Со мной (не)безопасно. Книга 2

Пролог

Темно. Настолько, что я не могу разглядеть свои руки.

Тихо. Глубокая тишина давит, но время от времени нарушается вознёй крыс, пробегающих за массивной дверью этой темницы.

Но вся эта обстановка не вызывает во мне ужаса или дискомфорта. Я была здесь много раз. Мне не нужно даже видеть, чтобы понять, где нахожусь. Затхлый запах сырости, витающий в пространстве, настолько въелся в память, что стал маяком в этой камере моральных пыток. Он освещает мои воспоминания об этом месте, полные отвращения.

Помню здесь всё до мелочей. В верхнем углу у потолка находится вентиляция, слабо пропускающая свет в течение дня через тонкие щели. Ночью, в полной темноте, здесь не каждый выдержит. Но я справилась — потому что не имею права сдаться. На мне лежала ответственность за жизнь близких людей. Страх за них дал мне силы пережить то время. И сейчас, находясь здесь, я больше его не чувствую.

Дэниэль Брукс научил меня не бояться. Благодаря ему я смогла принять суровую реальность: потерянные три года в этом гиблом месте. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Я хотела забыть, вычеркнуть. Не понимала, что смогу продолжить жить, только смирившись.

В итоге ни секунда моего присутствия в этих стенах не вызывает дрожи по всему телу, как раньше. Мой пульс стабилен. Если этот сукин сын думает, что сможет вызвать хоть одну эмоцию, которая осчастливит его эго, — он ошибается.

Трудности и испытания закалили меня. Сделали стальной принцессой в этой Богом забытой темнице.

Не могу точно сказать, как давно очнулась. Полный мрак не даёт воспринимать течение времени.

Мои мысли нарушает звук открывающейся двери — двери в мир, который стал для меня личным адом три года назад.

— Ну что, пташка, пора на волю. — В камеру входит темноволосый мужчина с недалёким взглядом, хромая. Он не скрывает сарказма, подчёркивая его злой усмешкой.

Это Буст. Самый ненавистный мне подчинённый Гальяно.

Наслаждаться болью других людей — его любимое хобби. Карло набирает псов, подобных себе, с такой же гнилой душой. Если у них вообще есть душа.

— В этом особняке воля есть только в камере. — Безразлично бросаю я.

— Расскажи эту шутку Карло, он оценит. — Отвечает громила, фыркнув от смеха.

Буст смеётся не над моими словами. Он видит, что я не сопротивляюсь. Его забавляет моя безысходность.

Я уверенно встаю и подхожу к нему, протягивая руки для наручников. Прекрасно помню этот ритуал. Мне льстит, что Буст помнит его так же хорошо. Тяжело забыть, как когда-то, не обращая внимания на его превосходство в физической силе, я кидалась на него с кулаками. Вгрызалась зубами в его грязные руки, которыми он пытался сделать мне больно. Каждый раз по пути наверх сопротивлялась до последнего. Но теперь я спокойна. Тогда во мне срабатывал инстинкт самосохранения — сейчас мне плевать.

Я доверяю Дэниэлю. Он вытащит меня отсюда.

— Мне нравится твоя покладистость. — Довольный тон Буста выдаёт его уверенность в том, что он рулит ситуацией.

— Хватит болтать, веди меня к нему.

— А я думал, мы за три года стали почти родственниками. Ты совсем по мне не скучала?

Вопрос зависает в воздухе на мгновение. Буст сканирует меня взглядом, пытается прочитать моё состояние. Видит непоколебимость — и небрежно хватает меня за руку. До боли сжимает и выводит в сырой коридор.

Внешность обманчива. Если за визуальной мерзостью подвала скрывается покой, то за антуражем верхних этажей скрывается насилие, избиения и психически больные люди. Они считают себя королями, которым всё позволено. Но за их дозволенностью стоит человек, имеющий собственную империю.

***

Не прошло и десяти минут, как мы заходим в кабинет. Буст швыряет меня к стулу, стоящему посередине комнаты. За массивным дубовым столом сидит виновник торжества.

Карло Гальяно восседает в огромном кресле, как на троне, делая затяжку из курительной трубки. Его презренный взгляд подчиняет молчанием. Седые волосы, уложенные гелем и зачёсанные назад, крупный перстень на указательном пальце — всё подчёркивает его власть. Такие нелюди считают, что все, кто на их территории, находятся у них в повиновении. Прошлая Джессика тоже так думала. Но теперь я уже не та напуганная девушка, о которую можно вытирать ноги.

