Разбитые судьбы

Страсти всегда не терпится. Любовь умеет ждать.

Глава 1.

Передо мной со скрежетом открываются тяжелые ворота. Я смотрю сквозь открытое пространство и вижу мокрый асфальт и по ту сторону от дороги бескрайнее поле, на котором пробуждается трава после зимней спячки.

Зеленый цвет непривычно щекочет зрачки. Я отвыкла от буйства красок. Глаза привыкли к серым бесцветным тонам и, кажется, не помнят другие цвета.

– Пошевеливайся, Озаки, – получаю тумак в спину от конвоира.

Женщина подталкивает меня вперед. Я делаю шаги, но они даются мне с трудом. Ноги словно одеревенели. Всего десять метров до моей свободы, но они кажутся мне непреодолимым расстоянием.

– Давай-давай, красотка фартовая, на выход, – еще пару толчков дубинкой в спину. – Все вприпрыжку отсюда бегут, а ты идешь будто на виселицу, а не на волю. Радоваться надо, что раньше положенного убываешь.

Я стараюсь совладать с собой, заставить ноги подчиниться и идти вперед. Нервно тереблю целлофановый пакет в руках.

– Понравилось, что ль, у нас? Наверняка закинешься ещё не раз, грохнешь ещё кого-нибудь. Не исправить вас, все равно возвращаетесь сюда, – она упорно продолжает говорить, хоть и не получает ни слова в ответ. – Не выбить дурь из вашей прогнившей башки.

Голос женщины бьёт по нервным окончаниям, сцепляю зубы. Прибавляю скорости. Делаю пару шагов и преодолеваю красную черту, оставив за собой высокие стены тюрьмы. Оборачиваюсь назад и смотрю на злое, недовольное лицо женщины в форме, которая в любую минуту грозится разойтись по швам. Она усмехается ехидно.

Перед глазами проносятся все унижения, которые она учиняла над девушками – заставляла их драить сортиры посреди ночи, а меня – стоять и смотреть на это. Самая агрессивная из всех надзирательниц. Она взъелась на меня, но я так и не поняла, за что.

Наверное, ей и не нужен был особый повод для ненависти или наказания. Сам факт того, что мы в заключении для нее уже веский повод, чтобы принизить нас и обращаться как со скотом. Меня она никогда не трогала физически. Но предпринимала все, чтобы унизить морально и заставить остальных презирать меня.

– Соскучишься по своим подружкам – сокамерницам, возвращайся, – говорит она, сплюнув на землю. – Может, в следующий раз у тебя не будет влиятельного покровителя, и я, наконец, заставлю тебя отдраить все сортиры.

Я смотрю на нее и все больше убеждаюсь, что она психически не здорова. Не понимаю, о каком покровителе все время талдычит эта женщина. Почему все эти годы она не трогала меня, но при этом так люто ненавидела?

Она начинает гортанно хохотать до тех пор, пока ворота не закрываются, разделив нас по разные стороны. Я вздыхаю и неотрывно смотрю на коричневую сталь. Перед глазами начинает все расплываться и мутнеть. Я хочу обернуться, перестать смотреть на ворота, что ограждали меня столько лет от мира вокруг, но боюсь…

Вдруг это всё сон? Очередной сон, который снился мне многие годы, где я оказывалась за воротами тюрьмы и там были бескрайние горы. Я гуляла по ним, взбиралась вверх ранним утром, еще до того, как солнце окончательно поднималось в небе. Или гуляла по полю, усыпанному маками. Они покачивались на ветру пестрыми головками и завораживали своей красотой. А рядом со мной бегали ягнята, черные и белые, они резвились и заставляли громко смеяться.

Я родилась и росла в деревне до окончания школы. И все эти сны были картинками из прошлого. Мне снились родные края. Раньше я не тосковала по ним, была довольна городской жизнью. Радовалась, что мы переехали. Но, находясь взаперти, я скучала именно по месту, где родилась.

Дует ветер, он касается кожи моих щёк. Я закрываю глаза от прекрасных ощущений. Я думала, что больше никогда не смогу почувствовать на себе прикосновение ветра. Старалась вспомнить, каким оно бывает: летом – теплым и ласкающим, дарующим свежесть и прохладу, осенью – холодным и заставляющим укутаться в плед и пить горячий чай с лимоном, а зимой – режущим, бьющим по щекам, вынуждающим скорее бежать домой и греть руки возле горячей печи.

А еще я скучала по морскому ветру. Скучала по морю, по горам. Скучала по деревьям и птицам. По полевым цветам, по осам и бабочкам. Человек не ценит эти простые вещи, которые дарит природа. Не ценит, пока не оказывается в заточении из камней и железа.

По моим щекам стекают слезы от осознания того, что стоит мне обернуться, и я снова смогу лицезреть всё это. Ветер приносит с собой запах травы и мокрого асфальта. Я жадно вдыхаю в себя смесь ароматов и поворачиваюсь к бескрайнему полю.

Шагаю вперед. Подхожу к пустынной дороге, перехожу её и ступаю на землю. Ботинки утопают в грязи. Выпустив из рук пакет, падаю на колени. Наклоняюсь и начинаю лихорадочно срывать сырую траву. Преподношу к лицу, утыкаюсь носом и упиваюсь запахом. Вдыхаю всё сильнее, глубже, чтобы выбить из себя затхлый запах камеры, канализации и отходов, что доносились из столовой.

Трава пахнет дождем и солнцем. Пахнет весной и жизнью. Начинаю истерично смеяться и размазывать её по себе, втирая в старый свитер и в тёмные джинсы. Хочу перебить запах пыли и плесени, что исходит от них.

Поднимаю голову вверх к синему небу, всматриваюсь в плывущие вдаль облака. Я на свободе. Я вижу небо не через прутья решетки. Мне хочется кричать об этом всему миру, но радость гасит внутренний голос. Свободна? Что ты будешь делать с этой свободой, Дамла? Кто ты? Что ты? Кому ты нужна? Кто тебя ждет? Кто у тебя есть?

Я встаю на ноги, отряхиваю с себя траву и землю. Поднимаю пакет и с разочарованием плетусь к остановке, что одиноко виднеется вдали. Сажусь на ветхую скамейку. Стараюсь вспомнить расписание автобуса, про которое мне говорили надзирательницы, но в голове ничего не всплывает. Да и толку? У меня все равно нет часов, чтобы свериться с ними.

Рано или поздно он все равно приедет. Мне спешить некуда и не к кому. Подняв ноги, поджимаю их к себе и обнимаю руками. Запрокидываю голову к бетонной стене и закрываю глаза, погружаясь в себя. А там темнота и мрак. Пустыня. Одиночество. Отматываю назад. Туда, где присутствуют краски, вкус. Туда, где я была счастлива.

***

Открываю зеленую деревянную дверь, вхожу в дом.

– Папа, мама, где вы? – кричу, стягивая туфли с ног, прохожу в маленькую гостиную.

– Мы на кухне, – слышу мамин голос и направляюсь туда, вытаскивая из сумки диплом об окончании университета.

Вижу маму, что варит суп у плиты и отца, который сидит за столом, попивая чай с инжирным вареньем.

– Ну что, начинайте поздравлять. Получила, – пританцовываю с дипломом в руках.

Мама быстро вытирает руки об фартук. Подлетает ко мне, вырывает из моих рук документ.

– Хвала небесам, хвала Всевышнему, – со слезами на глазах проговаривает она.

– Дочка, – произносит гордо папа, присоединившись к нам. Он обнимает меня, а мама нас вместе с ним. Обнявшись втроем, мы кружимся по маленькой кухне, смеясь и радуясь.

