро. Последняя разработка. В капсуле – заряженная пыль. Осядет на коже, на одежде, волосах. Этот маяк далеко не работает, но на сотню миль направление даст.
Хорошая штука.
И я молча протянула руку.
– Как-то вот… – Одинцов вложил камень. – Не знаю. Осторожней там, что ли… хоть самому отправляйся. Веришь, нет, предчувствие у меня на редкость поганое.
Верю.
Еще как верю.
Я ведь сон снила. И потому смотрю на Бекшеева, а вижу треклятую голову в гробу. И главное, гроб-то плохонький, наспех сколоченный. Не по чину такой.
Дрянные мысли. Несуразные. Но и отделаться от них не выходит. А потому предлагаю:
– Может, останешься? Там связь наверняка нормально работает. В Городне так точно. Да и села окрестные давно на проводах. Будем созваниваться. Тебе ехать ни к чему.
– Да… нет. Устал я тут.
И улыбнулся виновато.
Одинцов же отворачивается. А ведь может приказать. Может. Но не станет. И спасибо ему за это.
– Туржина возьмите, – взгляд у Одинцова тяжелый. – И думайте. Надо расширяться. Заявок приходит столько, что… не справитесь сами.
В этом он тоже прав.
Надо.
– Подумаю, что можно сделать, – к счастью, начальником у нас все-таки Бекшеев – я на сем чудесном посту две недели только и продержалась, едва на Дальний не сбежала. Бекшеев тоже не больно-то рад, но он в отличие от меня ответственный и отказываться от работы не умеет. Пока. А значит, ему и заниматься кадровым вопросом. Мы же с Девочкой так вот. Подсобим, если вдруг. Но нам не кабинет.
Нам бы в поле.
– Хорошо, – Одинцов кивает. – Я подберу пару десятков из тех, кто вроде толковый. А там поговорите… когда вернетесь.
– Обязательно.
Это обещание звучит странно. Неуместно.
Но…
Мы пожимаем друг другу руки. И Одинцов уходит. А мы с Бекшеевым остаемся. И еще Тихоня, который утром приехал со мной, а потом пропал где-то там, в необжитых глубинах особняка.
– Петрова забрали, – Бекшеев снова заговаривает первым.
– Ты уверен…
– Что забрали?
– Что тебе надо ехать.
– Надо, – Бекшеев смотрит прямо и слегка щурится, потому что свет в глаза бьет, слепит. – Я вчера пролистал, что есть. Записку эту вот. Снимки. Попытался данные поднять, да нечего пока. До наших архивов не дошло, а местные…
– На месте, – завершила я.
– Именно. Так что, приедем, может что-то да прояснится. Тем более вы есть… следы там и все такое.
Ну да.
Хотелось бы.
Иногда ведь бывает, что и вправду просто. Как Игоркиным, который промышлял у старого рынка. Свежее тело. Девочка. След. И сторожка с ведром, в котором нашелся и топор, и кровавые тряпки. Только вот предчувствие у меня дерьмовое.
На редкость.
И голова из головы не идет. Та, которая в гробу.
Глава 4. Волчьи тропы
«…а потому следует признать, что огромные лесные пространства на севере и востоке нашей страны, богатые пушным зверем и крупной дичью, фактически не посещаются охотниками, а потому и остаются неиспользуемыми. И перед государством стоит задача организовать промысловую охоту таким образом, чтобы…»
Из доклада князя Свержина, прочитанного на открытом заседании Думы перед Его императорским Величеством.
Поезда Бекшеев, говоря по правде, недолюбливал. Из-за тесноты, запаха и этого вот мерного убаюкивающего грохота. Из-за того, что вагон покачивается, и с ним покачивается столик, и чай, что стоит на этом столике. Серебристая ложечка вяло дребезжит, сталкиваясь с краем стакана.
И вообще что-то есть такое, на редкость раздражающее.
Нервы.
И голова, что второй день болит. Нехороший признак. И сказать бы. А то и вовсе отправиться бы к целителю, благо, Бекшеева в любое время приняли бы. И боль бы сняли. И вовсе бы здоровье поправили, то, что осталось.
Правда…
Бекшеев посмотрел в окно. Сумерки. И лес в них глядится сказочным, мрачным. Еще немного и вовсе на землю опустится тьма, укрыв и лес, и дорогу.
Целитель наверняка сказал бы, что Бекшеев перенапрягся. И ладно, если бы только самому Бекшееву. Так позвонит же матушке в лучшем случае, а в худшем – Одинцову, потребовав, чтобы его, Бекшеева, от службы отстранили ввиду плохого здоровья.
И тогда…
Он потер шею.
– Я дома с самой войны не была, – Зима устроилась напротив. И чай свой держала на коленях, обеими ладонями обняв подстаканник. – Честно говоря, и не тянет особо.