— Джессика, дочка, присаживайся. Не стесняйся. — Раздаётся глубокий низкий голос с капелькой наигранной заботы.

Я продолжаю стоять, не принимая приглашения. Не дожидаясь моих действий, тяжёлые руки Буста ложатся мне на плечи и грубо заставляют сесть на ненавистный стул. Хотя этот предмет мебели был единственным, кто меня поддерживал из года в год в этом кабинете.

— Буст, не стоит вести себя так грубо с девушкой. Оставь нас наедине. — Карло умеет красиво говорить, но от его лепета у меня режет слух.

Я знаю: за его сладкими речами, наполненными заботой и сопереживанием, стоит грёбаный психопат, играющий чужими жизнями.

— Для чего меня снова держат здесь? — Перехожу к делу. — Твоего сына я проводила в могилу, как ты хотел. Что ещё тебе от меня понадобилось?

Карло мрачнеет при упоминании о Рокко. Медленно поднимается с кресла и опирается на стол ладонями. Как кинжал, пронзает меня убийственным, кровожадным взглядом.

— Если ты до сих пор не поняла, объясню. Если бы я захотел, ты была бы сейчас дома. Если бы опять же я захотел, ты была бы уже в могиле. Ты и Дэниэль — пешки в моей игре, которыми управляю только я.

Я громко смеюсь.

Если бы мне кто-нибудь сказал, что спустя несколько лет после того, что я пережила в этих стенах, я буду смеяться в лицо этому манипулятору, — никогда бы не поверила. Раньше такое поведение было для меня равносильно смеху в лицо смерти.

Моя реакция злит Гальяно. Он медленно подходит ко мне, как хищник к жертве. Хватает за шею и постепенно сдавливает пальцы. Но, несмотря на давление, я могу говорить.

— Ты недооценил Дэниэля. Пора признать: тебе не удалось нас прогнуть под себя. Твоя игра сработала иначе — мы стали сильнее. — Своими словами я злю его ещё сильнее.

Мгновенно боль сменяется нехваткой кислорода. В глазах темнеет, но Карло в итоге ослабляет хватку. Откашлявшись, я продолжаю улыбаться ему. Он наклоняется ко мне — и тошнота подкатывает к горлу. Запах табака в дуэте с его мерзким лицом вызывает соответствующую реакцию.

— Я уверен, что ты поменяешь своё мнение. — Выплёвывает каждое слово и отпускает меня. — Буст! — Он отходит обратно к столу.

В комнате снова два человека, которых я ненавижу каждой клеточкой души.

Буст ставит передо мной столик с экраном. Я не смотрю в его сторону, но ощущаю его удовлетворение от происходящего.

— Нажми «плей», пташка. Босс снял фильмец в реальном времени — всё для тебя.

Моя решимость и смелость дают трещину. Руки дрожат. Я должна знать, что там — и в тот же момент боюсь увидеть. Трясущейся рукой включаю видео.

Запись онлайн.

Дэниэль подвешен на цепях за руки к потолку. На фоне — заброшенное помещение. Его голова опущена, подбородок касается груди. Гематомы на теле кричат об избиении.

Чувствую, как снова начинаю погружаться на дно. Неопределённость, страх, тревога. Это как потерять связь с внешним миром и замкнуться в собственной боли.

Почему это случилось именно с нами? Что будет дальше? Наша судьба снова зависла на волоске.

Глава 1

Дэниэль Брукс

Акт любви в своём единстве вечен, если мы ставим чужую жизнь выше своей.

***

Всё внутри меня сжимается в тугую пружину. Имя, которое произносит Джессика, запускает цепную реакцию — нейроны в моей голове вспыхивают один за другим, выстраивая пугающую картину. Стена моего непонимания рушится под их натиском, и я чувствую, как реальность бьёт под дых.

Как такое вообще возможно?

