Тайный наследник для босса

Глава 1

Я сжимаю сумочку так сильно, что костяшки пальцев белеют, и пытаюсь не смотреть на своё отражение в зеркальной стене приёмной. Не потому, что боюсь увидеть страх в собственных глазах – я уже давно научилась прятать его за маской спокойствия, – а потому, что этот костюм, купленный в секонд-хенде три года назад, выглядит жалко на фоне всего этого великолепия. Приёмная холдинга «Volkov Capital» больше похожа на музей современного искусства, чем на офис: белоснежный мрамор под ногами, абстрактные картины на стенах, мебель из итальянской кожи, которая, наверное, стоит дороже моей годовой зарплаты на прошлой работе. Если это вообще можно назвать зарплатой.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках, но воздух здесь какой-то выхоложенный, слишком холодный от кондиционера, и пахнет деньгами – этим особенным ароматом дорогой кожи, свежих цветов и чего-то ещё, чего я не могу определить. Власти, может быть. Или безразличия к чужим проблемам.

Рядом со мной на стеклянном столике лежат глянцевые журналы, которые я даже не пытаюсь листать. Мои мысли далеко отсюда – в маленькой однокомнатной квартире на окраине, где сейчас с моим четырёхлетним сыном сидит соседка Лариса Петровна, которая уже в третий раз делает мне одолжение. Тёма проснулся сегодня с температурой, но я не могла остаться дома. Не могла. Эта работа – мой последний шанс, соломинка, за которую можно ухватиться, прежде чем я окончательно утону в долгах, которые остались после маминой болезни.

Я закрываю глаза, и сразу всплывает картинка: письмо из коллекторского агентства, где жирным шрифтом напечатана сумма долга и срок – две недели. Две недели, чтобы найти деньги, или они заберут квартиру. Единственное, что у меня есть. Единственное место, где Тёма чувствует себя в безопасности, где у него есть своя маленькая кроватка с наклейками супергероев на бортиках, где по утрам пахнет овсянкой и яблоками.

– Ева Михайловна Соколова? – Голос секретарши выдёргивает меня из мыслей, и я вздрагиваю так, что сумочка чуть не выскальзывает из рук. Девушка за стойкой ресепшен смотрит на меня с вежливой улыбкой, от которой у меня внутри всё холодеет. Она идеальна: безупречный макияж, белоснежная блузка, волосы уложены в гладкий пучок. Рядом с ней я чувствую себя бедной родственницей на светском рауте. – Господин Крылов вас примет. Пройдите, пожалуйста, в переговорную, третья дверь справа.

Я киваю, не доверяя своему голосу, и встаю. Ноги ватные, каблуки стучат по мрамору слишком громко, слишком навязчиво, словно объявляя всему этажу: «Вот идёт неудачница, которая готова на всё ради зарплаты». Коридор кажется бесконечным, хотя до переговорной всего несколько метров. Я прохожу мимо стеклянных дверей, за которыми видны просторные кабинеты с панорамными окнами, люди в дорогих костюмах, склонившиеся над ноутбуками, и снова это чувство – я здесь чужая, в этом мире хрома, стекла и холодной эффективности.

В переговорной пахнет кофе и кожей. За длинным столом из тёмного дерева сидит мужчина лет пятидесяти в безупречном сером костюме – господин Крылов, HR-директор, с которым я уже разговаривала по телефону. Он поднимается, протягивает руку, и его рукопожатие сухое, формальное.

– Ева Михайловна, рад вас видеть. Присаживайтесь, пожалуйста. – Я опускаюсь на стул, стараясь сесть ровно, не показывать, как сильно колотится сердце. Крылов достаёт из папки несколько листов, раскладывает их передо мной. – Мы посмотрели ваше резюме и готовы сделать предложение. Должность – финансовый аналитик, в прямом подчинении у главы инвестдепартамента. Условия у нас стандартные.

Он называет цифру, и на мгновение мне кажется, что я ослышалась. Эта сумма… она в три раза больше, чем я зарабатывала раньше. В три раза. Я могла бы попросить аванс – и уже в первые недели закрыть этот долг, могла бы наконец перестать экономить на каждой булке хлеба, могла бы купить Тёме новую куртку, а не донашивать ту, из которой он уже вырос.

– Это… это очень щедрое предложение, – говорю я, и голос дрожит, хотя я пытаюсь этого не показывать. Крылов улыбается, но в глазах холодно.

– Мы ценим профессионалов, Ева Михайловна. Ваше резюме впечатляет, несмотря на… некоторые обстоятельства последних лет. – Он делает паузу, и я понимаю, о чём он говорит. О том, что я три года работала на полставки в маленькой консалтинговой конторе, потому что не могла оставить маму одну надолго. О том, что в моём резюме есть дыры, которые не объяснишь на собеседовании. – Но есть условие. В контракте есть неустойка, если вы решите уйти раньше. Для такой должности это обычное условие.

Он пододвигает ко мне документ, и я беру его, пытаясь сосредоточиться на тексте. Слова расплываются: «испытательный срок три месяца», «конфиденциальность», «лояльность компании»… Я листаю дальше, и вот она – сумма неустойки. Я читаю цифру один раз, потом ещё раз, и внутри всё сжимается. Это… это больше, чем я смогу заработать за год. Если я подпишу это и потом уйду, мне придётся выплачивать эти деньги до конца жизни.

– Это как-то… чересчур, – осторожно говорю я, поднимая взгляд на Крылова. Он пожимает плечами.

– Мы много вкладываем в сотрудников: обучение, адаптацию, доступ к закрытой информации. Нам важно понимать, что человек не уйдёт сразу. – Он наклоняется ближе, и в его взгляде появляется что-то, отдалённо напоминающее сочувствие. Или я просто хочу это увидеть. – Если вы планируете работать честно и добросовестно, вам не о чем беспокоиться. Это просто формальность.

Формальность. Я смотрю на контракт, потом на Крылова, потом снова на бумагу. В голове мелькают цифры: зарплата, долги, две недели до того, как коллекторы придут ко мне домой. Тёма, который спрашивает, почему мы больше не ходим в кафе-мороженое, почему у него нет новых игрушек, как у других детей в садике. Я машинально тянусь за ручкой.

Я подписываю. Быстро, чтобы не передумать, выводя своё имя в конце каждой страницы. Крылов забирает документы, складывает их обратно в папку, и его улыбка становится шире.

– Отлично. Добро пожаловать в «Volkov Capital», Ева Михайловна. Сейчас я провожу вас к вашему непосредственному руководителю. – Он встаёт, и я автоматически поднимаюсь следом, чувствуя, как ноги тяжелеют. Что-то не так. Что-то в этой ситуации, в этом слишком щедром предложении, в этой неустойке, от которой хочется бежать без оглядки… Но уже поздно. Я подписала. Я связала себя по рукам и ногам, и теперь мне остаётся только надеяться, что я не совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Мы выходим из переговорной, и Крылов ведёт меня по коридору к лифту. Нажимает кнопку последнего этажа – двадцать восьмого. Лифт взмывает вверх бесшумно, но меня укачивает, и я хватаюсь за поручень, пытаясь не показывать, как плохо мне становится. Крылов молчит, уткнувшись в телефон, и я смотрю на цифры этажей, которые сменяют друг друга на табло. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Когда двери открываются, меня встречает абсолютная тишина. Этаж выглядит иначе, чем те, что я видела внизу: здесь нет открытого пространства, нет стеклянных перегородок. Только широкий коридор с тёмным паркетом, приглушённый свет и две двери в конце – массивные, из какого-то благородного дерева. Воздух здесь другой: более холодный, почти ледяной, и пахнет… Я втягиваю носом воздух и замираю. Этот запах. Дорогой парфюм с нотками кедра и чего-то терпкого, пряного. Он знакомый до боли, до тошноты, до того, что по спине пробегают мурашки, но я гоню эту мысль прочь. Не может быть. Просто у кого-то из сотрудников такие же духи. Совпадение.

Крылов останавливается у двери, стучит два раза и, не дожидаясь ответа, открывает её.

– Входите, Ева Михайловна. – Он отступает в сторону, пропуская меня вперёд, и я делаю шаг в кабинет, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Кабинет огромный, с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми открывается вид на город. Москва лежит внизу, как на ладони: серые крыши, блестящие стеклянные фасады небоскрёбов, река, петляющая серебряной лентой. Но я не смотрю на вид. Мой взгляд прикован к креслу за массивным столом из чёрного дерева, которое повёрнуто ко мне спинкой, развёрнутое к окну. Я вижу только высокую спинку и краешек тёмного пиджака. Кондиционер гудит тихо, и в кабинете так холодно, что я почти чувствую, как мороз пробирается под тонкую ткань блузки.

– Ваша новая сотрудница, – произносит Крылов, и в его голосе появляется нотка почтения, которой не было раньше. – Все документы подписаны.

Молчание. Он сидит неподвижно, и я стою в нескольких шагах от двери, чувствуя, как каждая секунда тянется. Крылов кашляет, переминается с ноги на ногу, и даже он, такой уверенный и невозмутимый внизу, здесь выглядит напряжённым.

– Можете идти, Крылов, – раздаётся голос, и я замираю.

Этот голос. Низкий, бархатный, с этой особенной хрипотцой, от которой когда-то у меня подкашивались ноги. Голос, который шептал мне на ухо признания в любви, который обещал навсегда, который кричал на меня в последний день нашей совместной жизни, когда я стояла на пороге с чемоданом и говорила, что ухожу.

Нет. Не может быть.

Я слышу, как за моей спиной закрывается дверь, как стихают шаги Крылова, и я остаюсь одна в этом огромном, ледяном кабинете с человеком, которого я надеялась никогда больше не увидеть. Он медленно разворачивается вместе с креслом, и я не могу сдвинуться с места, не могу заставить себя развернуться и убежать, хотя ноги сами тянутся к выходу.

Но уже поздно.

Кресло разворачивается до конца, и я вижу его.

Дамиан.

Мой бывший муж. Отец моего сына. Человек, которого я когда-то любила так сильно, что готова была умереть за него. И человек, который разбил мне сердце на столько осколков, что я до сих пор не собрала их все.

Он изменился. Пять лет сделали его… другим. Жёстче. Опаснее. Лицо стало более резким, скулы острее, а глаза – эти серые глаза, в которых я когда-то тонула, – теперь холодные, как лёд на реке в январе. Он сидит, откинувшись на спинку кресла, одетый в чёрный костюм, который, наверное, стоит как моя годовая зарплата, и смотрит на меня так, словно я – досадная помеха, мошка, залетевшая в его идеальный мир.

Сердце ухает вниз, потом бьётся так часто, что я чувствую пульс в висках, в кончиках пальцев, в горле. Ноги становятся ватными, и я судорожно хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. В голове пусто, как будто все мысли разом испарились, оставив только одно чувство – ужас.