– Умница моя, радость моя, – говорит папа, рассматривая диплом, когда мы садимся за стол. – Моя дочь теперь дипломированный экономист. Покажу вечером мужикам за нардами.

Я смеюсь с его слов.

– Пап, мужикам то твоим зачем мой диплом?

– Как же зачем? Кто помимо тебя ещё сумел из района на бюджет поступить и закончить с отличием? Покажу им, пусть знают, что не пустословил я.

Я вижу, как радостно блестят его глаза и наполняюсь внутренним счастьем и гордостью за себя.

– Это все ваша с мамой заслуга, – отвечаю ему, улыбаясь.

До меня доносится аромат абрикосов. Вижу на окне вазу с ними. Поднимаюсь, подхожу и, взяв вазу, возвращаюсь на место.

– М-м-м, это, наверное, с огорода дяди? – спрашиваю маму.

Их аромат бьет по ноздрям ещё сильнее.

– Да, дядя принес. Только они не мытые, Дамла, помой прежде, – говорит мама.

– Ну уж нет, – отвечаю, взяв один и впившись в него зубами.

Сладкий сок заполняет рот, я всасываю в себя всю мякоть.

– Если их мыть, они утеряют свой вкус, – говорю, взяв следующий.

Мама смеется звонким тонким голосочком.

– Вот появятся глисты, тогда и поговорим, – говорит она, размешивая чечевичный суп.

***

Я открываю глаза. В ушах до сих пор звучит смех мамы, а во рту ощущается сладкий вкус. Сознание воспроизводит даже аромат абрикоса и супа из маминой кастрюли. Вот только зрение отказывается подчиняться разуму. Передо мной пустынное поле, а за спиной каменные стены темницы, в которой я провела последние шесть лет в заключении.

Никогда больше я не услышу смех мамы, не увижу блеск и гордость в глазах отца. Теперь они жители небес и моих воспоминаний. Из дали доносится звук мотора. Я вскакиваю на ноги, подхожу к дороге, надеясь высмотреть приближающийся автобус. Но по шоссе мчится черный внедорожник.

Моё сердце от чего-то даёт о себе знать и начинает тревожно биться в груди. Автомобиль приближается так стремительно, что я не успеваю вернуться и сесть назад на скамейку. Сначала он пролетает мимо, затем слышится скрежет шинами по асфальту, машина останавливается и сдаёт назад.

Мое дыхание сбивается. Страх сковывает изнутри. Я пячусь назад, охваченная недобрым предчувствием. Машина останавливается, и из нее выходит мужчина. Я не могу поверить своим глазам. Мой внутренний голос громко вопит: «НЕТ».

Передо мной человек, который сумел найти меня за тысячу километров, сумел выследить, отыскать сквозь чужие страны и города. Человек, который впервые показал, что значит испытывать дикий животный страх. Охотник, для которого я – добыча, загнанная в угол… Запертая в клетке.

Передо мной Рустам Низами – сын человека, которого я убила и оказалась сейчас на обочине дороги и жизни.

Глава 2

Я смотрю на мужчину во все глаза. Он практически не изменился с нашей последней встречи. Возможно, только добавилось пару морщин на уголках глаз. Я никогда не смела открыто и долго разглядывать его, не выдерживала взгляд.

Когда мы впервые столкнулись с ним, я ещё не знала, чей он сын. Я только устроилась в компанию к его отцу и оказалась в одном лифте с этим мужчиной. Кабинка, обычно набитая людьми, в этот раз пустовала. Время ланча еще не закончилось. Вероятно, работники еще отсиживались в кафетерии. Тогда я и почувствовала, какой тяжелый и обжигающий у него взгляд.

Боковым зрением видела, как он пристально смотрит на меня. Не справившись с собственным любопытством, взглянула на него в ответ и на миг замерла. Он вальяжно облокотился спиной о стену лифта, а его глаза медленно ползли по мне. Я не привыкла, чтобы мужчины, подобные ему, разглядывали меня с таким интересом. Мужчина определенно был старше меня. Его нельзя было назвать красивым в классическом понимании этого слова, скорее – очень привлекательным, с правильными чертами лица. Я не видела его раньше в компании. Он не был похож на офисного клерка или бизнесмена, которые составляли основную часть окружающих меня мужчин.

Одет он был по-другому, не в привычный для меня деловой костюм. А стильно и ненавязчиво-небрежно: в светлой рубашке-поло, бежевых льняных брюках, а на ногах сандали. Я отметила сильный загар мужчины. Наверное, он много времени проводит на воздухе и солнце.

Сложилось ощущение, что передо мной стоит скучающий турист, случайно забредший в бизнес-центр. И я была бы польщена его вниманием, если бы в глаза не бросилось кольцо на безымянном пальце его правой руки. Задержала демонстративный взгляд на доказательстве того, что он женат и отвернулась. Я уловила, как его губы дернулись в насмешливой ухмылке.

Он вышел на том же этаже, что и я, а затем следовал за мной по длинным коридорам офиса до самого кабинета. Я не выдержала и развернулась к нему. Вложив всю неприязнь, что испытывала к подобным мужчинам, которые, находясь в браке, заглядывались на других, выпалила:

– Вы правда рассчитываете, что вам удастся познакомиться со мной? Блеск вашего обручального кольца чуть не ослепил меня!

Смотрела прямо ему в глаза, хотела пристыдить, чтобы он больше никогда не смел так поступать. Но он казался невозмутимым, смотрел на меня открытым взглядом.

– У вас есть совесть? Вам совсем не стыдно ухлестывать за девушками, будучи женатым? Ваша жена, наверное, дома, нянчит детей, а Вы? Вы просто омерзительны, и я не то что знакомиться, даже смотреть на вас не хочу.

Меня трясло от такой наглости. От того, что на лице мужчины не дрогнул ни один мускул. Обычно я не вступала в конфликты, но тогда была так взвинчена, что ещё немного и готова была поколотить его.

Возможно, на меня так подействовало то, что за день до этого моя мама утешала нашу соседку. Женщина была в ужасном состоянии, она просидела у нас несколько часов и рассказывала, как её дочь обвел вокруг пальца женатый мужчина. Девушка доверилась ему, состояла с ним в любовных отношениях и забеременела. Когда возлюбленный узнал об этом, то сразу бросил её, рассказав о жене.

– Я рассчитывал попасть на встречу с господином Муразом, – произнес он совершенно спокойно.

Я не верила своим ушам и открыла рот от удивления.

– Вы меня девушка, – он сделал паузу, прошёлся взглядом по мне еще раз и усмехнулся краем губ. – Не особо интересуете.

В этот момент я впервые поняла значение выражения: «Провалиться сквозь землю». Подо мной будто пол раскололся на части, и я летела в пропасть. Такой дурой я себя ещё никогда не ощущала.

– Простите, – только и смогла выдавить в ответ, спрятав свои глаза. – Я неправильно вас поняла.

Мужчина ничего не ответил. Я чувствовала на себе его взгляд и энергетику, от которой сковывало позвоночник. Я продолжала стоять перед ним. Казалось, что в этом молчании проходят тысячи лет.

Наконец я опомнилась и прошла в сторону. Открыла дверь и впустила его внутрь. Мое рабочее место примыкало к кабинету шефа.

– Вам назначено? – спросила, заняв место за своим столом. Я открыла планер и заглянула в него.

Я была уверена, что никакой встречи на это время у шефа не было, но мне нужно было что-то говорить, чтобы не выглядеть еще большей дурой в его глазах.

– Рустам, – голос Мураза Низами заставил меня вскинуть голову и оторваться от ежедневника. – Ты приехал немного раньше. Проходи в кабинет.