Мысль о том, что она могла оказаться в том доме, выбивает почву из-под ног. А уж провести там несколько лет… Я даже не позволяю себе додумать эту фразу до конца. Злость поднимается изнутри, горячая и неконтролируемая, накрывает с головой, и мне кажется, что ещё секунда — и я разнесу всё вокруг. В последнее время это чувство стало моим постоянным спутником, но сейчас оно особенно невыносимо. Степень моего негодования сносит все барьеры, сталкиваясь лоб в лоб с последними крупицами сдержанности.

Он обрёк её не просто на страдания. Он подарил ей мучительное существование — медленное угасание в четырёх стенах. Осознание этого натягивает мою душу до предела, истончая, как струну, которая вот-вот лопнет. Никак не получается притупить эту остроту. Хочется бросить всё к чёрту. Мчаться до этого проклятого дома. Найти того, кто посмел посягнуть на её жизнь. И не оставить ему ни единого шанса.

Теперь всё сходится. Панические атаки. Её переезд из Велангора в Польшу. Имя, которое подтверждает все, что говорит Джессика.

— Он лично прилетел к тебе? — её голос срывается, глаза расширяются от ужаса, который приносит раскрытая правда. — Каким образом ты с ним связан, что он покинул свой дом?

Она смотрит на меня так, будто я — единственный ключ к разгадке её кошмара. Но я сам увяз в этом по горло.

Шквал вопросов накрывает меня с головой. Но я не готов отвечать. Не сейчас. Слова застревают в горле колючим комком.

Меня волнует другое. Почему она вообще имеет к нему отношение?

Они не должны были не то, что пересечься — даже слышать друг о друге. Допускать мысль о Карло Гальяно в своей голове — уже смертельно опасно. Как будто прикасаешься к оголённому проводу и ждёшь разряда.

Я бы отдал всё, чтобы она никогда не ощутила и доли тех эмоций, что терзают её сейчас. Но в нашем случае желания не имеют значения. Реальность оказалась безжалостнее. Мне страшно узнать, что она пережила в том доме. В этом могильнике для чужих жизней, где каждый миллиметр пола, стен и потолка пропитан криками сломленных душ.

— Он в Велангоре безвылазно уже много лет. — Стараюсь, чтобы голос звучал бесстрастно, но где-то в глубине грудной клетки уже разрастается ледяной ком.

Мысль за мыслью тонет в отрицании.

— Не может быть. — Джессика делает шаг назад, будто пытается увеличить расстояние между нами и этой правдой. Спина ударяется о стену, и она вжимается в неё, словно ищет опору в холодной поверхности. — Я видела его каждый божий день. Мы не были здесь. Велангор не настолько большой город, чтобы несколько часов лететь на самолёте из одной окраины в другую.

Она смотрит в пустоту перед собой. Медленно, будто силы покидают её тело, сползает по стене на колени. Ладонь запутывается в волосах, пальцы сдавливают пряди так сильно, что костяшки белеют. Губы сжаты в тонкую линию — она сдерживает крик, я это вижу. Он рвётся наружу, но она не позволяет ему вырваться.

— Одна из схем Костяного, — говорю я, поворачиваясь к шкафу. Прижимаюсь лбом к кулаку, упираюсь в гладкую поверхность. Зубы сжаты так сильно, что челюсть отдаёт тупой болью. — Если за тобой следят, это чтобы сбить всех с координат.

Я закрываю глаза и пытаюсь собрать мысли воедино. Но они разбегаются, как ртуть.

— Ничего не понимаю. Какое ему дело до тебя? — мой голос звучит глухо. Я направляю всю свою волю в одну точку, пытаясь удержать разум на плаву. — У него нет детей. Откуда тогда взялся Рокко?

— Почему ты называешь его Костяным? — её голос дрожит, но в нём проскальзывает любопытство, которое пробивается даже сквозь страх.

— Это его прозвище. — Я наконец отрываю лоб от кулака и выпрямляюсь, но не оборачиваюсь. — Карло Гальяно его никто не называет. У меня поэтому не возникает сомнений, что мы говорим об одном человеке. Лишь узкий круг лиц знает его настоящее имя. Теперь понятно, почему Стив не смог найти тебя.

— Дэниэль. — Она произносит моё имя, и в нём звучит немое осознание. Я слышу, как она срывается с места. Шаги приближаются, и через секунду я чувствую её присутствие за своей спиной. — Ладно я, но ты. Что такому, как он, нужно от тебя?