Девочка свернулась клубком, но уши её подрагивали. Она явно прислушивалась к каждому слову. А еще ей категорически не нравился поезд. И по тем же причинам, что Бекшееву – запахи, звуки.
И люди.
Людей в вагоне было много, пусть и отделенные тонкими перегородками, укрывшиеся в купе-норах, но они все же присутствовали.
– Правда, это не совсем дом. Мы дальше жили… от границы если. Или ближе? Сложно теперь разобраться. Смотря откуда считать. И в Городенской волости мне бывать не приходилось. То есть, может и случалось забрести во время охоты, но это так… а чтобы осознанно, так и нет.
– Расскажи, – попросил Бекшеев, ослабляя узел галстука.
– Да сними ты его вовсе, – она поставила чай на столик и потянулась. – Дай сюда. Вот так… голова давно болит?
Соврать бы. Но почему-то не получается.
– Второй день.
– К целителю ты не пошел.
– Нет, – странно, но сейчас Бекшеев чувствует себя на редкость глупо.
– Дурак ты…
– Какой уж есть, – пальцы у нее теплые. И с пуговкой на рубашке справляются быстро. Даже чересчур. Дышать и вправду легче. Может, дело в том, что воротничок тугой?
– Боишься, что отстранят? – взгляд внимательный. И руку не убирает. Правда, дверь вдруг идет в сторону и в купе просовывается голова Туржина.
– Звиняйте, – хмыкает он. И дверь закрывает. А Зима морщится.
– Слухи пойдут, – Бекшеев опять чувствует себя виноватым. И пытаясь загладить, скатывает галстук в комок, который отправляет в карман пиджака. А потом, поддавшись моменту, и сам пиджак снимает, чтобы пристроить на крючке.
– Одним больше, одним меньше, – Зима отмахивается. – Они и так уверены, что мы любовники. Так что… хочешь, попрошу Тихоню, чтоб он ему морду набил?
Бекшеев представил.
Хмыкнул.
И рассмеялся.
– Это окончательно убедит всех, что я слабак и мамочкин сынок. И еще инвалид. Хотя… справедливости ради, все так и есть.
– В жопу справедливость, – Зима забралась на полку с ногами. – А к целителю заглянуть надо. Приедем и найду кого… это не дело, Бекшеев. И отстранить тебя не отстранят. Скорее уж возьмут в штат кого, чтоб по пятам ходил и давление тебе мерял.
Бекшеев представил и содрогнулся.
– Схожу, – пообещал он. – Вот как только найду… а ты не увиливай.
– Я не увиливаю!
– Увиливаешь. Рассказывай.
– Я там не была…
– О том, где была, – он чай пригубил. Тот, несмотря на зачарованные подстаканники уже начал остывать, но зато был сладким-сладким. – Информация, Зима. Чем больше информации, тем мне легче.
– Информация… – протянула она. – Как-то вот…
И замолчала.
Повернулась к окну, за которым тьма сгустилась. Поезд и пошел как-то мягче, что ли, будто задавшись целью убаюкать всех, кто был.
– Эти головы могут быть частью какого-то ритуала? – Бекшеев ощутил, как сумрак пробирается внутрь вагона. И ему не помеха желтый свет фонарей. – Их выставили довольно демонстративно, и в этом есть свой смысл, но… какой?
– Нет.
– Смысла нет?
– Богам давно не приносят в жертву людей, – Зима отвела взгляд от окна. В сумерках черты лица её становились мягче. И кажется, еще немного и Бекшеев увидит ту девочку, которая навсегда осталась в лесу где-то под Менском. – Когда-то давно… да и то сейчас споры идут, насколько знаю, правда это или выдумка. Главное, что давно… да… и не все боги таким жертвам рады. Старуха… была у нас одна, жила при доме. Она говорила, что иногда люди сами идут к богам. Несут им свою жизнь в дар. Если хотят попросить о чем-то… о ком-то. Скажем, за ребенка больного, чтобы поправился. За… пропавшего… не знаю, за что. Главное, что дар должен быть добровольным. Именно решением самого человека, а не когда его там покупают или вынуждают. Что если за деньги или вынуждают, боги видят. И не примут. А еще и наказать могут тех, кто… нельзя врать богам.
Она опять замолчала.
Впрочем, ненадолго.
– А вот скотину порой подносили. По праздникам там или тоже когда поклониться хотели. Попросить. И головы отрезали…
– Как этим?
– Не знаю, – Зима покачала головой. – Смотреть надо. Хотя… что я там высмотрю? Мне тогда и было-то… да и девка. Кто девку к серьезным делам пустит? Нет… надо попросить кого из жрецов. Если, конечно, там вообще община будет.
– А может и не быть?
– Может. Война по губернии прошлась мелким гребнем. А таких, как мы, выкашивали… выискивали. Не уверена, что вовсе хоть кто-то да уцелел.
– Поищем.
– Да и потом… церковь язычников не жалует.