– Ева, – произносит он, и моё имя в его устах звучит как приговор. Медленно, растягивая каждый слог, смакуя. Он встаёт, и я понимаю, что теперь кажется выше, шире в плечах, более… угрожающим. Он обходит стол, приближается, и я непроизвольно отступаю, но спина упирается в дверь. Некуда бежать. – Надо же, какая встреча. Не ожидала меня увидеть?

Я открываю рот, пытаюсь что-то сказать, но горло перехватывает, и вместо слов вырывается только жалкий хрип. Он останавливается в метре от меня, засовывает руки в карманы брюк и смотрит на меня с совершенно непроницаемым лицом.

В нём нет ни злости, ни ненависти – только абсолютное, ледяное равнодушие.

– Ты подписала контракт. Поздравляю. – Он делает ещё шаг. – Теперь ты работаешь на меня. Уйти не сможешь – неустойка тебя держит. Это твоя клетка, Ева. И ключ у меня.

Его слова окатывают меня, как ледяная вода, и я понимаю, что попала. Попала в ловушку, которую сама за собой захлопнула, подписав этот чёртов контракт, купившись на зарплату. Он всё это спланировал. С самого начала. Щедрая зарплата, которую невозможно отклонить. Неустойка, которая сделает меня его пленницей. Всё.

– Добро пожаловать в «Volkov Capital», – произносит он, и на его губах появляется подобие улыбки, такой холодной и жестокой, что меня пробирает дрожь. – Думаю, сработаемся.

Я стою, прижавшись спиной к двери, и смотрю на человека, которого когда-то знала лучше, чем себя. И понимаю: тот Дамиан мёртв. А передо мной стоит кто-то другой. Кто-то, кто хочет мне навредить. Кто-то, кто жаждет мести.

И я только что отдала ему все козыри.

Глава 2

Я должна уйти. Немедленно. Развернуться, распахнуть эту чёртову дверь и бежать вниз по лестнице, не оглядываясь, пока не окажусь на улице, где смогу снова дышать. Но моё тело не слушается. Ноги словно приросли к полу, а рука так дрожит, что я не могу с первого раза взяться за ручку двери.

– Я… мне нужно идти, – бормочу я, и голос звучит чужим, тонким, жалким. – Это ошибка. Я не знала, что это ваша компания, я…

– Стой. – Его голос не повышается. Он даже не делает резкого жеста. Он просто произносит это слово – короткое, как выстрел, – и я замираю, потому что в нём столько власти, столько абсолютной уверенности в том, что я подчинюсь, что моё тело реагирует раньше, чем мозг успевает возмутиться.

Дамиан обходит стол, медленно, словно у него вся вечность в запасе, и опирается на его край, скрестив руки на груди. Он смотрит на меня так, как энтомолог смотрит на редкую бабочку, приколотую булавкой к доске: с холодным любопытством и без капли сочувствия. Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Пять лет прошло, а его глаза всё ещё действуют на меня, как яд – медленный, разрушительный, от которого нет противоядия.

– Ты никуда не пойдёшь, – говорит он, и в его голосе слышится что-то похожее на удовлетворение. – Или забыла, что только что подписала контракт? Неустойка за досрочное расторжение составляет десять миллионов рублей. У тебя они есть, Ева?

Десять миллионов. Эти слова обрушиваются на меня, как ледяная глыба, и на мгновение я забываю, как дышать. Я видела эту цифру в контракте, но тогда она казалась абстрактной, чем-то далёким и нереальным. Сейчас она обретает плоть, становится цепью на моей шее, и я понимаю: он прав. Я не могу уйти. Даже если продам квартиру, даже если откажусь от всего, у меня не будет таких денег. Никогда не будет.

– Вы… вы специально, – выдавливаю я, и гнев начинает пробиваться сквозь панику, делая голос ниже и дрожащим. – Вы знали, что это я. Вы всё это подстроили.

Его губы изгибаются в подобии улыбки, но в ней нет ничего человеческого. Только холод и торжество победителя, который загнал жертву в угол.

– Конечно, знал, – говорит он просто, как будто это само собой разумеющееся. – Ты думала, в «Volkov Capital» берут кого попало? – Он качает головой, и в его глазах вспыхивает что-то тёмное, почти хищное. – Я знал, как ты живёшь, Ева. Этого достаточно. Когда ты отправила резюме в мою компанию… – Он делает паузу, смакуя момент. – Я подумал: какой замечательный шанс напомнить тебе, что у всего есть цена. Даже у твоей гордости.

Его слова врезаются в меня, как удары бичом, и я чувствую, как внутри поднимается волна унижения, такая жгучая, что хочется кричать. Он следил за мной. Всё это время, пока я пыталась склеить свою жизнь из осколков, пока хоронила маму, пока пряталась от коллекторов, он смотрел. И ждал. Ждал момента, когда я окажусь достаточно отчаянной, чтобы попасть в его ловушку.

– Вы… чудовище, – шепчу я, и голос срывается на последнем слоге. – Я ненавижу вас.

– Знаю, – отвечает он, и в его тоне нет ни капли раскаяния. – Но это не имеет значения. Ты здесь. Ты подписала контракт. И теперь будешь делать всё, что я скажу, потому что у тебя нет выбора. – Он отталкивается от стола, делает шаг вперёд, и я непроизвольно прижимаюсь спиной к двери, пытаясь сохранить хоть немного дистанции. – Кстати, о работе. Контракт у нас гибкий – должности я распределяю по своему усмотрению. Забудь про аналитика. Будешь у меня на подхвате: кофе, встречи, бумаги. Думаю, твои пять лет в университете и степень магистра по финансам пригодятся для того, чтобы правильно подавать мне воду.

Я смотрю на него, и в этот момент ненависть затопляет меня с головой. Он хочет меня унизить. Сломать. Превратить в свою прислугу, чтобы каждый день напоминать мне, как низко я упала. И хуже всего то, что я ничего не могу с этим поделать. Я действительно попала в ловушку, и ключ у него.

– Почему? – Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить. – Почему вы так со мной? Прошло пять лет. Пять лет, Дамиан. Разве этого недостаточно?

Его лицо каменеет. Улыбка исчезает, и на её месте остаётся что-то страшное – застывшая, ледяная ярость, которая, кажется, готова разорвать меня на части.

– Недостаточно? – Он произносит это слово так тихо, что я едва слышу, но в нём столько яда, что по спине бегут мурашки. – Ты спрашиваешь, почему, после того, что ты сделала?

И вот тогда меня накрывает.

Воспоминание:

Та ночь. Пять лет назад. Я стою в нашей квартире – той, что мы купили вместе, где провели всего три месяца после свадьбы, – и чемодан лежит у моих ног. Дамиан смотрит на меня, и в его глазах такая боль, такое чувство предательства, что я хочу упасть на колени и кричать, что это неправда, что я никогда…

– Ты переспала с ним, – говорит он, и голос дрожит, срывается. – С моим лучшим другом. В нашей постели.

– Нет! – Я трясу головой, слёзы на лице, но он не слушает. Он не хочет слушать. – Это ложь, Дамиан, кто-то подстроил это, я не…

– У меня есть фотографии, Ева. – Он швыряет телефон на пол между нами, и на экране размытые снимки: я и Алекс в номере отеля. Но всё было совсем не так. Я была пьяна, меня подставили, кто-то подсыпал что-то в мой напиток на корпоративе, и я очнулась там, одетая, но…

Он не верит мне.

– Убирайся, – говорит он, и в его голосе столько холода, что внутри всё рвётся. – Убирайся из моей жизни. Я не хочу тебя больше видеть.

И я ухожу. Беру чемодан и ухожу, потому что не могу заставить его поверить. Потому что кто-то очень постарался, чтобы разрушить нас. И у них получилось.

Я моргаю, возвращаясь в настоящее, и понимаю, что мои щёки мокрые. Я плачу. Впервые за пять лет я плачу перед ним, и это унижение хуже всего остального. Я поднимаю руку, стираю слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь собрать остатки достоинства.

– Я не изменяла тебе, – говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. – Никогда. Но ты не поверил. Ты выбросил меня, как мусор, даже не дав шанса объясниться. Так что не смей говорить, что я тебе что-то сделала. Ты сам всё разрушил.

Его челюсть сжимается так сильно, что я вижу, как желваки играют под кожей. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и теперь между нами остаётся меньше метра. Я чувствую запах его парфюма – тот самый, что узнала в коридоре, – и он бьёт в голову, пробуждая воспоминания, от которых я бежала.

– Ты врёшь, – произносит он тихо, но в голосе звучит сомнение. Крошечное, почти незаметное, но оно есть. Значит, какая-то часть его всё ещё… Нет. Я не могу себе позволить думать об этом. – Фотографии не врут.

– Фотографии можно подделать, – отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. – Ситуации можно инсценировать. Но ты не захотел разбираться. Ты просто поверил первому, кто тебе солгал, и выкинул меня из своей жизни. Так что если кто-то здесь и должен мстить, то это я. Но знаешь что? Мне просто плевать на тебя. Мне плевать на твою компанию, на твои деньги, на твою жалкую попытку меня унизить. Я пришла сюда за работой, а не за тобой.

Он смотрит на меня долго, изучающе, ищет слабое место. А потом медленно достаёт из кармана пиджака телефон, нажимает что-то на экране, и я слышу тихий щелчок. Электронный замок на двери.

– Что ты делаешь? – Паника снова поднимается волной, и я хватаюсь за ручку, дёргаю её, но дверь не открывается. Она заперта.

– Успокойся. Я тебя не трону. Но пойми одно. – Он убирает телефон обратно в карман, и его взгляд становится жёстче. – На работе ты теперь у меня. Каждую минуту. Ты будешь делать то, что я скажу, потому что у тебя нет выбора. И если попытаешься сбежать, я разрушу твою жизнь окончательно. Я найду способ. Я всегда добиваюсь своего.

Я стою, прижавшись спиной к двери, и смотрю на него, на этого человека, который когда-то держал меня за руку под звёздами и говорил, что мы навсегда. Который обещал защищать меня от всего мира. И который теперь хочет меня сломать.

И в этот момент я принимаю решение.

Он думает, что выиграл. Думает, что купил меня, что может делать со мной всё, что захочет. Но он не знает главного. У меня есть секрет, который может разрушить его холодный, безупречный мир. Секрет, который я спрятала так глубоко, что даже мысль о том, что он может его узнать, вызывает у меня панику.

У меня есть его сын.

Тёма. Четыре года, кудрявые тёмные волосы и серые глаза, точно такие же, как у отца. Мальчик, который спрашивает, почему у него нет папы, как у других детей. Который рисует картинки, где изображает нашу семью из двух человек, и старается не расстраивать меня лишними вопросами, хотя ему всего четыре.

Дамиан не знает о нём. Когда я узнала, что беременна, я уже ушла. Я пыталась с ним связаться, но его номер был заблокирован, письма возвращались с пометкой «адресат не найден», и я поняла: он стёр меня из своей жизни настолько тщательно, что даже мои попытки вернуться обречены. Я решила не бороться. Решила, что Тёма вырастет без отца, потому что такой отец, который не верит, который способен вышвырнуть жену на улицу без разговора… он не нужен моему ребёнку.