Она берёт себя в руки. Я слышу это по голосу — паника притупляется, уступая место чему-то более твёрдому. Она ищет спасение от всего этого бредового стечения обстоятельств.

Одна из явных черт Джессики — самопожертвование. Даже сейчас она ставит себя на второе место. Вопреки всему, что пережила. Вопреки всему, что я только что узнал.

Исходя из того, где она находилась, напрашивается только одна мысль. От неё по моей коже пробегает леденящее ощущение. Женщин в том доме за людей не считают. Они там — вещь. Расходный материал. И то, что я наблюдал за Джессикой последнее время… каждый её вздрагивающий взгляд, каждую напряжённую линию плеч, каждую внезапную тишину в разговоре… Мои самые страшные опасения находят одно за другим подтверждение.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в глаза — так честнее. Или более жестоко? Я уже перестал понимать разницу.

— Я работаю на него, — говорю прямо, и каждое слово отдаётся горечью на языке. — И, видимо, ему докладывают о твоём местоположении. Он явно, как и я, думал, что ты сейчас в больнице. Поэтому и заявился сюда.

Мёртвая усмешка скользит по моим губам. Холодная, лишённая веселья. Я чувствую её кожей — как растягиваются уголки рта, но глаза остаются пустыми.

— За столько лет это впервые.

Гальяно хотел показать серьёзность своих предостережений. Приехать лично, чтобы я понял: границ для него не существует. Но он просчитался.

Десятью минутами ранее.

Оперативно закончив все дела на сегодня в офисе, я собираюсь вернуться к Джессике в больницу. Мысль о ней не отпускает меня ни на минуту — я то и дело прокручиваю в голове наш разговор, её глаза, её голос. Надо убедиться, что с ней всё в порядке.

Спускаюсь на первый этаж и иду сразу на выход. Шаги отдаются эхом в пустом холле, и я уже мысленно прикидываю маршрут до больницы, как вдруг всё внутри меня обрывается.

То, что я вижу, заставляет перечеркнуть планы одним движением.

У стойки ассистента меня ждёт Карло Гальяно. Собственной персоной. В компании двух верных охранников, которые застыли по бокам, как каменные изваяния. Как всегда, он строит из себя самого безобидного человека на планете перед моим работником. Улыбается. Уголки губ приподняты в добродушной маске, но глаза — холодные, цепкие — сканируют пространство.

— Извините, но мистер Брукс не принимает никого. Его рабочий день на сегодня закончен, — вежливо объясняет ассистентка. Она напряжённо улыбается тому, кто даже взгляда в её сторону не заслуживает. Я вижу, как её пальцы нервно сжимают край блузки под столом.

— Просто позвоните ему и передайте мне телефон. — Голос Гальяно звучит мягко, почти ласково. Он стоит впритык к ней, нависая над стойкой, будто гипнотизируя. — Он не заставит меня долго ждать.

Я вижу, как девушка тянется к телефону, не в силах сопротивляться его вежливо преподнесённому приказу. Внутри меня закипает глухое раздражение.

— Чем обязан? — подхожу к ним, не тратя время на приветствия. Сразу к делу.

Ему здесь быть несвойственно. В первый раз за всё время Карло Гальяно переступает порог моего офиса. Я знаю, что он не покидает стен своего дома — в этом нет необходимости. Все сделки проходят под контролем его людей, которые боятся попасть под его гнев больше, чем смерти. Ему достаточно руководить дистанционно и давать указания тем, кто исполняет их беспрекословно.

— Дэниэль, мальчик мой! — Он приветствует меня с приторным радушием, словно мы старые друзья, которые не виделись вечность. — Видимо, ты заработался и не вписал в список планов нашу встречу на сегодня.

И снова игра на публику. Я чувствую, как желваки ходят на моих скулах.

— Поднимемся в мой кабинет, — игнорирую его выдуманный сценарий и перевожу взгляд на охранников. — В офисе безопасно. Подождите в машине.

Я обращаюсь к ним — единственным, кому Гальяно доверяет свою безопасность за стенами особняка. Они не двигаются, ожидая команды хозяина. Но я знаю, что он кивнёт. Потому что здесь мои правила. И он это только что признал, явившись на мою территорию.

— Идите. Нужно уважать хозяина места, где находитесь, — бросает он в своей вечной манере, отправляя своих псов гулять, и проходит следом за мной.