Шеф зашёл внутрь вслед за нами. Видимо, отлучался. Господин Низами поравнялся с мужчиной, перед которым я облажалась и тепло поздоровался, приобняв.

– Отец, – как только я услышала это слово из его уст, в голове загудело, а в груди стало теснее. – Я заехал к тебе, как только судно причалило к берегу.

Значит, это сын господина Мураза? Внутри стало тревожно и холодно.

Я знала, что у шефа четверо сыновей и дочь, которая находится на стажировке в другой стране. Но за месяц, что я у него работала, я еще никого из них не видела.

А если он сейчас все расскажет и меня уволят? От этой мысли я нервно сглотнула, отметив про себя, как сын похож на своего отца. И почему я не увидела этого сходства в лифте? Тогда можно было бы избежать неловкой ситуации.

Мне нельзя было терять работу. Для того чтобы осуществить задуманное, я должна была быть ближе к Низами.

– Дамла, будь добра, сделай два кофе, – сказав это, шеф скрылся в кабинете.

Я принялась быстро выполнять его поручение. Пока кофе-машинка работала, я достала пузырек с лекарством и стала отсчитывать капли. Мои руки дрожали, а пульс пускался в дикий вскач. Так происходило каждый раз, когда я делала это.

Я отнесла им кофе. Мне показалось, что мужчины даже не заметили моего присутствия. Они продолжали беседовать. Я решила, что не стоит испытывать судьбу и мозолить глаза Рустаму, поэтому быстро удалилась из кабинета.

Вопреки моим страхам, случившееся осталось между нами двумя. Рустам ничего не рассказал отцу. После этого случая мы пересекались на мероприятиях компании, и тогда я старательно избегала мужчину. Но наши взгляды порой сталкивались. Из-за того недопонимания, что произошло, я чувствовала некую интимность между нами.

Последняя наша встреча состоялась на заключительном заседании суда. Тогда мне вынесли приговор и, надев наручники, выводили из зала. Я не удержалась и бросила на Рустама взгляд, который старательно прятала до этого. Я хотела увидеть реакцию мужчины на то, что мне дали восемь лет за преднамеренное, запланированное убийство. Мне самой не верилось в происходящее. Это был минимальный срок по этой статье. Рустам, наверное, взбешен.

Я не ожидала, что все так обернется. Мне был назначен государственный защитник. Он представил меня адвокату, который взялся за мое дело по собственному желанию. Я согласилась потому что было безразлично, кто именно будет меня защищать. Но, как оказалось, адвокат был профессионалом в своей сфере.

Я была так подавлена, что все три заседания, прошедшие до этого, пропускала мимо ушей. Моё состояние граничило с безумством. По настоянию адвоката мне была назначена психологическая экспертиза, на которой диагностировали затяжную депрессию из-за потери отца. На этом он и выстроил линию защиты.

Я вижу, как Рустам внимательно изучает меня. Мрачнеет с каждой секундой. На его лице прорезаются кости скул от того, как он сжимает челюсть. Стараюсь распознать в глазах мужчины брезгливость и отвращение. Должно быть, именно эти чувства он испытывает, глядя на меня. Между нами социальная пропасть. И появилась она не сейчас. Всегда была. А теперь стала настолько ощутима, что я ежусь от того, насколько жалкой выгляжу рядом с ним.

Инстинктивно прячу свои руки, растянув рукава свитера. Бросаю на себя взгляд в затемненное окно его автомобиля и моментально жалею об этом. Не узнаю себя в девушке с вытаращенными глазами и острыми скулами, что смотрит на меня оттуда. Опускаю взгляд на свои брюки, на ботинки, испачканные грязью, и окончательно утопаю в жалости к себе. Какой некрасивой и никчемной я стала! Во что превратилась… В груди становится больно.

Бросив взгляд на Рустама Низами, злюсь. Рядом с ним я как безродная бродяжка. Мы настолько разные! От его безупречности: начиная от одежды, в которую он одет, и заканчивая парфюмом, что щекочет нос, хочется до боли сжать зубы.

– Вы, наверное, здесь, потому что узнали о моем освобождении, – начинаю первая разговор. – Поверьте, я не просила об этом. Я не думала…

Я теряюсь и мысли путаются. Молчу, стараясь собрать их воедино и сообщить ему, что в досрочном освобождении нет моей вины. Я не подавала никаких прошений. Все случилось так неожиданно, что мне до сих пор не верится, что я стою по ту сторону от колючих стен.

– Я знаю, – произносит он, испепеляя меня взглядом.

Мне становится жутко от того, что этот мужчина вновь стоит передо мной. В голове вспышками проносятся события в Варшаве. Момент, когда он точно так же сжигал меня взглядом, душил словами и своим присутствием. Вынуждал признаться в причастности к смерти его отца.

А когда я сделала это, требовал невозможного – ещё одного признания, что я действовала по поручению Леонида Мартынова. Я не знала, как объяснить мужчине, что не понимаю, о чем идет речь и что в случившемся не виноват никто, кроме меня. И мотивом стало то, что я считала компанию МурБек причастной к гибели моего родителя.

– Я здесь в качестве твоего куратора, – продолжает внимательно следить за моей реакцией.

Меня парализует и торкает током одновременно. Каждая клеточка, каждый волосок на моем теле наполняется ужасом и встает дыбом, когда смысл его слов оседает в сознании.

– Садись в машину, – кивает головой на свой автомобиль.

Куратор, куратор, куратор… Эхом отдается в ушах.

– Это невозможно! – слышу собственный голос.

Лихорадочно роюсь в памяти, стараюсь дословно воспроизвести речь начальника тюрьмы. Он объяснял всю суть программы, по которой меня досрочно освобождают. Но информации так много, что я хвастаюсь лишь за ту часть, где он говорит про куратора:

«Вам назначат куратора, Дамла. Обычно это уважаемый и респектабельный человек, который никогда не нарушал закон. Он будет нести за вас ответственность. Вам предстоит стать волонтёром в одном из социальных учреждений и найти работу, чтобы обеспечивать себе жизнь. Если будет необходимость, место для проживания предоставит куратор. Обычно это общежитие.»

Рустам – куратор, который поручился за меня. От этой мысли мне становится так дурно, что перед глазами начинает мутнеть.

Глава 3

Я иду по парку, держу картонную коробку в руках. В ней все, что осталось от моей прошлой жизни. От моего дома. От моих родителей. Все самые счастливые воспоминания вместились в одну коричневую, потрёпанную, как и моя судьба, коробку! В ней фотоальбомы с тех времен, когда были только бумажные карточки. Но я не решаюсь открыть их и погрузиться в детство. Мне нужно сохранить здравый рассудок, чтобы разобраться с тем, что происходит.

Сажусь на скамейку и ставлю коробку рядом. Закрываю лицо руками и хочу заплакать, но у меня не выходит. Слезы превратились в камни и не желают капать из глаз. Лишь давят на них, распирая глазницу.

Дядя – родной брат моего отца, пока я была в заключении, продал наш дом и исчез в неизвестном направлении.

Я думала, что более ужасного поступка, чем совершил этот человек, уже быть не может. Но оказалось, что нажиться на смерти родственника не было пределом его низости.

Закрыв глаза, я ещё раз прокручиваю в голове то, как пыталась открыть ключом входную дверь. Но она не поддалась, а после распахнулась изнутри. Напротив меня стоял совершенно незнакомый мне человек.

Сердитый усатый мужчина смотрел на меня с таким недовольством, что я растерялась и не могла произнести ни слова. Лишь смотрела вглубь за его спину. От былого убранства не осталось ничего. Внутри был свежий современный ремонт. Мне показалось, что я просто обозналась и зашла не в те ворота.