И теперь я должна сделать всё, чтобы Дамиан никогда не узнал о его существовании.

– Я буду работать, – говорю я, и голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. – Я выполню условия контракта. Но не думайте, что это значит, будто вы меня сломали. Я просто делаю то, что нужно, чтобы выжить. Как и всегда.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, потом кивает и нажимает что-то на телефоне. Щелчок. Замок открывается.

– Завтра к восьми утра, – говорит он, поворачиваясь спиной и направляясь к своему столу. – Опоздаешь хоть на минуту – вычту из зарплаты. Теперь можешь идти.

Я хватаюсь за ручку, распахиваю дверь и выхожу в коридор, стараясь не бежать, хотя всё внутри толкает к выходу. Лифт кажется бесконечно далёким, но я добираюсь до него, нажимаю кнопку, и когда двери закрываются, я наконец позволяю себе выдохнуть.

Мои руки дрожат. Сердце колотится так сильно, что я боюсь, оно вырвется из груди. Но я сделала это. Я выжила.

А теперь мне нужно защитить самое дорогое, что у меня есть.

Моего сына.

От его собственного отца.

Глава 3

Я выбегаю из здания «Volkov Capital» так быстро, словно за мной гонится целая стая демонов – и, по сути, так оно и есть. Холодный вечерний воздух бьёт в лицо, но я не чувствую облегчения. Мои лёгкие сжимаются, дыхание становится рваным, поверхностным, и я хватаюсь за ближайшую колонну у входа, пытаясь не упасть. Паника накатывает волнами, каждая сильнее предыдущей, и я не могу остановить этот поток. Темнеет в глазах, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот вырвется из груди.

Паническая атака. Я знаю это чувство. Такие были после той ночи пять лет назад, когда я лежала на полу съёмной квартиры и не могла дышать от боли. Потом они прошли. Но сейчас она возвращается, как старый враг, который просто ждал своего часа.

– Вам плохо? – Охранник у входа смотрит на меня с беспокойством, и я качаю головой, пытаясь изобразить улыбку, хотя лицо застыло в гримасе.

– Всё… в порядке, – выдавливаю я и заставляю себя разжать пальцы, отпустить колонну. – Просто… низкое давление.

Я отхожу, делаю несколько шагов к дороге и ловлю такси. Водитель – мужчина лет сорока с усталым лицом – бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида, но ничего не говорит. Я называю свой домашний адрес и откидываюсь на сиденье, закрывая глаза.

Дамиан. Его лицо всплывает перед глазами: холодное, жестокое, полное презрения. И теперь я попала в его ловушку, связанная контрактом, который превращает меня в его пленницу. Десять миллионов неустойки. Эта сумма звучит в голове, как приговор, и я понимаю, что выхода нет. Я должна работать на него. Терпеть его унижения. Его холодные взгляды. Его месть.

Но самое страшное не это.

Главное – он может начать копать. Задавать вопросы. Интересоваться, где я жила все эти годы, что делала. И если начнёт достаточно глубоко…

Я открываю глаза и достаю телефон, проверяю настройки геолокации. Отключено. Проверяю список установленных приложений, ища что-то подозрительное. Ничего. Но паранойя не отпускает. Он сказал, что следил за мной. Как? Частные детективы? Взломанные аккаунты? Камеры наблюдения?

Я стираю историю браузера, меняю пароли на всех соцсетях прямо в такси, и руки дрожат так сильно, что я несколько раз ошибаюсь при вводе. Водитель косится на меня в зеркало, наверное, думает, что я какой-то параноик. Может, так оно и есть.

Такси останавливается у нашего дома. Я расплачиваюсь, выхожу и иду к подъезду, стараясь выровнять дыхание, взять себя в руки, перестать выглядеть жертвой и снова стать для него просто мамой. Тёма не должен видеть мой страх. Никогда.

Соседка Лариса Петровна встречает меня в прихожей с привычной улыбкой.

– Евочка, наконец-то! Тёмочка уже заждался. Температура спала, но он весь день спрашивал, когда ты придёшь. – Она говорит тихо, с укоризной, и я чувствую, как вина сдавливает горло. Я задержалась. Опять. Я обещала вернуться пораньше, но этот чёртов офис, этот контракт…

– Извините, работа задержала, – бормочу я, и она кивает, хотя смотрит с осуждением. Она видит мой дешёвый костюм, стоптанные туфли, круги под глазами. Она знает, что я одна тяну ребёнка, и наверняка думает, что я плохая мать, которая не умеет нормально совмещать работу и семью.

Может, она права.

– Мама! – Я слышу его голос, и всё остальное отступает. Весь мир сжимается до этого маленького человека, который выбегает из комнаты в одних носках, с растрёпанными тёмными кудряшками и огромной улыбкой на лице. Тёма врезается в меня, обхватывая ноги руками, и я наклоняюсь, подхватываю его, прижимаю к себе так крепко, что он хихикает и пищит: «Мам, ты меня задушишь!»

Но я не могу отпустить. Не могу, потому что он – единственное хорошее, что осталось в моей жизни. Единственное, ради чего стоит дышать.

Я зарываюсь лицом в его волосы, вдыхаю запах детского шампуня с ароматом яблока, и на мгновение всё становится проще. Нет Дамиана. Нет долгов. Нет страха. Есть только мой сын, тёплый, живой, который любит меня без условий.

– Привет, зайчик, – шепчу я, целуя его в макушку. – Как прошёл день?

– Хорошо! Лариса Петровна давала мне кормить кота, и он меня не укусил! – Он отстраняется, и я смотрю на его лицо, на эти серые глаза, в которых отражается свет, на эту улыбку, кривоватую, с ямочкой на левой щеке. И грудь сдавливает, потому что я вижу Дамиана. Каждый раз, когда смотрю на Тёму, я вижу его отца. Тот же разрез глаз, те же высокие скулы, даже жест, которым он хмурит брови, когда задумывается, – копия. Маленькая, невинная копия мужчины, который разбил мне сердце.

– Молодец, – говорю я, опуская его на пол и помогая надеть ботинки. – Ты самый храбрый на свете.

Лариса Петровна уходит, и мы остаёмся вдвоём. Тёма болтает без умолку, рассказывая про кота, про соседского Лёшу, который выходил гулять с новой машинкой, про то, как они ели на обед макароны с котлетой. Я слушаю, киваю, улыбаюсь, но где-то на краю сознания всё ещё сидит страх. Он не отпускает. Не отпустит, пока Дамиан рядом.

В нашей квартире пахнет сыростью и чем-то затхлым – это я уже давно перестала замечать. Однокомнатная хрущёвка на первом этаже, с отваливающейся плиткой в ванной и кухней размером с кладовку. Мебель старая, купленная на «Авито», обои жёлтые от времени. Но это дом. Наш дом.

Я помогаю Тёме раздеться, отправляю его мыть руки, а сама иду на кухню. Открываю холодильник и смотрю на его содержимое: пачка замороженных пельменей, баночка йогурта с истекающим сроком годности, несколько яиц. Сегодня зарплата на прошлой работе должна была прийти, но её задержали. Опять. А на новой работе – я не знаю, когда будет первая выплата. Может, через месяц. Может, Дамиан решит вычитать штрафы за каждый мой вздох.

Кран на кухне капает. Я уже третью неделю обещаю себе вызвать сантехника, но каждый раз вспоминаю, сколько это будет стоить, и откладываю. На столе лежит стопка неоплаченных счетов: электричество, газ, домофон. Я переворачиваю их лицом вниз, чтобы не видеть.

– Мам, я проголодался! – Тёма вбегает на кухню, и я заставляю себя улыбнуться.

– Сейчас, зайка. Пельмени будешь?

– Угу! А потом мы будем играть в динозавров?

– Конечно.

Я ставлю кастрюлю на плиту, бросаю туда замороженные комочки, и мы садимся за стол. Тёма рисует что-то на листе бумаги, сосредоточенно высунув язык, а я смотрю на него и думаю о контрасте. О том, как сегодня я стояла в кабинете, который стоит, наверное, больше, чем эта квартира. О том, как Дамиан живёт в мире хрома и стекла, а мой сын ест дешёвые пельмени за облупившимся столом.

И о том, что так будет всегда. Потому что я никогда не позволю этим двум мирам соприкоснуться.

– Мам, – Тёма отрывается от рисунка и смотрит на меня своими серыми глазами, такими серьёзными не по годам. – А почему у меня нет папы?

Я замираю и чуть не роняю кастрюлю. Этот вопрос. Он задавал его раньше, но каждый раз он бьёт как удар под дых.

– У тебя есть папа, зайчик, – говорю я осторожно, откладывая половник. – Просто он… он не может быть с нами.

– Почему? – Тёма хмурит брови, точно так же, как Дамиан, когда ему что-то не нравится, и я чувствую, как внутри всё сжимается. – Лёша говорит, что все папы живут с мамами и детьми. А мой где?

Я сажусь рядом с ним, беру его маленькую ручку в свою.

– Твой папа… он герой, – говорю я, и врать больно. – Он работает в очень важном месте, где спасает людей. Как супергерой. И он не может приехать, потому что его работа очень опасная. Но он любит тебя. Очень-очень любит.

Тёма смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу в его взгляде сомнение. Он умный ребёнок. Взрослый не по годам. Он чувствует, что я что-то недоговариваю.

– А он приедет когда-нибудь? – шепчет он, и в его голосе столько надежды, что я хочу расплакаться.

– Не знаю, солнышко, – говорю я честно, потому что не могу врать ему во всём. – Но знаешь, что точно? У тебя есть я. И я люблю тебя больше всего на свете. Тебе этого хватит?

Он обдумывает мой вопрос, потом кивает и обхватывает меня руками.

– Хватит, мам.

Мы ужинаем, потом играем в динозавров, потом я купаю его, читаю сказку про храброго рыцаря и укладываю спать. Тёма засыпает быстро, уткнувшись носом в плюшевого мишку, и я сижу на краю его кроватки, глядя на его спокойное лицо. В свете ночника он выглядит таким маленьким, таким беззащитным. Мой мальчик. Моя причина жить.

Я наклоняюсь, целую его в лоб и шепчу:

– Я защищу тебя. От всего. Обещаю.

Встаю, выхожу из комнаты и прикрываю дверь, оставляя небольшую щель, чтобы слышать, если он проснётся. На кухне я завариваю себе дешёвый чай в кружке со сколотой ручкой и сажусь за стол, пытаясь составить план. Как вести себя завтра? Как держать дистанцию, не вызывая подозрений? Как убедиться, что Дамиан никогда, никогда не…

Телефон звонит.

Резкий, пронзительный звук разрывает тишину, и я вздрагиваю так сильно, что чай расплёскивается на стол. Я смотрю на экран, и у меня внутри холодает.

Неизвестный номер.

Но я знаю, кто это. Просто знаю.

Рука дрожит, когда я беру трубку, подношу к уху.

– Алло? – Мой голос звучит слишком тихо, почти испуганно.