Мы направляемся к лифту. Из-за спины доносится размеренный стук — его шаги вперемешку с цоканьем трости об пол. Каждый удар отдаётся где-то в позвоночнике. Меня напрягает сам факт его появления здесь. Гальяно не делает ни одного шага просто так — каждый жест просчитан, каждое слово взвешено. И я знаю: наш разговор мне, как минимум, не понравится.

Двери лифта закрываются с тихим щелчком, и в ту же секунду его прогнившая аура словно расползается по замкнутому пространству, пытаясь надавить, показать превосходство. Немое противостояние повисает в воздухе. А затем лицо добродушного старика меняется — маска спадает, обнажая истину. Его довольная ухмылка режет без слов: у него свой план.

Единственное, что меня успокаивает, — Джессика в больнице. В безопасности.

Переступив порог кабинета, я предлагаю ему кофе. Он отказывается сразу, даже не дав мне договорить. И правильно. Он прекрасно понимает: я один из тех, кто с удовольствием налил бы ему яду.

— Как работа? — спрашивает он, изучая пространство ленивым, собственническим взглядом. Опускается на диван, опираясь на трость, словно король, который снизошёл до визита к вассалу.

— Говори, зачем пришёл. У меня мало времени. — Я остаюсь на месте, прислонившись к краю стола. Скрещиваю руки на груди, но чувствую, как напряжены плечи.

Его появление не сулит ничего хорошего. Я готовлюсь к подножке. Вопрос только в том, откуда она последует.

— Торопишься к Джессике? — он наклоняет голову, и в голосе проскальзывает притворное беспокойство, которое выдаёт его с головой. — Как её здоровье?

Информирован. Как всегда. Мой взгляд устремляется на него, острый, готовый перейти к силе слова. Но то, что он произносит следом, заставляет меня замереть и пересчитать тактику. Как вести себя с ним, чтобы не навредить тому, что уже запущено?

— Дэниэль, я тебе ни раз говорил, — продолжает он, победно улыбаясь. Расслабленно держит трость перед собой, покачивая ею, будто дирижёрской палочкой. — Не нужно видеть во мне только злодея. Я всё понимаю. Поэтому не против ваших отношений.

В груди что-то холодно сжимается. Он знает. Знал всё это время.

— Но? — выдыхаю я, не разжимая зубов.

— Вот что мне нравится в тебе больше всего, — он усмехается, и его глаза сверкают ледяным торжеством, — так это стратегическое мышление. Ты уже знаешь мой ответ, но всё равно спрашиваешь.

Короткие аплодисменты разрезают тишину кабинета. Звук ладонь о ладонь — глухой, издевательский. Он смеётся надо мной.

— Озвучь, — заставляю его перейти к главному. Голос звучит ровно, хотя внутри всё вибрирует от напряжения.

— Мне не нравится, как ты оттягиваешь дела, которые я передаю под твою ответственность. — Он больше не улыбается. Лицо становится жёстким, черты заостряются. — Я не приемлю отказов, Дэниэль.

Грозный взгляд впивается в меня. Ладони сжимают ручку трости так, что костяшки белеют. Секундное недовольство — и оно вновь сменяется лживым умиротворением, будто он переключает тумблер внутри себя.

— Предлагаю сделку. — Он делает паузу, смакуя момент. — Я даю вам спокойно строить свою жизнь, если это не будет мешать нашей работе. А ты будешь вести себя более ответственно и исполнительно к моим задачам.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу только собственное дыхание.

— Иначе, как дал вам свободу, так и заберу её. — Продолжает он.

Выражение его лица олицетворяет саму тьму. Брови сведены в низкий, угрожающий штрих. Голос — холодный, беспощадный, лишённый намёка на ту маску добряка, которую он носил минуту назад. Его взгляд не оставляет шанса на спасение. Вот его истинная натура. Без прикрас. Без фильтров.

— Очередная манипуляция, — бросаю ему прямо в лицо, игнорируя угрозы.

— Мне важен результат, — роняет он сухо и поднимается с дивана. Трость упирается в пол с глухим стуком. Он направляется к двери. — Дэниэль? — Останавливается у самого порога, стоя ко мне спиной. Я вижу, как напряжены его плечи под тканью пиджака. — Не забудь про сделку. — Голос сочится ледяным спокойствием. — Сроки перенеслись. На подготовку у тебя пара недель.