И это тоже верно. Пусть Император и даровал свободу веры, но одной свободы недостаточно.
– Приедем – посмотрим… головы вот только. Не получается.
– Что с головами?
– Их оставляли. Богам отдавали кровь. И оставляли головы. На капище. И даже потом, когда один череп оставался, его вешали на частокол. Там все-то вокруг в костях было…
Именно поэтому язычников побаивались.
– Но унести голову с капища… это оскорбить богов. Так что нет, думаю, язычники тут не при чем, – Зима все-таки села и покосилась на дверь. – Пойду я. Тебе отдохнуть надо.
Бекшеев тоже поднялся.
– Провожу.
– До соседнего купе?
– Мало ли…
Лениво поднялась Девочка, потянулась, всем видом показывая, что прекрасно и без Бекшеева они обойдутся. Во всяком случае здесь. Впрочем, взгляд у нее был по-женски лукавый.
– Спокойной ночи, – сказал Бекшеев уже у двери.
И ему ответили:
– И тебе. Травы не забудь выпить… и целитель! Завтра же!
А потом дверь закрылась, и Бекшеев остался один в длинном узком коридоре. Под потолком горели светильники, причем ближайший подмигивал, и этот, мерцающий свет, порождал новую боль. Чтоб вас всех… и главное, чувствует себя Бекшеев редкостным дураком.
Сна же ни в одном глазу.
И в купе возвращаться желания нет. Одно на троих. И значит, весьма быстро появится Туржин. Говорить ничего не скажет, но достаточно будет и ухмылки…
Чтоб вас…
Заниматься надо.
Упражняться. В зал вот сходить спортивный. Или тренера нанять, который, раз уж Бекшеев сам не способен, проследит за распорядком, графиком и иными важными вещами.
Бекшеев похромал к выходу.
Из приоткрытой двери донеслось:
– …с любовницей своей едет… только, девочки, я вам так скажу… ей до вас далеко… страшная до жути. Прям смотришь и…
Кулак сжался.
И разжался.
И Бекшеев, стараясь двигаться тихо настолько, насколько возможно, прошел дальше. В тамбуре было пусто, а через откинутое окно проникал свежий воздух. Он пах тем же раскаленным железом, дымом и еще самую малость – распаренным за день сосновым лесом.
Бекшеев просто стоял и дышал, чувствуя, как отпускает.
Головная боль.
Страхи.
И все-то, что в душу нанесло…
…но головы, как бы парадоксально ни звучало, не шли из головы. Тел ведь не нашли. Следовательно, кто бы ни убивал, он знал, как избавиться от трупа. А это не так-то просто. Впрочем, там ведь, судя по карте, леса кругом… и болота есть, и озера, и болотные озера, которые почти врата в бездну.
Это не город, где покойника поди-ка пристрой. Вот и пристроил ведь.
Но что мешало избавиться и от голов?
Ничего.
Тем паче, если хотя бы часть списка из того письма действительно жертвы, то прежде убийца и избавлялся от тел целиком. Следовательно, выставлены головы были нарочно. Во устрашение? Нет… иное… будто приглашение?
Своеобразное.
Или даже вызов?
В ушах зашелестел голос Сапрыгина. Тихий бледный человечек, кладбищенский сторож, который жил тут же, при кладбище. И на кладбище высматривал жертв.
– …пойми, это сильнее меня, – он раскаивался и вполне искренне плакал на допросе, и каялся, каялся, то начиная неистово креститься, то спохватываясь, что к таким, как он, небеса не проявят милосердия. – Оно внутри сидит. То молчит, молчит… долгехонько молчать может. Будто засыпает. Забаюкивает его смертушка.
Сапрыгин выбирал всегда молоденьких хрупких блондиночек.
Вторая странность. Пусть пока информации по таким убийцам собрано и немного, но все, с кем доводилось сталкиваться Бекшееву, предпочитали жертв слабых.
Женщин.
Детей.
Подростков на худой конец. Или стариков. Тех, с кем легко было справиться. А тут…
– …но проснется и давай душу мучить. Сперва даже думаешь, что уж на этот раз справишься, ан нет… день за днем, день за днем… и оно все сильней да сильней. И в голове уже одна мыслишечка остается – как бы унять, убаюкать вовнове.
Он был худым, изможденным даже, будто собственное безумие, раз за разом толкавшее Сапрыгина на убийство, высасывало соки и из него.
– И всякий раз уже после, как оно очухаешься, поймешь, чего утворил, так прямо выть охота… а оно, там, внутрях, унимается. Засыпает. И всяк раз божишься, что теперь уже насовсем.
Здесь же мужчины.
Мужчины.
Молодые. Физически сильные? Могло ли статься так, что сильными они не были? Прошедшая война оставила глубокий след. Раненые. И… нет, возраст не тот, разве что те, кто постарше. Что до других, то… голод? Болезни? И то, и другое ослабляло организм. И вполне могло статься, что те