– Завтра к семи. В восемь совещание. Кофе и распечатки за прошлый квартал – файлы скину на почту. – Голос Дамиана. Холодный, властный, без приветствия, без объяснений. Просто приказ.

– Я… да, но…

– Возражений не принимаю, – обрывает он меня. – Семь утра, Ева. Опоздаешь – будут последствия.

Я хочу ответить, хочу сказать ему, что это невозможно, что мне нужно отвести Тёму в сад, что семь утра – это слишком рано, но слова застревают в горле.

И тут, словно по чьему-то злому замыслу, из комнаты раздаётся детский голос:

– Ма-а-ам! Я хочу пить!

Время останавливается. Я зажимаю трубку рукой, прикрывая микрофон, но слишком поздно. Звук уже ушёл в трубку. Молчание.

Дамиан молчит так долго, что мне начинает казаться, будто он повесил трубку. Но нет. Я слышу его дыхание. Ровное. Контролируемое.

– Кто это был? – Его голос стал тише, но от этого только страшнее. В нём появилась нотка, которую я не могу определить. Подозрение? Любопытство?

– Телевизор, – лгу я быстро, слишком быстро. – Я смотрю фильм.

– В одиннадцать вечера. Детский фильм. – В его тоне столько скепсиса, что хочется провалиться сквозь землю.

– Я… люблю мультфильмы. – Даже я не верю своим словам. – Они помогают расслабиться.

Ещё одна пауза. Потом:

– Семь утра, Ева. Не заставляй меня повторять.

Гудки.

Он повесил трубку.

Я стою посреди кухни, пальцы сводит от напряжения, и пытаюсь понять: он поверил? Или просто делает вид? Он услышал? Он понял?

– Мам! – Тёма зовёт снова, и я вздрагиваю, прихожу в себя.

– Иду, солнышко, – говорю я и иду в комнату, наливаю ему воды из бутылки на тумбочке. Он пьёт, сонно моргая, потом снова укладывается, и я сижу рядом, поглаживая его по голове, пока он не засыпает.

Когда я возвращаюсь на кухню, то опускаюсь на стул и закрываю лицо руками.

Что я наделала? Он услышал. Я знаю, что он услышал. И теперь вопрос не в том, поверил ли он моей лжи, а в том, как скоро он начнёт копать.

Я смотрю в тёмное окно, на своё отражение в стекле – уставшая женщина с кругами под глазами и дрожащими руками, – и даю себе клятву.

Я выдержу любую его месть. Любое унижение. Любую боль.

Лишь бы он никогда не посмотрел в глаза моего сына и не увидел там себя.

Глава 4

Я прихожу в шесть сорок пять, за пятнадцать минут до назначенного времени, потому что опоздание сегодня – это провал: я дам Дамиану повод, а я не могу себе этого позволить. Лариса Петровна согласилась отвести Тёму в садик, и я выскочила из дома, когда он ещё спал, оставив записку на холодильнике: «Мама на работе. Люблю тебя. Вечером поиграем». Вина грызёт меня всю дорогу в метро, но я глушу её. Сейчас не время для слабости.

На двадцать восьмом этаже меня встречают холод и тишина. Здесь ещё никого нет – ни секретарш, ни охраны, только приглушённый гул кондиционера и запах дорогого кофе, который доносится откуда-то из глубины коридора. Я иду к его кабинету, и каблуки стучат по паркету слишком громко, нарушая покой этого стерильного, ледяного мира.

Дверь приоткрыта. Я вижу его силуэт через щель: Дамиан стоит у окна, спиной ко мне, телефон прижат к уху, голос низкий, раздражённый. Он говорит по-английски, быстро, жёстко, и я различаю только отдельные слова: «контракт», «недопустимо», «вы понимаете последствия». Я останавливаюсь у порога, не решаясь войти. Ждать? Постучать? Прервать его разговор?

Он оборачивается, словно почувствовав моё присутствие, и наши глаза встречаются. Серый взгляд скользит по мне – медленно, оценивающе, от туфель до макушки, – и под этим взглядом по коже бегут мурашки. Я выбрала самое строгое, что было в шкафу: тёмно-синий костюм с закрытой блузкой, волосы убраны в строгий пучок, минимум макияжа. Я хотела выглядеть по-деловому. Незаметно. Как офисный планктон, который не привлекает внимания.

Но по его лицу видно: я ошиблась.

Он заканчивает разговор одним коротким словом, опускает телефон на стол и делает жест рукой: входи.

Я переступаю порог, и дверь за моей спиной закрывается с тихим щелчком, который звучит как лязг замка в камере.

– Ты опоздала, – говорит он ровно, глядя на часы на запястье. – На три минуты.

Я открываю рот, чтобы возразить – я пришла в шесть сорок пять, он сам назначил на семь, – но он останавливает меня жёстким взмахом руки.

– Я сказал: к семи. В семь ноль-ноль ты должна быть готова работать. Ты вошла в семь ноль три. Значит, опоздала. Штраф – десять тысяч. – Его тон не меняется, остаётся таким же холодным и деловым, словно он обсуждает финансовый отчёт, а не придирается к трём минутам.

Десять тысяч. За три минуты. Я сжимаю кулаки, но лицо остаётся спокойным. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как его слова задевают меня.

– Понятно, – говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. – Больше не повторится.

– Посмотрим. – Он обходит стол, садится в кресло и откидывается на спинку, скрестив руки на груди. – Теперь о работе. В восемь у меня важная встреча. Принеси двойной эспрессо без сахара. Там, у кофемашины, термометр – проверяй температуру. Шестьдесят пять градусов.

Я моргаю, не веря своим ушам. Шестьдесят пять градусов. Термометр.

– Вы серьёзно?

Его взгляд становится жёстче.

– Мне повторить?

Я качаю головой и разворачиваюсь, выходя из кабинета. Коридор всё ещё пуст, но в комнате для персонала горит свет. Я иду туда – кофемашина здесь, у окна, и рядом действительно лежит термометр, кухонный, электронный, в запечатанной упаковке.

Я стискиваю зубы, пытаясь не швырнуть этот чёртов термометр в стену, и включаю кофемашину. Двойной эспрессо. Я жду, пока он наливается, потом достаю термометр из упаковки и опускаю в чашку. Семьдесят восемь градусов. Слишком горячо. Я жду. Семьдесят. Шестьдесят восемь. Шестьдесят шесть. Шестьдесят пять.

Я несу кофе в его кабинет, стараясь не пролить ни капли, и ставлю чашку на его стол. Он поднимает взгляд от ноутбука, берёт чашку, делает глоток и морщится.

– Холодно, – говорит он и ставит чашку обратно. – Эспрессо должен быть горячим. Сделай ещё раз.

Я стою, глядя на него, и гнев вскипает внутри – такой яростный, что я боюсь открыть рот, потому что тогда выльется всё, что я думаю о нём. О его играх. О его садизме. Но я заставляю себя развернуться, взять чашку и выйти.

Второй раз. Я делаю кофе, жду, измеряю температуру. Шестьдесят пять. Иду обратно. Ставлю на стол.

Он пробует. Качает головой.

– Горько. Кофе передержан. Ещё раз.

Третий раз.

Четвёртый.

На пятый раз я стою посреди комнаты для персонала, сжимая термометр так сильно, что он чуть не трескается, и понимаю: дело не в кофе. Он просто издевается. Проверяет, когда я сломаюсь. Когда брошу эту чашку ему в лицо и скажу, что увольняюсь, плевать на неустойку, плевать на всё.

Но я не могу.

Десять миллионов. Тёма. Квартира.

Я делаю шестой кофе, измеряю температуру, иду обратно. На этот раз, когда ставлю чашку на стол, он делает глоток, коротко кивает и возвращается к ноутбуку.

– Сойдёт. Можешь идти готовиться к встрече. Распечатай отчёты, которые я отправил тебе на почту. Переплети. Разложи по папкам для каждого участника.

Я выхожу, чувствуя, как дрожат руки, и сажусь за свой новый стол – маленький, в углу приёмной, без окна, без личного пространства. Открываю почту и вижу сообщение от него. Десять файлов с отчётами. Я отправляю их на печать, и пока принтер шипит и плюётся бумагой, у меня есть минута, чтобы закрыть глаза и сделать глубокий вдох.

Он хочет видеть меня сломленной. Хочет, чтобы я сама ушла, сбежала, призналась в поражении. Но я не дам ему этого. Я пережила похороны матери, долги, бессонные ночи с младенцем на руках. Я выжила. И я выживу сейчас.

К восьми утра всё готово. Отчёты распечатаны, переплетены, разложены по папкам. Я несу их в переговорную, где уже собрались люди: трое мужчин в дорогих костюмах, одна женщина с каменным лицом. Дамиан сидит во главе стола, и когда я захожу, он даже не смотрит на меня, просто делает жест рукой: раздай.

Я раскладываю папки перед каждым, и один из мужчин – седой, лет шестидесяти, с умными глазами – смотрит на меня и улыбается.

– Спасибо… как вас?

– Ева Михайловна, – говорю я тихо, и Дамиан наконец поднимает взгляд. Наши глаза встречаются на секунду, и в его взгляде мелькает что-то похожее на предупреждение.

– Это моя новая помощница, Ева Михайловна. Если что-то понадобится, обращайтесь к ней.

Я сажусь в углу комнаты с ноутбуком, готовясь вести протокол. Встреча начинается, и я слушаю, записывая ключевые моменты. Они обсуждают крупную сделку – слияние двух компаний, инвестиции в новый проект, риски и прогнозы. Цифры мелькают в воздухе: миллиарды, проценты, доли рынка. Дамиан ведёт переговоры жёстко, уверенно, и я вижу, как люди напротив него напрягаются, пытаются найти слабые места в его аргументах.

Это он всегда умел. Чувствовать слабости людей, давить на болевые точки. Когда-то он использовал это, чтобы защищать меня. Теперь – чтобы уничтожать.

Седой мужчина откашливается и поднимает руку.

– Господин Волков, у меня есть вопрос по финансовой модели. – Он листает отчёт, хмурясь. – Здесь прогноз роста на пятнадцать процентов в первый год, но с учётом текущей экономической ситуации, нестабильности рынка и инфляции… как вы можете гарантировать такие показатели?

Дамиан открывает рот, чтобы ответить, но другой мужчина – молодой, нервный – перебивает:

– Да, и ещё. Если мы посмотрим на исторические данные аналогичных проектов, то увидим, что в первый год рост обычно не превышает восемь-десять процентов. Ваши цифры выглядят… оптимистично.

Тишина. Дамиан смотрит на него, потом на отчёт, и что-то промелькнуло в его глазах. Сомнение. Он не готов к такому вопросу и не ожидал, что кто-то будет копать так глубоко.

– Наши аналитики проработали этот прогноз, – говорит он, но в голосе нет той уверенности, что была минуту назад. – Мы учли все риски и…

– Но как именно? – Седой мужчина не отступает. – Можете показать расчёты? Какие факторы вы заложили в модель?

И тут я забываюсь.