Но, оглянувшись на двор, я убедилась, что никакой ошибки не было. Передо мной стоял деревянный стол под виноградными лозами – папа сам мастерил его. Летними вечерами мы пили чай, сидя за ним, и делились друг с другом, как прошел день. Садовые качели тоже были сделаны папиными руками. Качаясь на них, я до самого утра зубрила конспекты, готовясь к экзаменам.

Вслед за мужчиной в дверях появилась и женщина, а затем и маленькие ребятишки. Все смотрели на меня с изумлением, а я не могла понять, кто они и почему здесь находятся. Они сообщили мне, что теперь мой дом принадлежит им.

Моя голова на тот момент была настолько разбухшей от мыслей, что я плохо соображала. Мне хотелось скорее укрыться дома. Обдумать все. Но вместо этого я столкнулась с новой проблемой.

Начала выяснять, что к чему и поняла всю плачевность обстоятельств, когда увидела документы о приобретении недвижимости. Он действительно был продан по доверенности, которую я лично оформила на дядю, когда с папой произошел несчастный случай. Это была моя роковая ошибка. Итог этой ошибки – смерть невинного человека от моих рук и моя разбитая вдребезги жизнь.

Когда я уходила, женщина вручила мне коробку. Она сказала, что у неё не поднялась рука выбросить фотоальбомы. Я была благодарна ей настолько, что стоило лишь заглянуть внутрь, как глаза стали влажными от слез.

Я шла по нашей улице, не зная, куда себя деть. На всем белом свете не было места, куда я могла бы пойти. Добрела до дома дяди, догадываясь, что не застану его там. Действительно, и в его доме теперь жили чужие люди. Они сообщили, что прежний владелец переехал в другую страну.

В городе у нас был только один родственник – это он. Разве я могла предположить, что родной человек, которому мой отец доверял как себе, способен нанести такой удар нашей семье? Что ожидать от чужих людей, если самые близкие способны всадить тебе нож в спину?

Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Но ни того, ни другого сделать не получается. Все мои эмоции замерли глубоко внутри и никак не могут вырваться наружу. Я нахожусь в прострации из-за того, что теперь, ко всему прочему, мне негде жить.

Раньше, в годы студенчества, когда мое сердце было разбито из-за первой любви и предательства, я все время задавалась вопросами: «Почему? Почему со мной такое произошло? Почему так поступили? В чем моя вина?» Теперь у меня нет таких вопросов. Я знаю, что совершила самый тяжкий грех, и за него мне воздается.

Смотрю на прохожих: на мамочек, гуляющих с детьми, на пожилых пар. Они кажутся такими счастливыми, беззаботными и улыбчивыми. Я же забыла, когда смеялась от счастья. Сейчас я чувствую себя так, будто на моих плечах тонна бетонных плит.

Нужно встать и решить, что делать дальше. Найти ночлег. Но я не могу пошевелиться. Сижу обездвиженная, застывшая и сломленная. У меня больше нет дома. Эта мысль причиняет боль и выбивает из меня дух.

Папа всю жизнь копил на этот небольшой домик, проживая в деревне. Он всегда говорил мне, что обеспечит меня крышей над головой и что, когда я поступлю в университет, буду жить в городе.

Как дядя мог так поступить? Когда этот человек стал таким алчным? Когда продал душу сатане? Может, он всегда был таким, а мы в силу своих убеждений не замечали этого? Что я теперь буду делать? Куда идти?

На улице начинает смеркаться, парк становится оживленнее. К вечеру многие, вернувшись с работы, выходят подышать воздухом. В кармане начинает вибрировать телефон, о котором я напрочь забыла.

Утром Рустам высадил меня у дома, всучив мобильный в новой упаковке. Когда я стала отказываться брать, он сказал, что я обязана быть на связи с ним и отвечать на звонок каждый раз, когда он звонит.

За всю дорогу, что мы ехали от тюрьмы, я почти не произнесла ни слова. Села в его машину, как жертвенный барашек. В моей голове не было ни одного разумного объяснения, почему мужчина взялся меня курировать. Возможно, спроси я об этом, он бы ответил. Но я не могла выстроить слова в ряд и озвучить вопросы, что бились молотом в голове. Они раздирали мне горло, но не были произнесены.

Я отвечаю на звонок, и первое, что слышу, это вопрос: почему я в парке и нахожусь тут так долго.

– Вы следите за мной? – спрашиваю безжизненно и оглядываюсь по сторонам. – Откуда вам известно, где я?

– Да, слежу. Ты под моим надзором, – не отрицает он. – У тебя в телефоне установлена специальная программа. Как твой куратор я должен знать, где ты находишься. Ты не ответила на вопрос.

Рустам говорит сухим деловым тоном. Его вопросы больше смахивают на допрос.

– Мне некуда идти, – мой мозг не способен выдумывать что-то, поэтому я отвечаю, как есть. – Дядя продал мой дом.

В трубке возникает молчание. Затем он бросает короткое:

– Я приеду. Оставайся на месте, – и отключается.

Не знаю, сколько проходит времени, но когда он звонит вновь, то говорит, чтобы я подошла к обочине проезжей части парка. Подхватив коробку, я беспрекословно повинуюсь.

Поражаюсь сама себе от того, что выполняю все, о чем просит этот человек. Наверное, это привычка, выработанная годами нахождения в заключении. Там ты безвольна и следуешь всем приказам. Иди. Встань. Сядь. Лицом к стене.

Сажусь к нему в машину и откидываюсь на сидении. Выдыхаю с облегчением. Мысли, что мне придется ночевать на улице, нагоняли страх. Рустам бросает на меня короткий взгляд, потом продолжает движение.

– Вы можете отвести меня назад в тюрьму? – неожиданно для самой себя произношу я после десяти минут молчания.

Мне действительно хочется обратно за прутья решетки. За это время я успела понять, что мне больше нет места в этом мире и надежнее всего в заключении.

– Я ведь могу отказаться от этой программы? – спрашиваю его. – Приедем, и я скажу, что отказываюсь от досрочного освобождения.

– Мои юристы займутся вопросом продажи дома, – пропустив мимо ушей мои слова, произносит Рустам.

Он выглядит максимально сосредоточенным на дороге. За весь день он удостоил меня очень короткими быстрыми взглядами и парой фраз.

– Не нужно бросаться в крайности. Сделка, скорее всего, недействительна.

Я смотрю на него, и мой мозг рассыпается на кусочки. Что я делаю рядом с этим мужчиной? Что вообще происходит? Почему он возится со мной?

– Не стоит. Они потеряют время зря. Доверенность, что я ему давала, действительна, – устало отвечаю я, когда он кидает на меня взгляд.

Рустам уже слышал историю об этом. Знает, что дядя получил от меня доверенность, чтобы заниматься всеми юридическими вопросами из-за смерти отца, ведь я была не в состоянии. Он получил страховку в связи с его смертью и скрыл этот факт от нас с мамой.

Нам же сказал, что компания «МурБек» не соблюдала правила безопасности и что отцу приходилось работать с некачественными материалами. По его словам, это и послужило тому, что плита, которую поднимали на кране, поломалась на две части и упала на папу и других рабочих.

Он утверждал, что никаких страховых выплат они семьям пострадавших не перечислили. Деньги меня не интересовали: для меня жизнь папы была бесценна.

Я была в бешенстве из-за того, что руководители компании ушли от ответственности и что они подвергают жизнь работников такой опасности. Это вызвало во мне настоящую ярость. Я была окутана в свое горе и слепо верила дяде. Решила, что все, кто виновен, должны понести наказание. Я стала одержима мыслью отомстить за преждевременную кончину папы.

Замечаю, что Рустам выезжает за пределы города, и мы направляемся в сторону дачных поселков, расположенных на берегу моря.