Гальяно медленно поворачивает голову, и я вижу его ненавистный профиль.

— Следующий наш разговор может закончиться не моим благословением, а скорбью к той, которую ты не сможешь уберечь от меня.

Тишина. Я слышу, как стучит кровь в висках.

— Любовь без правил только в кино. — Он усмехается, и в этой усмешке — приговор. — В нашем случае правила устанавливаю я.

Дверь закрывается. Щелчок замка отдаётся где-то в груди, и я остаюсь один в наступившей тишине, сжимая край стола так, что дерево начинает скрипеть под пальцами.

***

Некоторое время мы с Джессикой остаёмся в кабинете.

Она сидит на диване, поджав под себя ноги, и рассказывает. Делится со мной подробностями прошедших трёх лет. С каждым её словом внутри меня затягивается тугой узел. Я с трудом удерживаю себя на месте, чтобы не поступить опрометчиво, не загубить всё, к чему так долго пробирался.

Мы приходим к единому мнению. Медленно, но верно, собирая осколки этой мозаики: мы всего лишь пешки в чужой игре. Вместе попали под его прицел, но по разным причинам. Я чувствую это кожей — здесь есть подтекст, который ускользает от нас. Что-то, что Гальяно держит в рукаве. Что-то, что связывает нас крепче, чем мы можем себе представить.

— Я был почти каждый день в том доме, — говорю я, и слова выходят отрешенными. — Ни разу за столько лет даже не заподозрил, что ты там.

Собственный укор вины попадает прямо в цель. Острым ножом под ребро.

— Не понимаю, как такое может быть.

Какие тайны скрывает дом Гальяно? Сколько ещё скелетов в его шкафах, которые я даже не удосужился открыть?

— Я была либо в своей комнате, — её голос звучит ровно, но я слышу, как она подбирает слова, словно переступает через битое стекло, — либо в подвале. Либо с Рокки. Либо на уроках перевоспитания от Буста.

Я замечаю, как она напрягается на знакомом мне имени. Буквально на секунду — но я вижу.

— Буст? — переспрашиваю, и внутри уже закипает что-то тёмное. — Я только слышал о нём.

— Значит, тебе повезло не видеть его рожу.

В моей голове уже щёлкает переключатель. Этот тип вспомнит и прочувствует на себе каждую секунду, что делал с ней. Каждое мгновение. Я устрою ему шоу.

Я сижу рядом с Джессикой, смотрю перед собой невидящим взглядом. В голове уже выстраивается план — холодный, просчитанный, безжалостный. Я найду его. И тогда посмотрим, кто кого перевоспитывает.

Джессика вдруг перемещается ближе и медленно, будто спрашивая разрешения, кладёт голову мне на колени. Это движение — такое доверчивое, такое уязвимое — выбивает меня из колеи. Я замираю на секунду, а потом моя рука сама опускается ей на волосы. Прикосновение лёгкое, почти невесомое.

— После проживания в том доме, — её голос тихий, с хрипотцой, — я иногда боюсь своих мыслей. Во мне никогда не было столько ненависти к людям, как к тем, с кем пересекалась там.

В её голосе отражается растерянность. Чистая, неприкрытая. Она не знает, как с этим жить.

Я смотрю в одну точку перед собой, и её слова отдаются внутри тяжёлым эхом. Трудно понять её истинное отношение сейчас. Ко всему. Такие, как Гальяно, не заслуживают жить. Но отбирать чужие жизни — это противоречит всем законам. И человеческим, и божеским. Ненависть очерняет нас. Она заставляет находить в себе пороки, на которые невозможно закрыть глаза, оставаясь самим собой.

Нужно впустить в своё сердце эту темноту. Иначе ты сойдёшь с ума от личного осуждения, разрываясь между тем, кем был, и тем, кем стал.

Побывав там, ты никогда не останешься на сто процентов человечным. Бесследно ничего не проходит.

Я провожу пальцами по её волосам, чувствуя, как она медленно выдыхает, расслабляясь под моим прикосновением. И в этот момент я понимаю: я готов принять эту темноту. Ради неё. Впустить её в своё сердце, позволить ей стать частью меня.

Даже если это будет стоить мне всего.