Я не хотела вмешиваться. Я собиралась сидеть тихо, записывать, быть невидимой. Но цифры сходятся сами собой, и я вижу то, чего не видят они.

– Извините, – говорю я, и мой голос звучит слишком громко в наступившей тишине. Все поворачиваются ко мне, и Дамиан смотрит на меня с таким выражением лица, словно я только что плюнула ему в кофе. – Могу я кое-что добавить?

Седой мужчина поднимает бровь.

– Пожалуйста.

Я встаю, подхожу к доске в конце комнаты, беру маркер. Рука дрожит, но я заставляю себя сосредоточиться на цифрах, а не на взглядах.

– Прогноз в пятнадцать процентов действительно выглядит оптимистично, если смотреть только на макроэкономические показатели, – говорю я, записывая цифры на доске. – Но если мы добавим фактор сезонности и учтём, что целевая аудитория этого продукта – премиум-сегмент, который менее чувствителен к инфляции, то получим другую картину. – Рисую график, показывая, как растёт спрос в первые месяцы, затем стабилизируется. – Плюс, если вы посмотрите на данные по аналогичным запускам в Европе за последние три года, то увидите, что при правильной маркетинговой стратегии рост может достигать семнадцати процентов в первый год. Наши пятнадцать – это консервативный прогноз с заложенным буфером на непредвиденные обстоятельства.

Тишина.

Седой мужчина смотрит на доску, потом на меня, потом на Дамиана. Женщина рядом с ним наклоняется, что-то шепчет ему на ухо. Молодой нервный мужчина снова листает отчёт, сверяя мои слова с данными.

– Это… впечатляет, – наконец говорит седой. – Вы действительно проработали детали. Я убеждён.

Я киваю, ставлю маркер обратно и возвращаюсь на своё место в углу. Но когда прохожу мимо Дамиана, я чувствую его взгляд на себе – тяжёлый, пронзительный. В нём нет ни злости, ни презрения. Только что-то другое. Что-то вроде удивления. Может, даже восхищения.

Нет. Не может быть.

Встреча продолжается ещё час, и когда она заканчивается, все расходятся довольные, пожимая Дамиану руку, обещая связаться в ближайшее время. Седой мужчина останавливается у выхода, поворачивается ко мне.

– Госпожа Соколова, было приятно. Надеюсь, мы ещё встретимся. – Он протягивает мне руку, и я пожимаю её, чувствуя, как на меня снова направлен взгляд Дамиана.

Когда последний человек выходит, я собираю папки, пустые стаканы из-под воды, и готовлюсь тоже уйти, но его голос останавливает меня.

– Оставайся.

Два слова, но в них столько холода, что я замираю на месте. Дверь закрывается, и мы остаёмся одни в переговорной – он у стола, я у выхода – и между нами напряжение, словно перед взрывом.

– Что ты сейчас устроила? – Его голос тихий, но в нём слышится что-то опасное. Он встаёт, медленно обходит стол, приближается. – Ты решила блеснуть перед всеми?

– Я просто помогла, – говорю я, стараясь держать голос ровным. – Вы сами сказали, что встреча важная. Я не хотела, чтобы сделка сорвалась из-за…

– Из-за чего? – Он перебивает меня, и теперь между нами остаётся меньше метра. Пахнет его парфюмом, вижу, как у него на скулах ходят желваки. – Из-за того, что я не смог ответить на вопрос? Ты думала, мне нужна твоя помощь?

– Нет, я не…

– Ты забылась, Ева. – Он делает ещё шаг, и я вжимаюсь спиной в дверь. – Здесь ты не аналитик. Ты помощница. Делай свою работу и не лезь, когда тебя не спрашивают.

Я смотрю на него, и гнев, который я глушила весь день, вырывается наружу.

– Хотите, чтобы я молчала? Хотите меня сломать, унизить, превратить в пустое место? Хорошо. Я буду молчать. Буду делать, что скажете. Но безмозглой куклой я не стану. Я не такая. И вы это знаете.

Повисает тяжёлая тишина. Его глаза темнеют, и на мгновение мне кажется, что он сейчас ударит, сделает что-то, чтобы заставить меня замолчать. Но он просто стоит, глядя на меня, и в его взгляде столько противоречий, что я не могу во всём этом разобраться.

– Убирайся, – говорит он наконец, отворачиваясь. – Завтра будет сложнее. И если ты ещё раз забудешься, последствия будут серьёзнее, чем штраф.

Я разворачиваюсь, распахиваю дверь и выхожу, не оглядываясь. В коридоре уже полно людей – офис ожил, началось утро, и я иду мимо них, стараясь не показывать, как сильно дрожат ноги.

Он хотел видеть меня слабой.

Но он забыл, что сам научил меня быть сильной.

И теперь эта сила – единственное, что у меня осталось.

Глава 5

Я сижу за своим столом, уткнувшись в монитор, и пытаюсь сосредоточиться на бесконечных колонках цифр очередного отчёта. И тут слышу её смех. Звонкий, беззаботный, такой неуместный в этом холодном офисе, что я невольно поднимаю голову.

Она идёт по коридору, как будто это подиум на Неделе моды в Милане, а не обычный двадцать восьмой этаж бизнес-центра. Высокая, стройная, в белом пальто, которое, наверное, стоит как моя годовая зарплата, с сумкой Hermès на локте и волосами цвета спелой пшеницы, струящимися по плечам идеальными волнами. Кожа безупречная, макияж – произведение искусства, улыбка – ослепительная. Она смеётся, говоря что-то в телефон, и этот смех звучит так легко, так свободно, словно она никогда в жизни не знала тревог и забот.

На её фоне – в моём поношенном костюме, с кругами под глазами, которые я пыталась замаскировать дешёвым консилером – я чувствую себя серой мышью рядом с павлином.

Она проходит мимо моего стола, даже не замечая меня, и направляется прямо к кабинету Дамиана. Не стучит. Просто открывает дверь, как хозяйка, и голос, полный нежности, доносится оттуда:

– Дарлинг, я соскучилась!

Дарлинг. Я сжимаю ручку так сильно, что чуть не ломаю её.

Я не должна реагировать. Это не моё дело. Дамиан может встречаться с кем угодно – нас ничего не связывает, кроме этого чёртова контракта. Но почему-то комок подкатывает к горлу, а внутри всё сжимается так болезненно, что становится трудно дышать.

Я возвращаюсь к отчётам, стараясь не слышать голоса, доносящиеся из кабинета. Не слышать её смех, его низкие реплики, интонацию, которую я не могу разобрать, но которая звучит мягко, почти ласково.

Проходит минут десять, и дверь кабинета открывается. Она выходит – эта совершенная женщина – и направляется прямо ко мне. Останавливается у моего стола, оглядывает меня с ног до головы, и на её губах играет снисходительная улыбка.

– Милочка, – говорит она, словно обращаясь к прислуге. – Сделай нам чай, пожалуйста. Дамиан любит зелёный, без сахара, а мне – чёрный с лимоном и мёдом. Думаю, ты справишься?

Я смотрю на неё – она явно уверена, что я сейчас вскочу и побегу выполнять её приказ – и что-то внутри меня вскипает. Но я заставляю себя кивнуть.

– Конечно, – говорю я ровно, откладывая ручку. – Сейчас принесу.

Она улыбается шире, явно довольная, и возвращается в кабинет. Я встаю, иду в комнату для персонала и завариваю чай, стараясь не думать о том, как унизительно это звучало. «Милочка». Словно я не человек, а безликая секретарша, которая только и нужна, чтобы подносить им чай.

Когда я возвращаюсь с подносом, дверь кабинета открыта. Я вхожу, и от открывшегося передо мной вида замираю на пороге.

Она сидит на краю его стола, закинув ногу на ногу, и наклоняется к Дамиану так близко, что их лица почти соприкасаются. Её рука лежит на его плече, пальцы с идеальным маникюром слегка поглаживают ткань его костюма. Дамиан откинулся на спинку кресла, и выражение его лица… расслабленное. Почти довольное. Он смотрит на неё так, как когда-то смотрел на меня – с этой ленивой полуулыбкой, означающей: «Ты моя, и я знаю это».

Что-то острое и жгучее пронзает меня насквозь, и я понимаю, что это ревность. Чистая, ядовитая, иррациональная ревность, которой не должно быть, потому что у меня нет права ревновать его ни к кому. Но она есть. Разливается по венам, как огонь, и я ненавижу себя за это.

– Ваш чай, – говорю я, и голос звучит слишком громко, разрушая их уединение.

Дамиан поднимает голову, и наши глаза встречаются на секунду. В его взгляде мелькает насмешка – или торжество? Он выпрямляется, и она отодвигается, чтобы я могла поставить поднос на стол.

– Спасибо, милочка, – снова говорит она, беря свою чашку. – Можешь идти.

Но Дамиан поднимает руку, останавливая её.

– Оставайся, – говорит он ровно, обращаясь ко мне. – Мне нужно, чтобы ты составила график встреч на следующую неделю. Работай здесь.

Я моргаю, не понимая. Он хочет, чтобы я осталась? Здесь? Пока они…

– Дамиан, дорогой, может, она сделает это позже? – В её голосе появляются капризные нотки. – Мы же так редко видимся.

– Это важно, Карина, – отвечает он, не отрывая взгляда от меня. – Ева, садись за тот стол. – Он кивает на маленький столик в углу кабинета, где стоит ноутбук. – Я отправлю тебе файлы.

Я не могу отказаться. Не могу сказать, что это пытка, что я не хочу здесь находиться, видеть их вместе. Я просто иду к столику, сажусь, открываю ноутбук и жду, пока придёт письмо.

Дамиан делает пару кликов мышью – не глядя на экран, почти не отвлекаясь, – и письмо уходит. Карина недовольно фыркает, но не спорит. Возвращается к своему месту на краю стола, и они продолжают разговор, словно меня здесь нет.

– Так я говорила про Мальдивы, – начинает она, и голос снова становится медовым, игривым. – Я уже забронировала виллу на воде. Представляешь, две недели, только ты и я, никакой работы, никаких звонков. Рай на земле.

Мальдивы. Вилла на воде. Две недели наедине.

Я печатаю, не поднимая головы, но слова на экране плывут перед глазами. Я слышу каждое их слово, каждую интонацию, и это медленно разъедает меня изнутри.

– Звучит заманчиво, – отвечает Дамиан без энтузиазма, но не отказывается.

– Заманчиво? – Она смеётся, флиртуя. – Дарлинг, это будет незабываемо. Я уже купила новый купальник. Хочешь увидеть фото?

– Потом, – говорит он, и я слышу, как он пьёт чай. – Сейчас у меня работа.

– Ты всегда работаешь, – жалуется она, и слышится шорох ткани – придвигается ближе. – Иногда мне кажется, что ты любишь эту компанию больше, чем меня.

Он не отвечает, и тишина растягивается. Я продолжаю печатать, хотя пальцы дрожат так сильно, что несколько раз ошибаюсь и приходится стирать.