– Куда вы меня везете? – наконец задаюсь вопросом.

– На дачу. Там никто не проживает, будешь жить там, пока мы не найдем другое место для твоего пребывания.

Я киваю. Вжимаюсь в сиденье. Происходящее кажется мне сном.

Как только мы приезжаем и оказываемся в доме, я пустыми глазами осматриваю обстановку вокруг. Белоснежность интерьера пугает и завораживает одновременно. Рустам делает обход по дому. Я ставлю коробку на стол. Тянусь, чтобы открыть ее, но одергиваю себя. Нет. Не сейчас. Сейчас не время.

Подхожу к окну и вижу, что до моря рукой подать. К пляжу есть прямой выход из задней части жилья. Раньше я бежала бы к нему вприпрыжку и сияла от счастья. А сейчас я просто наблюдаю, как солнце погружается в морскую гладь, и ничего не чувствую.

Я пребываю в таком заторможенном состоянии, что даже это прекрасное явление природы не восхищает меня. Отворачиваюсь и вновь блуждаю по пространству дому. Его много. Тут практически нет мебели. Словно его только купили или собираются выставить на продажу.

Ступаю несколько шагов и замечаю, как с меня сыпется на пол песок. Сжимаю зубы. Чувствую себя настолько погрязшей в грязи, и не только изнутри, но и снаружи, что становится невыносимо. Испачканный пол действует на меня как триггер. Меня торкает. Я смотрю на кафель и чувствую, как срываюсь с обрыва.

Мне тут совсем не место. Все настолько неправильно, что аж мороз по коже. Я в доме сына человека, которого довела до сердечного приступа. Меня только сейчас накрывает волна осознания. Какого черта, Дамла? Очнись! Ты вообще понимаешь, что происходит? Собралась ночевать тут?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не начать бить себя по щекам. Как раз в это время в гостиной появляется Рустам. Я смотрю на него и понимаю, что происходит полная вакханалия.

– Третья дверь справа – спальня, только там есть кровать. В доме практически пусто, все необходимое я привезу утром, – не глядя на меня, говорит он.

Мои нервы натягиваются, грозясь разорваться. Я теряю самообладание. Выныриваю из себя и сталкиваюсь с реальностью.

– Давайте начистоту, Рустам, – срывающимся голосом произношу я, ища его взгляд.

Мужчина замирает и поворачивает ко мне голову.

– На чистоту? – осматривает меня. – Поясни.

– Что вы задумали? Почему решили стать моим куратором. Я так понимаю, что все это вы затеяли? Я ведь права?!

Он молчит, выхватывает стул, стоящий рядом, и садится.

– Допустим. Что не так? – спрашивает, смотря на меня снизу-вверх. – Ты на свободе, не рада?

Мои губы механически дергаются. Нет, кажется, я не рада своей свободе, если этот человек будет маячить все время рядом. Он как живое напоминание о том, что я совершила.

– Мне интересен дальнейший сценарий. К чему все это? Что ты затеял? – не выдержав, я перестаю обращаться к нему на "Вы". – Ты решил мне отомстить?

Он тихо усмехается, но эхо в доме разносит его усмешку и делает жуткой. Мне хочется обнять себя руками от взгляда, что он устремляет на меня.

– Если бы я хотел отомстить, то позволил бы тебе в Варшаве полететь вниз с башни, – задумывается, хмуря брови. – Хотя нужно было остаться в стороне. Это был бы наилучший выход из всего этого дерьма.

Я инстинктивно киваю, соглашаясь с ним. Находясь в тюрьме, я не один раз прокручивала в голове сцену того, как чуть не сорвалась вниз. Тогда я узнала, что мамино сердце не удалось спасти.

В тот момент мне не хотелось жить. Это был крах. Не стало единственного смысла, который оставался в моей жизни. А впереди была лишь кромешная темнота. В тот момент мне хотелось лишь одного – к своим родителям. В их объятия.

Смерть отца сломала мне психику, мамина – разбила сердце. Дальнейшее существование не имело смысла.

На этаже клиники, где лежала мама, была открытая терраса. Я стояла там, узнав о том, что ее больше нет, и смотрела вниз. Желание сигануть в бездну так сильно овладело мной, что я просто перелезла через стеклянное ограждение и, не раздумывая, сделала шаг в пропасть. Но полета не случилось – лишь удар о стену.

Рустам, который появился из-за спины, удержал меня за руку и вытащил обратно. Из него лился поток бранных слов. Он почему-то обнимал меня, вдавливая своим захватом в грудную клетку.

– Тогда я не понимаю, что сейчас происходит?! Не вижу в этом никакого смыла, – продолжаю задаваться вопросом. – Вы можете объяснить, чего хотите от меня?

Я делаю пару шагов, отходя назад. Мышцы затекли от того, что я замерла, как истукан.

– Не надо видеть во мне злодея, Дамла. Я скорее рыцарь, – его губы вновь искажаются в усмешке.

Ощущение, что он иронизирует и усмехается сам над собой.

– Я просто хочу помочь тебе. Если ты помнишь, я обещал это твоей матери.

Как только он упоминает об этом, я понимаю, что не способна больше стоять на ногах. Они подкашиваются. Ищу глазами, куда могу сесть. Вижу диван и плетусь к нему. Вспоминаю, как он разыскал меня в Польше за пару дней до того, как у мамы должна была состояться операция.

Я была у нее в палате, когда он внезапно вошел внутрь. Увидев мужчину, я сразу поняла, что ему уже все известно. Что он явился по мою душу. Все мои попытки замести следы, пересекая несколько государственных границ нелегально, не помогли.

Такого страха я ещё никогда не испытывала. И страх был не за себя. Я боялась, что мама сейчас узнает всю правду. Что ее сердце не выдержит, и она не доживет до операции. Вскочив, я подошла в нему и бросилась в объятия.

– Пожалуйста, не говорите ничего при моей маме, – взмолилась я, шепча так, чтобы слышал лишь он.

– Дамла? – мама даже села на кушетке. – Кто это, дочь?

Я схватила Рустама за руку, прикрывая его обручальное кольцо. Его лицо было темнее грозовой тучи, он застыл, ничего не говоря.

– Мама, это Рустам – мой жених.

Я так искусно солгала, что сама себе поверила в этот миг.

– Я не знала, что ты приедешь, – взглянула ему в лицо и поняла, что сейчас мама поймет все.

Он просто пускал автоматную очередь в меня своим взглядом.

– Ты не говорила мне про него, – произнесла мама, хмурясь.

– Хотела познакомить вас позже. После того, как ты восстановишься, – я не знала, как у меня получается так логически объяснить все.

Возможно всё из-за того, что моя мама была самым наивным ангелом: не сомневалась во мне и верила всему, что я говорю. Несмотря на грозный вид Рустама, она начала радоваться и позвала нас к себе.

Я чувствовала, как напряжен Рустам, как в любую секунду все может раскрыться. Но он все же прошел в палату и поздоровался с ней. Я держала его за руку с таким напряжением, что казалось, мои пальцы сейчас треснут. Я боялась всего. Что он сам скажет маме, что ее дочь подлая убийца. Или что она увидит кольцо на его пальце и раскроет всю паутину моей лжи.

– Сынок, Рустам, – заговорила мама. – Раз ты приехал к моей Дамле, чтобы поддержать ее, значит, ты хороший человек. Я могу быть спокойна за нее.

Её глаза застилались слезами. Мое сердце сжалось. Мама не верила в то, что сможет пережить операцию. Она не хотела ее изначально, но сломалась под моим напором.

– Мам, – прошептала я.

В горле образовался ком, и я не смогла продолжить.