— Он умеет превращать жизнь людей в ад, — говорю я, и голос звучит чужим. — И менять их мировоззрение. Потом ты сам боишься того, о чём думаешь.

Нельзя допустить, чтобы из-за образа жизни таких, как он, Джессика ощущала вину. Это может погубить в ней ту человеческую сторону, которая не рассеялась вопреки годам, проведённым в том доме. Она выжила и осталась собой — я вижу это в каждом её жесте, в каждом взгляде. И я не позволю этой тьме забрать её теперь, когда она выбралась.

— Почему ты с ним связался? — она поднимает на меня глаза, полные тревоги. В них плещется страх вперемешку с чем-то тёплым, что она ещё пытается удержать.

Её взгляд оголяет мою суть. Заставляет вспомнить, кем я стал. Какие задания от Костяного я выполняю. Сколько раз я переступал через себя, через собственную совесть, потому что выбора не было. Я не нахожу в себе силы признаться именно сейчас. Хватит с нас сегодня новостей. Ей и так досталось.

— Были причины. — Я провожу пальцами по её щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Но я разберусь со всем и расскажу тебе. Пока опасно знать подробности.

Она хочет возразить, я вижу это по тому, как напрягаются её губы, но я продолжаю:

— Нужно быть начеку. Поэтому мы едем ко мне. Стив нас скроет. Я буду уверен, что тебе ничего не угрожает, если ты будешь рядом. Не только на работе.

— А отец? Матильда? — в её голосе проскальзывает беспокойство, но не страх. Она уже принимает мои слова как данность.

— Твой отец знает, что ответственность за тебя теперь на мне. — Я закрываю глаза и опускаю голову, чтобы наши лбы соприкоснулись. Тепло её кожи отдаётся где-то в груди тёплым разрядом. — У нас был разговор в больнице.

Я чувствую, как внутри закипает что-то, едва сдерживаемое. С трудом удаётся унять возникшее желание уничтожить каждого, кто является причиной хотя бы одной её слезы. Хотя бы одной капли её печали.

— Ты не представляешь, что за мысли у меня сейчас, — выдыхаю я. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не поехать к Костяному. Сейчас же.

Джессика привстаёт и садится рядом. Её ладонь ложится на моё лицо — тёплая, живая. Этот жест разбивает что-то внутри меня, пробивает брешь в броне.

— А ты представляешь, как страшны мои догадки о том, как ты оказался связан с ним? — произносит она тихо, и я вижу, как её губы кривятся в гримасе отвращения. — За столько лет я многое повидала в тех стенах.

Глупо отрицать: мы оба не можем спокойно воспринимать происходящее. Слишком много правды обрушилось на нас за один день. Слишком много слоёв правды содрано с судьбы.

Но самое важное — я вижу в её взгляде отсутствие осуждения. Она не отворачивается. Не обвиняет. Она просто смотрит на меня и ждёт. Верит.

И я верю. Верю, что, когда она узнает правду, она сможет принять меня таким, каким я стал. Именно в ней я найду спасение своей человечности из той бездны, в которой до сих пор нахожусь. Её руки станут моим якорем. Её голос — моим маяком.

— Я всё расскажу, — шепчу я, касаясь губами её лба. — Но не сегодня. Обещаю, ты всё узнаешь. А сейчас давай просто уедем отсюда.

***

Мы не сразу едем ко мне. Сначала заезжаем за вещами в дом Морель — на первое время. Я не знаю, сколько нам придётся скрываться, но лучше быть готовым ко всему.

Пока Джессика собирается, я стою у окна и прокручиваю в голове схемы. Сколько ещё человек мне нужно привлечь к наблюдению? Кого подключить, чтобы сеть была непроницаемой? Зная Костяного, стоит задействовать всё и всех для её безопасности. Он не прощает. Не забывает. И если он решит, что наша сделка потеряла ценность…

Под прикрытием IT-системы нахождение в моей квартире не будет попадать в его поле зрения. Стив клонирует сигнал, исказит геопозицию. На всякий случай. Я не доверяю Гальяно. Ни на йоту. Хотя он и заявил о своём благословении на наш союз с Джессикой, верить ему я не намерен. Его слова — та же удавка, только с бархатной подкладкой.