– Дамиан, – тише, интимнее. – Посмотри на меня.

Я не удерживаюсь и бросаю взгляд – и вижу, как она наклоняется к нему, как её губы касаются его в медленном, глубоком поцелуе. Рука скользит по его шее, пальцы зарываются в волосы, и она прижимается ближе, словно хочет слиться с ним воедино.

И Дамиан не отстраняется. Не останавливает её. Его рука лежит на её талии, и он отвечает на поцелуй – хотя и не так страстно, как она.

Но смотрит на меня. Поверх её плеча, сквозь идеально уложенные волосы, его серые глаза встречаются с моими, и в них читается вызов. Он проверяет меня. Хочет увидеть, как я отреагирую. Хочет, чтобы мне было больно.

Я опускаю взгляд обратно на экран и продолжаю печатать. Лицо невозмутимо, дыхание ровное – хотя внутри бушует ураган. Не доставлю ему такого удовольствия. Не дождётся.

Поцелуй заканчивается, и Карина отстраняется, явно довольная собой.

– Ты невыносим, – шепчет она, и в голосе слышится смех. – Но я люблю тебя за это.

Любит. Она любит его. И у неё есть право говорить это вслух, целовать его на глазах у всех, планировать с ним отпуск. А у меня… У меня нет ничего. Только воспоминания о том, как это было когда-то, и его нынешняя ненависть.

Они болтают ещё минут двадцать, и каждая минута тянется как час. Я заканчиваю график, но не ухожу, потому что он не велел. Просто сижу, глядя в экран, и слышу, как они смеются, как она строит планы, как он отвечает односложно, но не прогоняет её.

Наконец она встаёт, поправляя пальто.

– Мне пора, дорогой. Встреча с дизайнером через полчаса. Свадебное платье само себя не выберет. – Она наклоняется, целует его в щеку, и я замираю.

Свадебное платье.

Они собираются пожениться.

– Увидимся вечером? – спрашивает она, уже направляясь к двери.

– Возможно, – отвечает Дамиан, и она довольно кивает, бросает мне снисходительный взгляд и уходит. – Загляну ещё в дамскую, – добавляет она через плечо, уже в коридоре.

Дверь закрывается за ней, и тишина в кабинете становится оглушительной. Я сижу, не шевелясь, и жду, когда он скажет, что я могу идти. Но он молчит. Просто смотрит на меня, тяжело, изучающе, словно пытается разобраться в моих мыслях.

– Можешь идти, – наконец говорит он, и я встаю, закрывая ноутбук.

Но когда я уже у двери, он останавливает меня.

– Ева.

Я оборачиваюсь.

– Да?

– Она красивая, правда? – Говорит это так легко, словно спрашивает про погоду. – Умная, успешная, из хорошей семьи. Идеальная жена для человека моего положения.

Я не отвечаю, потому что не знаю, что он хочет услышать. Согласия? Ревности? Боли?

– Ты не поздравила меня, – продолжает он, откидываясь на спинку кресла. – С предстоящей свадьбой.

Комок встаёт в горле так плотно, что я едва могу дышать. Но я заставляю себя улыбнуться – холодно, отстранённо, так же, как он улыбался мне вчера.

– Поздравляю, – говорю я ровно. – Уверена, вы будете счастливы.

И выхожу, не дожидаясь ответа.

Я иду в туалет, потому что мне нужно умыться, привести себя в порядок, пока меня никто не увидел. Захожу в кабинку, закрываю дверь и опускаюсь на крышку унитаза, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Свадьба. Он женится. На ней. На этой идеальной, роскошной женщине, у которой нет с ним общего прошлого, нет боли, нет тайн. Которая не разбила ему сердце и не лгала. Которая смотрит на него, как на героя, а не на человека, способного уничтожить её одним словом.

Я сижу, зажимая рот, и слёзы текут по щекам, хотя я пытаюсь их сдержать. Я не могу плакать. Не здесь. Не сейчас. Не из-за него.

Дверь туалета открывается, я слышу чьи-то шаги – уверенные, размеренные. Я замираю, затаив дыхание, надеясь, что меня не заметят.

Когда я выхожу, чтобы умыться, вижу её у зеркала. Карина. Поправляет макияж, наносит блеск на губы, и когда наши глаза встречаются в отражении, она улыбается – но совсем не так, как в кабинете. Эта улыбка холодная, хищная.

– Ты ведь Ева? – говорит она, не оборачиваясь. – Дамиан упоминал тебя.

Я киваю, включая воду и ополаскивая руки.

– Да.

– Он сказал, что ты хорошо работаешь, – продолжает она, убирая блеск обратно в сумочку. – Что ты… старательная. – Она поворачивается ко мне, и улыбка исчезает. – Но знаешь, я кое-что заметила.

Я смотрю на неё, чувствуя, как сердце замирает.

– Что именно?

– То, как ты смотришь на него. – Голос становится тише, но от этого только опаснее. Она делает шаг вперёд, и теперь между нами меньше метра. – Я видела таких, как ты. Тихих, незаметных, которые думают, что если делать всё идеально, начальник обратит внимание. – Она наклоняет голову, изучая меня. – Не смотри на него так. Не надейся. Он на тебя не посмотрит. Для него ты – просто винтик в его компании. Понятно?

Её слова бьют по мне, как пощечины, и я чувствую, как щёки вспыхивают. Но я не отвожу взгляда.

– Я не…

– Не лги, – обрывает она меня, и взгляд зло вспыхивает. – Женская интуиция – штука мощная. Я чувствую, когда кто-то претендует на то, что принадлежит мне.

Я стою, глядя на неё, и понимаю, что она права. Я действительно смотрела на него. Не могла не смотреть. Потому что это Дамиан. Потому что когда-то он был всем для меня. И даже сейчас, когда он ненавидит меня, унижает, когда женится на другой, я не могу перестать видеть в нём того человека, которого любила.

– Понятно, – говорю я тихо, и она довольно кивает.

– Отлично. Рада, что мы поняли друг друга. – Она берёт свою сумку и уходит, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма.

Я стою у раковины, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, круги под глазами, дешёвая блузка, волосы, собранные в строгий пучок. Серая мышка. На её фоне я выгляжу именно так.

Но она не знает главного.

У неё есть кольцо на пальце и его улыбки. У неё есть планы на будущее и свадебное платье.

У меня – только наше общее прошлое и его ненависть.

И ребёнок, которого он никогда не увидит.

Глава 6

Часы показывают без десяти девять, когда я понимаю, что мы остались одни. Офис опустел около часа назад – люди разбежались по домам, спасаясь от надвигающейся грозы, которую синоптики обещали ещё утром. Но мне некуда спешить. Дамиан велел подготовить финансовые сводки по инвестиционному портфелю к понедельнику, и я знаю, что если не сделаю это сегодня, завтра мне просто не хватит времени. У меня выходные с Тёмой, и я не могу, не имею права потратить их на работу.

Поэтому я сижу за своим столом у входа в кабинет, уткнувшись в монитор, и пытаюсь игнорировать раскаты грома за окном. Небо за стеклом чернильно-чёрное, хотя ещё не поздно. Ветер швыряет капли дождя в панорамные окна так яростно, что кажется, будто кто-то кидает в них горсти мелкого гравия. Свет мигает уже третий раз за последние десять минут, и с каждым разом сердце у меня замирает.

Я боюсь грозы. Всегда боялась. Ещё с детства, с той ночи, когда молния ударила в дерево возле нашего дома, и я проснулась от грохота, такого оглушительного, что мне показалось, будто рушится мир. Мама тогда прибежала ко мне, обняла, сказала, что всё хорошо. Но страх остался. Он живёт где-то глубоко внутри и поднимает голову каждый раз, когда я слышу этот звук – низкий, раскатистый, полный угрозы.

Очередной удар грома, и я вздрагиваю и роняю ручку. Наклонившись за ней, замечаю, что свет в кабинете Дамиана всё ещё горит. Он тоже работает. Один, в своём холодном царстве стекла и хрома, и от этой мысли мне ещё страшнее.

Я возвращаюсь к отчётам, но не могу сосредоточиться. Цифры плывут перед глазами, а в голове крутится одна мысль: «Надо заканчивать. Надо уходить. Пока не началось что-то хуже».

И словно в ответ на мои мысли, свет мигает снова – один раз, второй – и гаснет.

Тьма обрушивается на меня так внезапно, что я замираю, не в силах сделать вдох. Монитор погас, кондиционер замолчал, и единственный звук – это шум дождя и моё бешено колотящееся сердце. Я сижу, вцепившись в край стола, и пытаюсь успокоиться, говоря себе, что это просто отключение электричества, что скоро включится резервный генератор, что всё будет хорошо.

Проходит десять секунд. Двадцать. Тридцать.

А потом свет возвращается – но не обычный, яркий и холодный. Включается аварийное освещение: приглушённые лампы в стенах коридора, дающие ровно столько света, чтобы не споткнуться. Офис погружается в полумрак, в котором все предметы приобретают размытые, почти призрачные очертания.

Я встаю, делаю шаг к выходу, и тут дверь кабинета Дамиана открывается. Он появляется на пороге – высокий силуэт, резкие линии лица. Лицо в полутьме не разглядеть, но я чувствую его взгляд на себе.

– Что случилось? – Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это.

– Отключение, – отвечает он коротко, доставая телефон. Экран вспыхивает, освещая его лицо снизу, делая черты ещё острее. – Похоже, грозой задело трансформатор. Резервный генератор покрывает только аварийное освещение и системы безопасности.

– А лифты? – спрашиваю я, и сердце сжимается от предчувствия.

Он набирает номер, подносит телефон к уху, ждёт. Через несколько секунд опускает руку.

– Не работают. Заблокированы до восстановления полного питания. – Он смотрит на меня, и я вижу, как его губы изгибаются в подобии усмешки. – Похоже, мы застряли здесь.

Застряли. Одни. На двадцать восьмом этаже. В грозу.

Я оборачиваюсь к окнам, и следующий удар грома, такой громкий, что стёкла дрожат, заставляет меня отступить на шаг. Дамиан замечает это – конечно, замечает, от него ничего не скроешь, – и делает шаг вперёд.

– Ты боишься, – говорит он. Не спрашивает – утверждает.

– Нет, – лгу я, но голос срывается на последнем слоге.

Он подходит ближе, и я понимаю: он слишком близко. В полумраке его фигура кажется ещё более массивной, подавляющей, и я хочу отступить, но спина уже упирается в стол.

– Ты всегда боялась гроз, – говорит он тихо, и в его голосе появляется мягкость, которую я не слышала давно. – Помнишь ту ночь в Сочи? Мы были в отеле, и началась гроза. Ты прижималась ко мне так крепко, что я едва мог дышать.

Я помню. Конечно, помню. Это было во время нашего медового месяца. Мы лежали в кровати, и за окном бушевала стихия, а я пряталась в его объятиях, и он гладил меня по волосам, шептал, что всё хорошо, что он со мной, что не даст меня в обиду.

Но это было в другой жизни. С другим человеком. Не с этим холодным, жестоким мужчиной, который стоит сейчас передо мной.