– Рустам, сынок, – вновь начала она. – Пообещай, что позаботишься о моей дочери. Дамла совершенно одна в этом мире, у нее нет никого. Я перекладываю на тебя ответственность за ее счастье. Никогда не оставляй мою девочку в беде.

От ее слов у меня волосы дыбом встали. Мама будто почувствовала все на каком-то ментальном уровне. Она посмотрела на Рустама глазами, полными надежд, и ждала его ответа. Моё сердце сорвалось вниз.

– Ты ведь позаботишься о ней? – вновь настойчиво спросила мама его.

– Мам, ну ты чего? Конечно, позаботиться, – мне хотелось обнять ее, но я не могла выпустить руку Рустама. – Все будет хорошо у нас.

– Вы ничего не ответили, Рустам, – мягко произнесла она.

– Да, конечно.

Я была удивлена его словам и так ему благодарна.

Вырываясь из мыслей, я смотрю на Рустама. Он встает со стула.

– Вы, очевидно, забываете, кто перед вами, Рустам. Вы действительно собираетесь помогать человеку, из-за которого не стало вашего отца? У вас амнезия? Или вы псих?

Я останавливаюсь, ожидая ответа, но, когда его не следует, меня охватывает злость.

– Позвольте напомнить вам, что в течении шести месяцев я травила его. Каждый день я приходила на работу, отсчитывала десять капель, подсыпала в кофе, а потом несла ему, – мне становится больно и душно от собственных слов и воспоминаний, но я не прекращаю говорить. Хочу, чтобы он знал, с кем имеет дело. – Каждый день я ждала, что его сердце перестанет биться. И в конце это произошло. Вы ведь в курсе? Осознаете это?

По тому, как его руки сжимают спинку стула и как они белеют, я понимаю, что он прекрасно все осознает. Никаких психологических отклонений.

Но что же тогда? В чем подвох? Что задумал этот человек?

– Достаточно того, что ты сама осознаешь, кто ты такая и сжираешь себя изнутри, – бросает колко, разворачивается и направляется к входной двери.

Я вскакиваю с места и настигаю его прежде, чем он успевает покинуть дом.

– Если вы думаете, что я поверила в то, что вы хотите просто помочь мне, то ошибаетесь. Я давно не наивная дурочка, Рустам. Наивность я утеряла еще в студенчестве. Мне знаком тип богатеньких мужчин, как Вы. У таких на языке одно, а в уме другое. Вы к нам относитесь как к пушечному мясу. Но пусть будет, по-вашему. Помогите мне. Посмотрим, какой привкус у этой помощи, – выдаю всё, что у меня на уме на этот счет.

– Не знаю, каких и сколько мужчин ты знала, но я не воюю с женщинами. Отец учил нас относится к ним как к святым.

Глава 4

Проснувшись, я не сразу понимаю, где нахожусь. Трудно поверить в происходящее, когда долгие годы ты открывала глаза и не видела ничего, кроме серых пошарпанных стен.

Сейчас же моему взору открывается окно, из которого доносится шум прибоя. Я слышу, что море беспокойное и тревожное. Оно такое с тех пор, как я поселилась в этом доме.

Встаю с кровати, зачарованно наблюдаю за тем, как ветер играет с белоснежной занавеской, заставляя ее извиваться в диком танце. Комната пропитана свежим морским воздухом. Я втягиваю его аромат в себя и задерживаю дыхание.

Не знаю, придет ли день, когда я смогу привыкнуть к своей свободе. Пока что это плохо получается. Меня все время преследует ощущение, что это всего лишь иллюзия, мираж. Возможно, мой рассудок заблудился в одном из выдуманных миров.

Неважно, что меня выпустили из-под заключения – я все ещё нахожусь в заточении внутри себя. Мне трудно выражать эмоции и ясно мыслить.

При разговоре Рустам сказал: «Достаточно того, что ты сама осознаешь, кто ты такая, и сжираешь себя изнутри». Его слова попали в цель. Все эти годы я тонула в болоте осуждения и сожаления из-за того, что совершила. Меня разрушало осознание, что я, ослепленная ненавистью, лишила человека жизни.

Хмурюсь от своих мыслей, вспоминая своего начальника. Он был человеком, который протягивает руку помощи в сложный момент. Только узнала я об этом, когда было слишком поздно.

Отношение Мураза Низами ко мне и к другим сотрудникам посеяло во мне сомнение, которое начало грызть изнутри. Он не был похож на бессовестного и расчетливого человека, который строил свой бизнес на крови.

Однажды он застал меня в слезах. Я только вернулась из клиники, где доктор сообщил, что маме требуется дорогостоящая операция. Я была в таком отчаянии, что не смогла скрыть эмоции и заплакала прямо на рабочем месте. Дома мне нельзя было давать слабину, я должна была оставаться сильной в глазах мамы.

Увидев мои покрасневшие глаза, шеф стал расспрашивать меня о том, что случилось. Мне необходимо было высказаться, излить кому-то душу, и он стал этим человеком. Выслушав меня, он пообещал, что поможет.

Уже на следующий день со мной связались из фонда и сообщили, что готовы помочь и взяться за лечение моей мамы. Тогда я словно очнулась ото сна. Все мои представления о мужчине лопнули как мыльный пузырь. Я начала просматривать документы, нашла в архивах компании все отчеты о том несчастном случае на стройке.

Оказалось, что плита обрушилась из-за неправильно установленных прицепов на кран. Было следствие, и люди, ответственные за это, понесли наказание в виде лишения свободы. Я нашла отчеты, в которых говорилось о выплатах семьям погибших. Увидела доказательство того, что дядя получил деньги за смерть папы, и мой мир рухнул.

Я поняла, какую чудовищную ошибку совершала. Шесть месяцев я давала сильнодействующее сердечно-сосудистое лекарство невиновному человеку. Его выписали маме, и купить можно было строго по рецепту. Я знала, что если принимать его будет здоровый человек, то оно может вызвать инфаркт.

Как только я узнала правду, сразу перестала травить шефа. И была рада, что все обошлось. Но спустя месяц известие о смерти начальника, как гром средь ясного неба обрушилось на мою голову.

Находясь в страхе и панике, я бежала из страны. Понимала, что в любой момент меня могут раскрыть. Мама уже была в Польше и начала терапию перед операцией. Мне нужно было находится рядом с ней.

Первое время я не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, как погибший всплывал перед ними. А если и удавалось уснуть, то просыпалась я в холодном поту. Меня не покидало чувство, что за мной гонятся и преследуют.

Сейчас, возвращаясь назад, я думаю о том, как я могла совершить подобное? Что руководило мной? И в голову ничего не приходит, кроме мистики. Может быть, молва о том, что дьявол живет среди нас и проникает к нам в душу, правдива? Я была словно одержима и поглощена темнотой.

Грудь будто наполняется свинцом. Чувство вины вызывает головокружение и нехватку воздуха. Прохожу в ванную комнату. Залезаю под душ и включаю холодную воду. Хочу, чтобы она остудила вспыхнувшее внутри пламя. Встаю под струи воды.

Я считаю, что заслужила оставшуюся жизнь провести за решёткой. Поэтому до сих пор не могу понять мотивов Рустама Низами. Он должен презирать меня и стараться разрушить мою жизнь. Но делает противоположное. Может благородство у него в крови. Подсказывает внутренний голос.

Покидая душевую кабинку, я продолжаю думать обо всем, что произошло со мной. Прокручиваю в голове слова Рустама, каждую его фразу. Разбираю их по смысловой нагрузке, по буквам. Ищу подтекст.

Вступаю в спор с собой. Часть меня хочет верить ему. Верить, что он действительно «рыцарь». Но другая часть хохочет над собственной наивностью. Не стоит обманываться – я виновата в смерти его отца, и он определенно преследует какую-то цель. Ещё в студенчестве я получила урок, что не стоить верить словам мужчины. Они умеют искусно лгать, чтобы достичь своей цели. Заполучить то, чего хотят.

Я прекрасно помню, каким свирепым и грозным был Рустам в Варшаве. Да, он не раскрыл меня перед мамой. Но после… Отвез в отель, где остановился и устроил настоящий допрос. Всю дорогу в такси я чувствовала мощную волну гнева, исходящую от него. Я боялась лишний раз вздохнуть.

– Сейчас ты мне все расскажешь, – втолкнув меня в номер, процедил мужчина.

– Вы и так все знаете, раз нашли меня, – трясущимся голосом ответила я.

Слезы начали душить меня: это были слезы облегчения из-за того, что меня нашли. Я где-то читала, что преступник хочет быть пойманным. Наверное, и я этого желала. Все это время во мне жил страх. Я постоянно оборачивалась назад, а по ночам казалось, что в комнате кто-то находится. И вот, наконец-то я поймана.

– Сколько? Сколько тебе, мерзавке, заплатил Мартынов, чтобы убрать моего отца? – двинувшись ко мне, зарычал мужчина.

Он схватил меня за запястье и силой усадил в кресло. Захват его пальцев причинял боль, от чего я поморщилась.

– Отвечай! – нависая надо мной и не выпуская моей руки, произнес он.

Я плохо соображала. Фамилия, что он озвучил, была мне знакома. Я проработала в компании Константина Мартынова около восемнадцати месяцев, но не могла сообразить, почему мужчина думает, что Костя как-то причастен к моему поступку.

– Я не совсем понимаю, причем здесь Константин Мартынов? – стараясь высвободить свою руку из его пальцев, спросила я.

Захват мужчины стал настолько сильным, что мне казалось, сейчас мои кости треснут.

– За твоими актерскими способностями, девушка, я уже понаблюдал, – с презрением и насмешкой бросил он. – Притворяться и лгать ты отлично умеешь.

Он сверлил меня взглядом. Я же думала, что вот-вот потеряю сознание от боли, что он причинял мне. Поняв это, мужчина отбросил мою руку и продолжил, сев у моих ног на карточки.

– Не думай, что со мной это прокатит. Если не начнешь рассказывать правду, мы вернемся к твоей матери. Думаю, при ней ты станешь разговорчивее.

– Нет, пожалуйста, мама не должна знать, – его угроза подействовала на меня.

Сердце начало биться с такой силой, что отдавалось в ушах. Испугавшись, что он может исполнить свою угрозу, я начала сбивчиво рассказывать ему о случившемся. О том, что это была чудовищная ошибка.

Пока я говорила, его взгляд становился все тяжелее, и я приходила в дикий ужас. Мне казалось, что его руки сейчас сойдутся на моей шее и свернут её. Нужно отдать ему должное, он больше не трогал меня физически, но его взгляды и слова вонзались в тело, как кинжалы.

Я чувствовала, какая угроза исходит от него, и страх сковывал все внутренности. Я не могла заставить его поверить себе. Убедить, что ни на кого не работаю. Он не верил, что я травила его отца из-за мести.

«Мы не выйдем из этого номера, пока ты не признаешься в связи с Мартыновым», – сказал он тогда.

Так и получилось. Я провела в его номере больше суток. Умирала от беспокойства за маму. У неё была назначена операция на среду, и я должна была находиться рядом, но Рустам не выпускал меня.

Мне пришлось соврать, что я расскажу правду только Адэму Берку. Он был партнером моего шефа и недавно женился на его единственной дочери. Мне доводилось часто контактировать с мужчиной. И я была убеждена в его благоразумии. Он владел информацией и мог проверить, что мой отец, Тагир Озаки, действительно был в числе тех, на кого обрушилась плита на стройке.

Рустама удалось убедить, только когда Адэм приехал в Варшаву. Спокойно выслушав меня, Берк просмотрел всю информацию и убедился в правдивости моих слов.

– Кажется, она говорит правду, Рус, – я услышала голос Адэма в комнате, прилегающей к гостиной.

Я провела на диване всю ночь, было страшно сомкнуть глаза от того, что я находилась в одном номере с Рустамом. От его присутствия все мои нервные окончания были оголены. Я была истощена как физически, так и морально.

Меня распирало от стыда, что пришлось рассказать мужчинам, как я подмешивала капли.

– Она самая гнусная лгунья. Я думал, что хуже Мирай не может быть никого, но эта переплюнула даже ее, – послышался голос Рустама, искаженный гневом.

Я помнила, что он был мягче, плавучее. Мои щеки вспыхнули. Прикрыв глаза, я села обратно на диван. Мирай – так звали его жену. Не знаю, почему он сравнил меня с ней. Да и разбираться не хотелось. Я была подписана на девушку в социальных сетях.

Она вела одну из самых известных и модных каналов про светскую жизнь. Красивая и высокомерная до невозможности. Я не знала, зачем я стала следить за ней, но это произошло после нашего столкновения с Рустамом в лифте.

После, я увидела их вместе на мероприятии по презентации жилого комплекса, которую устраивала наша компания. Они были такой красивой парой, что от восхищения захватывало дух.

– Рустам, ты сделал самое главное – нашел ее, с остальным разберется следствие. Нужно передать ее властям, – ответил ему Адэм Берк.

У меня все заледенело внутри. Конечно, я знала, что все этим кончится, но я не могла оставить маму одну перед операцией.

Как только Адэм покинул номер, я сразу бросилась умолять Рустама. Уверяла его, что напишу чистосердечное признание и понесу любое наказание, но только после того, как мама придет в себя после операции.

– Думаешь, ты стоишь того, чтобы идти у тебя на поводу? Почему я должен жалеть твою мать, если ты моего отца не пожалела?

Конечно, он был прав. Я понимала, что слишком многого прошу, и он вовсе не обязан давать мне время. Но я не могла перестать умолять.

– Пожалуйста, – не удержавшись, я взяла его за руку. – Пожалуйста, Рустам, возможно, я больше никогда не увижу маму. Я не знаю, проживет ли она пятнадцать-двадцать лет. Скорее всего, она не дождется моего освобождения. Позвольте мне попрощаться с ней. Я расскажу ей все после операции и сразу уеду с вами.

Выдернув свою руку из моей, он уставился на нее шокировано. Пока я держала его за кисть, мои ладони вспотели. Рустам перевел на меня взгляд, от которого по моей спине табуном пробежали мурашки.

– Хорошо! – гневно бросил он. Мне показалось, что он злится больше на себя, чем на меня.

Мы поехали в клинику. Маму уже забрали на операцию. Должно быть, она переживала из-за того, что я не приходила к ней два дня. Я думала о том, как объясню ей все и расскажу, что вынуждена уехать.

Тогда я еще не знала, какое тяжкое наказание мне было вынесено высшим судом. Мама умерла, и ничего хуже для меня быть не могло.

Стряхиваю с себя воспоминания и возвращаюсь в гостиную. Сглатываю ком в горле и смотрю на фото, оставленные со вчерашней ночи на полу. Я долго не могла уснуть. Рассматривала наши семейные фотографии и вспоминала дни, проведенные с родителями. Их было не мало. Я поздний и единственный ребенок в семье. Мама с папой баловали меня и отдавали всю свою любовь и внимание мне.

Чтобы вновь не погружаться в прошлое, я собираю все фото обратно в коробку и закрываю ее.

Сегодня третий день моего пребывания в этом доме. С тех пор, как Рустам оставил меня тут, он больше не появлялся. На следующий день приехал незнакомый мне мужчина. Он оставил множество пакетов, сообщил, что они от господина Низами и ушел.