– Это было давно, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Многое изменилось.

– Да, – соглашается он, и усмешка исчезает с его лица. – Многое.

Он отворачивается, идёт к окну, и я выдыхаю – оказывается, всё это время не дышала. Он стоит, глядя на город внизу – огни небоскрёбов мерцают сквозь завесу дождя, улицы почти пусты, – и его силуэт в слабом свете выглядит почти меланхоличным.

– Дамиан, – начинаю я, не зная, что собираюсь сказать, но чувствуя, что нужно нарушить эту давящую тишину. – Мне нужно уйти. Мне нужно…

– Никуда ты не пойдёшь, – обрывает он меня, не оборачиваясь. – Лифты не работают, а двери на лестничные клетки заблокированы системой безопасности до восстановления питания. Ты останешься здесь, пока не включат электричество.

– А если не включат до утра?

– Тогда ты проведёшь ночь здесь. – Он наконец оборачивается, и его взгляд в полумраке непроницаем. – Со мной.

Эти два слова звучат как обещание и угроза одновременно, и по спине пробегают мурашки. Провести ночь с ним. Одни. В этом пустом, тёмном офисе. Слишком опасно, и причин хватит.

– У меня… у меня дела, – бормочу я, доставая телефон. Экран показывает, что сигнал слабый, но интернет есть. Я быстро набираю Ларисе Петровне, объясняю ситуацию – застряла на работе, электричество, раньше утра не выберусь, – и прошу побыть с Тёмой. Пауза. Потом три коротких сообщения: «Ладно», «Как он там у тебя всё?» и, через секунду, «Температура не поднялась снова?» Я отвечаю, что утром всё расскажу, и с облегчением блокирую экран, надеясь, что Дамиан не заметил моей паники.

Когда я опускаю телефон, он смотрит на меня с непроницаемым выражением.

– Дела, – повторяет он насмешливо. – Какие дела могут быть у тебя в пятницу вечером? Свидание?

Я не отвечаю, и он делает шаг вперёд.

– Или ты просто не хочешь оставаться рядом со мной? – Ещё один шаг. – Боишься, что не выдержишь?

– Я не боюсь вас, – говорю я, поднимая подбородок, и это почти правда. Почти.

– Нет? – Он останавливается в метре от меня, и в его глазах мелькают вызов и любопытство. – Тогда докажи. Останься. Поработаем вместе, раз уж судьба так распорядилась.

Он возвращается в свой кабинет, и я слышу, как он двигает стул, открывает ноутбук. Я стою в коридоре, сжимая телефон, и понимаю, что выбора нет. Я действительно не могу уйти. И единственное, что мне остаётся, – это пережить эту ночь, не сломавшись.

Я иду в кабинет, и он кивает на стул напротив своего стола.

– Садись. У меня есть работа для тебя.

Мы работаем в тишине, нарушаемой только стуком клавиш и раскатами грома. Свет от аварийных ламп смешивается со светом от наших экранов, создавая странную, почти сюрреалистичную атмосферу. Время тянется медленно, каждая минута кажется вечностью, напряжение между нами растёт, сгущается, становится почти осязаемым.

Проходит час. Другой. Дождь не стихает, и я начинаю привыкать к этому полумраку, к тишине, к тому, что он рядом.

– Ева. – Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Он смотрит на меня – взгляд стал мягче, человечнее. – Почему ты тогда сбежала, не дав мне шанса?

Я молчу, не зная, что ответить.

– Я… я пыталась объясниться, – говорю я наконец, и слова идут с трудом, словно через силу. – Но ты не хотел слушать. Ты уже всё решил. Уже вынес приговор.

– У меня были доказательства, – отвечает он жёстко, но в голосе слышится сомнение. – Фотографии. Свидетели.

– Фотографии всегда можно подделать, а свидетелей – купить. – Я встаю, больше не могу сидеть, и подхожу к окну. Дождь течёт по стеклу, размывая огни города. – Но ты не захотел разбираться. Ты просто поверил тому, что тебе показали, потому что… – Я замолкаю, не в силах произнести следующие слова.

– Потому что что? – Он встаёт тоже, подходит ближе. Его шаги тихие, но я слышу каждый.

– Потому что это было проще, – шепчу я. – Проще поверить, что я предала тебя. Выкинуть меня из своей жизни – и не разбираться.

Тишина. Я не оборачиваюсь, но он стоит прямо за мной. Так близко, что между нами, наверное, сантиметры.

– Ты не знаешь, о чём говоришь, – хрипло. – Ты не знаешь, каково это было. Увидеть тебя… с ним.

– Я не была с ним! – Я оборачиваюсь резко, и мы оказываемся лицом к лицу, так близко, что я чувствую тепло его тела, запах его парфюма, смешанный с чем-то ещё, чисто мужским. – Меня подставили. Кто-то очень постарался разрушить нас, и у них получилось. Потому что ты позволил.

Его челюсть сжимается, глаза темнеют, в них борются гнев, боль, отчаяние.

– Если бы это была правда… – начинает он, но я перебиваю.

– Это правда. Всегда была. Но ты не хотел её слышать. – Слёзы жгут глаза, но я не даю себе расплакаться. Не сейчас. Не перед ним. – И теперь уже неважно. Прошло пять лет. Ты женишься на другой. У тебя новая жизнь. А я… я просто хочу пережить этот контракт и исчезнуть из твоей жизни навсегда.

Он смотрит на меня долго, и я вижу, как что-то меняется в его лице. Стена, которую он построил между нами, даёт трещину, и на мгновение я вижу того Дамиана, которого любила. Того, для кого я была всем миром.

– Передай мне те документы, – говорит он внезапно, кивая на папку на столе. Голос напряжённый, словно он с трудом контролирует себя.

Я иду к столу, беру папку и протягиваю ему. Наши пальцы соприкасаются – его тёплые, мои холодные, – и в этот момент по мне пробегает электрический разряд, такой сильный, что я едва не роняю папку.

Он тоже это чувствует. Я вижу, как его глаза расширяются, как его дыхание тяжелеет. Папка падает на пол, листы разлетаются, но ни он, ни я не смотрим на них. Мы смотрим друг на друга, и воздух между нами наэлектризован так, что кажется, вот-вот вспыхнет пламя.

Он делает шаг вперёд, и я замираю. Его рука поднимается медленно, словно давая мне время отстраниться, и касается моей щеки. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но жжёт.

– Ева, – шепчет он, и в его голосе столько боли, что мне хочется плакать. – Что ты со мной делаешь?

Я не могу ответить, потому что не знаю. Я сама не понимаю, что происходит, почему моё сердце колотится так бешено, почему я хочу одновременно оттолкнуть его и прижаться ближе.

Он наклоняется, и его лицо так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Тёплое. Неровное. Я закрываю глаза, и весь мир сжимается до этого момента, до его близости, до предвкушения поцелуя, который может разрушить всё, что я так старательно строила эти пять лет.

Его губы почти касаются моих, когда…

Свет вспыхивает.

Яркий, белый, ослепительный. Кондиционер загудел, компьютеры запищали, и реальность обрушивается на нас, как ледяная вода.

Мы отшатываемся друг от друга так резко, словно нас ударило током. Дамиан отступает на шаг, потом ещё один, и проводит рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Я стою, прижав руку к груди, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть наружу.

– Я… мне нужно идти, – говорю я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен. – Лифты, наверное, уже работают.

Он не отвечает. Просто стоит, глядя в окно, спиной ко мне, и я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.

Я выхожу из кабинета, хватаю сумку и бегу к лифту. Нажимаю кнопку, жду, и когда двери открываются, бросаюсь внутрь, словно спасаясь от пожара.

Но пожар уже внутри меня.

Между нами не просто искра.

Между нами пожар, который сожжёт этот город дотла.

Глава 7

Телефон завибрировал в моей сумке так резко, словно пытался выбраться наружу. Я ещё не успела прийти в себя после того, что произошло в темноте – после его дыхания на моей коже, после слов, которые мы не договорили, после того момента, когда всё сжалось до расстояния между нашими губами.

Свет вернулся. Дамиан отступил. Я вышла из кабинета и теперь стояла у лифта, не в силах заставить себя нажать кнопку, – и тут телефон.

Я выудила его из сумки, не глядя на экран. Но когда увидела имя на дисплее – «Лариса Петровна» – сердце ухнуло с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.

Лариса Петровна почти никогда не звонила. Писала коротко, по делу. Звонок в такое время не предвещал ничего хорошего.

Я ответила, прижимая телефон к уху так крепко, что заболело ухо.

– Ева Михайловна, простите, что так поздно, – голос соседки дрожал, слова сыпались скороговоркой, и я сразу поняла: случилось что-то плохое. – Тёма упал. Я не знаю, как это… он полез на стул, хотел достать игрушку с полки, я буквально на секунду отвернулась…

Мир вокруг меня стал ватным. Звуки приглушились. Я видела, как из кабинета выходит Дамиан, как что-то говорит, но не слышала ни слова.

– Что с ним? – мой голос прозвучал чужим, резким. – Лариса Петровна, что с мальчиком?

– Он ударился головой о край стола. Я приложила лёд, но у него шишка, и он плачет, не останавливается. И ещё… жар снова поднялся. Тридцать восемь и пять, опять. Видно, не долечились, а тут ещё этот удар. Ева Михайловна, я вызвала скорую. Они уже едут.

Скорая.

Это слово пробило всё – весь мой профессиональный лоск, всю выдержку, все стены, которые я возводила между собой и паникой.

– Я сейчас буду, – я уже хватала сумку. – Тридцать минут. Максимум сорок.

– Ева Михайловна, я так виновата…

– Потом, – я оборвала её, потому что если бы продолжила слушать, то сорвалась бы в крик. – Я уже еду.

Я убрала телефон и рванула к лифту. Руки тряслись так сильно, что я едва удержала ремень сумки.

– Стой.

Услышав холодный голос Дамиана, я замерла.

Я обернулась. Он стоял в дверях кабинета, скрестив руки на груди. Лицо непроницаемое. Только глаза – серые, острые – смотрели с тем самым выражением, которое я ненавидела больше всего. Контроль. Власть.

– Отчёт не закончен, – сказал он ровно. – Ты собираешься уйти, не доделав работу?

Я уставилась на него, не веря собственным ушам. Отчёт? Он сейчас говорит мне про чёртов отчёт?

– Дамиан, я не могу сейчас…

– Ты подписала контракт, – он сделал шаг вперёд, и я увидела, как напряглась его челюсть. – С огромной неустойкой за невыполнение обязательств. Ты помнишь?

Внутри меня что-то лопнуло.

– К чёрту твой отчёт! – я закричала – впервые за все эти недели, за все унижения и холодные взгляды я позволила себе сорваться. – К чёрту твой контракт! И к чёрту тебя, Дамиан!

Он замер. Глаза расширились – на долю секунды, но я заметила.

– Мне плевать на неустойку, – я шагнула к лифту, чувствуя, как внутри всё горит. – Подавай в суд. Забирай все мои деньги. Мне всё равно. Но я ухожу. Прямо сейчас.

Я снова надавила кнопку вызова.

– Ева.

Стал тише. Мягче.

Я обернулась против своей воли. Дамиан шагнул ближе – медленно, осторожно, словно я была раненым зверем, готовым броситься в атаку или бежать.

– Что случилось? – он смотрел на меня внимательно, изучающе. И я увидела это – то, что пугало больше всего. Беспокойство. Настоящее, не наигранное.

– Ничего, – я отвернулась, сжимая ремень сумки до боли в пальцах.

– Не ври мне.

– Племянник, – я выдавила из себя. – Мой племянник. Он ударился. Его везут в больницу.

Дамиан молчал, глядя на меня так, словно видел насквозь. Челюсть напряглась. Пальцы сжались в кулаки.

– Племянник, – повторил он медленно. – Ты так переживаешь из-за племянника?

– Тебя это не устраивает? – я вскинула подбородок, хотя внутри всё сжималось от страха. Он не верил. Конечно, не верил. Дамиан Волков видел людей насквозь. Это было его оружие.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд – долгих, бесконечных. Потом резко развернулся и выдернул ключи от машины из ящика стола.

– Я отвезу тебя.

– Что?

– В такую погоду такси прождёшь полчаса, – он уже шёл к двери, подхватывая пиджак. – Идём.

Паника хлынула – острая, холодная.

– Нет. Спасибо, но не надо. Я сама…

– Ева, – он остановился у двери и обернулся. Взгляд жёсткий, не терпящий возражений. – Или ты едешь со мной, или объясняешь, в чём дело.

Ловушка. Он загнал меня в ловушку.

Если откажусь – заподозрит, что я что-то скрываю. Если соглашусь… Господи, если он увидит Тёму…

Но времени не было.

– Хорошо, – я прошла мимо него, не глядя в глаза. – Только быстро.

Мы спустились в подземный паркинг молча. Каблуки стучали по бетону – резко, отрывисто, как отсчёт времени. Он шёл рядом – и от этого было невыносимо. Дамиан не задавал вопросов, но я знала: анализирует каждый мой жест, каждый вздох.

Его машина – чёрный «Мерседес» – мигнула фарами. Я села на пассажирское сиденье, даже не дожидаясь, пока он откроет дверь. Пристегнулась дрожащими пальцами.

– Адрес, – сказал он, заводя двигатель.

Я продиктовала – быстро, сбивчиво. Он кивнул и выехал из паркинга с такой скоростью, что меня вдавило в сиденье.

Город за окном превратился в размытые огни. Дамиан вёл машину жёстко, уверенно, виртуозно лавируя между рядами. Дождь барабанил по лобовому стеклу. Дворники мелькали в безумном ритме.

Я сжимала телефон в руках, каждую секунду борясь с желанием позвонить Ларисе Петровне снова. Узнать, как он. Приехала ли скорая. Плачет ли ещё.

Тёма. Мой маленький Тёма.

Я закрыла глаза, пытаясь отогнать образы – его испуганное лицо, слёзы, шишка на лбу. Он такой хрупкий. Такой маленький.

– Как его зовут?

Я вздрогнула.

– Что?

– Твоего племянника, – он не отрывал глаз от дороги, но напряжение в плечах выдавало его. – Как его зовут?

– Тёма, – я выпалила прежде, чем успела подумать.

Ошибка. Глупая, непростительная ошибка.

Бровь дёрнулась. Пальцы сжались на руле.

– Тёма, – повторил он тихо. Слишком тихо.

Я отвернулась к окну, холодный пот выступил на спине. Господи, почему я назвала настоящее имя? Надо было соврать. Придумать что-то.

– Сколько ему лет? – продолжал он, и в голосе появились стальные нотки.

– Дамиан, пожалуйста, – я сглотнула, сжимая телефон до боли. – Не сейчас.

– Сколько?

– Четыре, – я закрыла глаза. – Ему четыре года.

Тишина. Долгая. Тяжёлая.

Я не смотрела на него, но чувствовала – он считает. Отматывает время назад. Четыре года. Чуть больше, если учесть беременность.

Пять лет назад мы развелись.

– Ева, – тихо, опасно. – Посмотри на меня.

– Нет.

– Посмотри. На. Меня.

Я обернулась. Наши взгляды встретились – на секунду, но этого хватило. В его глазах плескалось что-то тёмное, яростное. Подозрение. И под ним – страх. Тот самый страх, который я видела только однажды, в день, когда мы расстались.

– Он твой, – не вопрос. Утверждение.

– Дамиан…

– Он твой сын.

Я не ответила. Не смогла. Горло сжалось так, что невозможно было вздохнуть.

Он снова развернулся к дороге. Костяшки пальцев побелели на руле. Скорость увеличилась. Машина летела по ночному городу, как выпущенная из лука стрела.

– Четыре года, – сквозь зубы.

Снова молчание. Мышцы шеи окаменели. Желвак дёрнулся на скуле.

Он считал. Пытался понять.

И не мог.

Потому что цифры не сходились. Если я родила через год после развода, значит, забеременела через три месяца. От другого мужчины. Быстро. Слишком быстро для женщины, которая клялась, что любит только его.

Я видела, как эта мысль впивалась в него.

– Значит, ты действительно… – он не договорил. Стиснул зубы так сильно, что я услышала скрежет.

– Не надо, – прошептала я. – Прошу тебя, не сейчас.

Мы свернули на мою улицу. Старый район, серые панельные дома, облупившаяся краска на подъездах. Полная противоположность миру Дамиана.

Он припарковался у первого подъезда, резко дернув ручник.

– Который подъезд? – голос ледяной.

– Не важно, – я расстегнула ремень, хватая сумку. – Я дальше сама.

– Ева.

– Спасибо за помощь, – я открыла дверь, и внутри всё дрожало. – Я пойду.

Я выскочила из машины, не оборачиваясь. Шаги гулко отдавались в тишине. Дождь моментально промочил блузку, но мне было всё равно.

– Стой!

Властный, требовательный – я замерла в трёх шагах от подъезда.

Обернулась. Дамиан вышел из машины. Стоял под дождём, не обращая внимания на воду, стекающую по лицу, по пиджаку.

– Не смей идти за мной, – я сказала тихо, но твёрдо. – Если осталось хоть что-то от того, что было между нами – не ходи туда. Пожалуйста.

Он смотрел на меня долго. Изучающе. Словно пытался прочитать ответ на все вопросы.

Потом медленно кивнул.

– Иди, – хрипло. – Но это ещё далеко не конец разговора, Ева.

Я развернулась и побежала к подъезду. Вбежала внутрь, не оборачиваясь. Метнулась к своей двери – спотыкаясь, задыхаясь.

Ключи. Где ключи?

Я рылась в сумке дрожащими руками, когда дверь распахнулась.

Лариса Петровна – заплаканная, бледная – стояла на пороге.

– Ева Михайловна, простите меня, я…

Я пролетела мимо неё в комнату.

Тёма сидел на диване, закутанный в плед. Лицо красное, мокрое от слёз. На лбу – багровая шишка, к которой был приложен пакет со льдом. Глаза – огромные, серые, как у отца – смотрели на меня потерянно.

– Мама, – выдохнул он, и губы задрожали.

Я упала на колени перед ним, обнимая так крепко, как только могла.

– Я здесь, малыш, – прошептала я в его волосы, и слёзы текли по лицу сами собой. – Мама здесь. Всё хорошо. Всё будет хорошо.

За окном взревел двигатель. Я знала: это Дамиан уезжает.

Но я также знала – это не конец. Его сдержанность сегодня была опаснее, чем любой его гнев. Потому что если бы он поднялся сюда. Если бы увидел Тёму – эти серые глаза, эту копию себя самого…

Мне был бы конец.

И время, чтобы придумать, как ему всё объяснить, стремительно таяло.

Глава 8

Тёма был тёплым. Слишком тёплым.

Я прижимала его к себе, зарывшись лицом в его волосы, и ощущала жар от его маленького тела. Он обнимал меня за шею, всхлипывая, и каждый всхлип отдавался болью – острой, почти физической.

– Мам, мне больно, – прошептал он, уткнувшись мокрым от слёз лицом мне в шею.

– Я знаю, солнышко, – я отстранилась, взяв его лицо в ладони. Лоб горел. Шишка выглядела ужасно – багровая, размером с перепелиное яйцо. – Покажи маме, где болит.

Он ткнул пальцем в лоб, сморщившись.

– Здесь. И голова кружится.

Паника снова поднялась волной, но я заставила себя дышать ровно. Лариса Петровна стояла в дверях кухни, комкая в руках полотенце. Лицо красное, глаза опухшие.

– Скорая приезжала, – заговорила она быстро, судорожно. – Врач осмотрел его. Сказал, что сотрясения нет, но нужно следить. Если будет рвота или он потеряет сознание – сразу в больницу. И температуру сбивать. Я дала ему нурофен двадцать минут назад.

Я кивнула, не отрывая взгляда от Тёмы. Осматривала его лицо – бледное, измученное. Глаза – огромные серые глаза, такие же, как у…

Нет. Не сейчас.

– Хорошо, Лариса Петровна, – я повернулась к ней, стараясь говорить спокойно. – Вы можете идти. Я сама побуду с ним.

– Ева Михайловна, я так виновата, – её голос дрогнул. – Если бы я не отвернулась…

– Лариса Петровна, – я встала, подходя к ней. Положила руку ей на плечо. – Дети падают. Это неизбежно. Вы всё сделали правильно – вызвали скорую, приложили лёд. Спасибо вам. Правда.

Она кивнула, всхлипнув, и наконец ушла. Дверь за ней тихо щёлкнула – и мы остались с Тёмой вдвоём.

Я вернулась к дивану, опускаясь рядом с ним. Обняла снова – аккуратно, стараясь не причинить боль.

– Мам, – он уткнулся мне в плечо, дыхание становилось ровнее. – А кто тот дядя в большой чёрной машине?

Грудь сдавило.

– Какой дядя? – я отстранилась, глядя на него.

– Ну, который привёз тебя, – Тёма поднял на меня глаза. – Я смотрел в окно, когда ты бежала к подъезду. Там была большая-пребольшая машина. И дядя в ней сидел. Он тебя ждал?

Господи.

Он видел. Мой сын видел Дамиана.

– Это… коллега, – я заставила себя улыбнуться, разглаживая его волосы. – С работы. Он просто подвёз меня, потому что было поздно.

– А почему ты не пригласила его в гости? – Тёма нахмурился, и на мгновение я увидела в нём Дамиана – то же выражение, когда он пытался что-то понять. – Бабушка говорила, что гостей надо приглашать.

– Он спешил, – я сглотнула. – Ладно, хватит вопросов. Тебе нужно отдыхать.

Я уложила его, натянув одеяло до подбородка. Поцеловала в лоб – горячий, влажный. Тёма закрыл глаза, и через несколько минут его дыхание стало глубоким, ровным.