В одних пакетах были продукты и гигиенические принадлежности. В других – женские вещи. Пару джинсовых брюк, базовые футболки, майки и нижнее белье. Все самое необходимое. Я не знала, как поступить. Чувствовала себя неловко от того, что Рустам тратит на меня свои деньги. Спрятав свою гордость подальше, я приняла помощь.

Написала ему сообщение, что возмещу все, когда найду работу. Мое сообщение Рустам прочитал, но проигнорировал. Я побродила по дому, приготовила себе еду. Нервничала каждую секунду от того, что мужчина мог появится в любую минуту. Но время шло, а его не было. Я не знала, что это значит. Радоваться мне или нет.

В этом доме я чувствую себя как в клетке. Даже прогулка по пляжу не может изменить этих ощущений. Устав от неведения и вечного режима ожидания, я нахожу документы, что мне выдали при освобождении. Изучаю их детально. Выписываю адрес социального учреждения, где мне предстоит стать волонтером. Решаю, что пора поехать туда.

Глава 5

Внутри меня бушует жгучая обида и злость. Сжимаю глаза, чтобы не дать волю слезам. Только этого не хватало! Не смей жалеть себя!

Чтобы отвлечься, я оглядываю камеру, в которой нахожусь уже более пяти часов. За стеной слышится шум и бурная деятельность полицейских.

Недалеко от меня на скамейке громко похрапывает мужчина. Судя по зловонию, что исходит от него, он человек без определенного места жительства и ему здесь вполне комфортно. Он спит все время, пока я тут нахожусь. В камере только я и он, соседние койки пустуют. Отвожу от него взгляд, приподнимаю голову к потолку и вновь зажмуриваюсь. Как я могла оказаться в такой ситуации?!

Всего пару недель назад я стала социальным работником в доме престарелых. Все шло так благополучно. Мне нравилось там бывать. Я приятно удивилась тому, как внутри все красиво обустроено и ухоженно. Раньше мне всегда казалось, что подобные учреждения унылые и заброшенные, как и сами старики. Но я ошиблась. Многие из них довольно бодрые, милые и счастливые люди.

Я не заметила, как привыкла к этому месту и его жителям. В мои обязанности входило помогать тем постояльцам, кто не мог самостоятельно принимать пищу, одеваться и купаться. Находясь там, я забывала обо всем на свете, переставала чувствовать себя одинокой. Большинство стариков любили поболтать. Они с удовольствием делились историями из своей жизни. Я слушала их с большим интересом.

Благодаря этому месту у меня появилось чувство нужности и значимости. А когда мне предложили официально устроиться в дом престарелых – моей радости не было предела. Искать другую работу совершенно не хотелось.

Домой, точнее в дом, где меня поселил Рустам, я возвращалась с большой неохотой. Радовало одно – сам он не появлялся и больше не давал о себе знать. Наша последняя встреча была той ночью, когда он привел меня сюда. Сначала я ломала голову над его мотивами и ждала подвоха, но время шло, и я решила просто отпустить ситуацию и не накручивать себя.

Дорога до загородного дома Рустам занимает очень много времени. Поэтому вчера я решила не ехать обратно, а остаться ночевать в «Пристанище» – так называется дом престарелых.

Глубокой ночью я проснулась от шума в соседней палате. Вышла в коридор и сквозь открытые двери увидела, как одна из медсестер плохо обращается со старушкой. Она не просто бранила женщину, а грубо стаскивала ее с кровати, чтобы сменить белье, которое та испортила, страдая недержанием.

При очередном толчке от медсестры старушка споткнулась и упала. Я бросилась в палату и накричала на сотрудницу. Она недавно вышла с отпуска, и я знала её не так хорошо, как остальных. Мне впервые пришлось столкнуться с таким ужасным отношением персонала к старикам. Другие работники были очень вежливы и не позволяли себе такого обращения.

– Кто ты такая, чтобы учить меня, как работать? – вместо того, чтобы признать свою вину, медсестра разозлилась.

Она бросила скомканное постельное белье к моим ногам.

– Все знают, что ты уголовница! – ее глаза полыхали гневом, а из уст лилась желчь. – Не думай, что задержишься здесь. Таким, как ты, место за решеткой!

Слова женщины нисколько не задели меня. Я знала, что многие из персонала относились ко мне настороженно и шушукались за спиной. А некоторые и вовсе демонстративно игнорировали. Пару раз я слышала, как они обсуждали меня, называя убийцей.

Но сами старики были очень добры ко мне. Они никогда не поднимали эту тему и не задавали никаких вопросов. Хотя тоже были наслышаны обо мне и знали статью, по которой я отбывала наказание и была у них волонтером.

Толкнув меня в плечо, медсестра вышла из комнаты.

– Отнеси белье в прачечную, раз приперлась, – с нажимом приказала она и вышла.

Я решила не связываться с ней и помогла Амалии Ратмировне лечь обратно. Видя, как по ее морщинистому лицу стекает слеза, моё сердце сжалось. Я знала, что женщина была одинока. В прошлом она была оперной певицей и часто рассказывала мне о концертах и странах, в которых гастролировала. Я видела, как она подавлена, и решила, что утром поговорю с руководством, расскажу о жестоком обращении медсестры.

– Деточка, ты не связывайся с ней, – прохрипела старушка сквозь слезы, что душили её. – Она очень злая и несчастная женщина, поэтому и ведет себя так.

– Не переживайте, – вытерев слёзы с щек женщины, я попыталась мягко улыбнуться ей. – Ложитесь спать.

Подняв с пола простыни, я отнесла их в прачечную. Вернулась в комнату для персонала, но не могла сомкнуть глаз. Всю ночь прокручивала в голове, что именно я скажу. Заснула я почти под утро, а проснулась от шума и криков:

– Я уверена! Уверена, что это она украла у меня кошелек, больше некому, – дверь открылась, и я увидела, как пару медсестер во главе с заведующей вошли в комнату.

Не понимая, что происходит, я моргнула пару раз.

– Проверьте её сумку! – тыча в меня пальцем, сказала женщина, с которой мы поругались ночью.

Я села на кушетке, вытянулась в спине и почувствовала, как холод пробирается под ребра. Не верила своим ушам. Почему она обвиняет меня в краже? По лицам остальных я поняла, что они уже осудили меня.

– У меня там крупная сумма денег, больше некому! Никогда подобного у нас в коллективе не происходило! Она не только убийца, но и воровка!

Мне хотелось защитить себя, возразить ей, но язык словно прирос к нёбу.

– Дамла, ты не против, если мы проверим твою сумку? – не дожидаясь моего согласия, заведующая направилась к тумбе, на которой стоял мой рюкзак.

Она начала открывать его, и я заранее знала, что она найдет внутри треклятый кошелек. Посмотрела на медсестру и увидела на ее лице злорадство.

– Эмелия? Это твоя вещь? – разворачиваясь к нам, заведующая показала красный лаковый бумажник.

– Да-да, это он! Я же говорила, что это она его украла!

Медсестра рванула вперед и выхватила свою вещь у заведующей. Она открыла его и начала демонстративно трясти купюрами.

– Вызывайте полицию, – строго посмотрев на меня, произнесла заведующая. – Нам воровка в коллективе не нужна!

Другие работники зашушукались между собой.

– А я ещё работу тебе предложила, – продолжила она, разглядывая меня с упреком. – Ты ввела меня в заблуждение своим отношением к старикам.

Покачивая головой, она вышла. Остальные остались стоять, глядя на меня с презрением.

Мои плечи поникли. Стало обидно от несправедливости и мерзкого обвинения, которое на меня повесили. Я не стала ничего им говори