Мысли текут вязко, одна за другой. Та, которую я хотел заставить страдать из-за предательства, оказалась в беспощадных условиях. Там, где видишь и слышишь то, что ломает психику людей. Где каждый день — битва за собственную человечность. И она собственноручно пошла на это. Чтобы обезопасить мою жизнь. А я даже не знал.

В такой хрупкой девушке — стальной характер. Но сталь тоже может покрыться трещинами. Нахождение у Гальяно не может не оставить на ней отпечаток. Она надломлена — я вижу это в том, как она иногда замирает, как её взгляд становится пустым, как она вздрагивает от резких звуков. Но не признаётся в этом. Не позволяет себе слабости.

Я должен создать для неё условия, в которых она сможет дышать полной грудью. Где нет повода даже подумать о плохом.

— Ты чего застыл? — голос Джессики вырывает меня из омута размышлений. Она стоит передо мной с чемоданом, и я замечаю, как на мгновение её губы трогает лёгкая улыбка. — Разговариваю будто сама с собой.

— Размышляю, — отвечаю я, отворачиваясь от окна.

— О чём? — настороженность вспыхивает в её глазах мгновенно. Беззаботность улетучивается, будто её и не было.

— Всё о том же. О том, что вокруг происходит.

Она делает шаг ко мне и прижимается вплотную. Щекой упирается мне в грудь, и я чувствую, как её дыхание выравнивается — медленно, будто она настраивает себя на мой ритм.

— У меня теперь единственное желание, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Жить спокойно. И не бояться.

Моя рука ложится ей на спину, притягивая ближе. Вдыхаю запах её волос — свежий, с нотками ванили и чего-то родного, до боли знакомого.

— Иначе не может быть, — отвечаю я. — Даже если надо будет, я пожертвую всем ради этого.

Она молчит несколько секунд, а когда поднимает голову, в её глазах стоит влажная дымка.

— Я была уверена, что моё прибытие туда сможет обезопасить твою жизнь, — её голос дрожит, но она держится. — Сейчас понимаю, что всё это было иллюзией.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно. Она пошла в ад ради меня. И теперь я должен сделать всё, чтобы вытащить её оттуда — даже если для этого придётся сжечь этот ад дотла.

***

Мы прощаемся с Матильдой у порога. Она стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так странно, что это не может не вызвать вопросов. Взгляд холодный, оценивающий — будто я не человек, а экспонат в музее ужасов. До нашего расставания Матильда относилась ко мне по-родственному. Поэтому трудно не заметить перемену. Она словно видит меня впервые — и то, что она разглядела, ей категорически не нравится.

Когда мы подходим к машине, я не выдерживаю:

— Что с Матильдой?

Джессика поворачивается ко мне, и на её губах расцветает лёгкая улыбка. Она пожимает плечами с такой беззаботностью, будто мы обсуждаем погоду.

— Она уже давно живёт с мыслью, что ты мочишь людей.

Она смеётся. Искренне, легко — так, будто это всего лишь нелепая шутка, а не смертельный приговор в глазах общества. Я застываю на мгновение, переваривая услышанное.

— С чего она взяла?

— Услышала твой разговор по телефону, — бросает Джессика и беззаботно опускается на пассажирское сиденье, поправляя ремень безопасности.

Я смотрю на неё через открытую дверь и чувствую, как внутри разливается странное тепло. Она знает. И ей всё равно. Она принимает это как данность. Как часть меня, которую нельзя отделить. Словно мы обсуждаем мою привычку не закрывать тюбик зубной пасты, а не то, что мои руки по локоть в крови.

Я не ошибся в ней. Она примет меня таким, какой я есть. Уже принимает. Нам комфортно друг с другом — без тайн, без недомолвок, без страха быть осуждёнными. Мы оба понимаем: криминал в нашей жизни уже давно стал обыденностью. Как утренний кофе. Как шум дождя за окном.

Это лучший исход, который мог быть. И я не перестану благодарить судьбу за то, что много лет назад она подарила мне такого человека, как Джессика Морель.

Я обхожу машину, сажусь за руль и завожу двигатель. Мотор рычит, вплетаясь в ритм города за окном. Мы выезжаем со знакомой улицы, и я бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида — на дом, где Матильда всё ещё стоит на пороге, провожая нас тяжёлым взглядом.

Ну, а сейчас мы идём в новую жизнь. На фоне окружающего нас краха. И, может быть, именно в этом хаосе мы и найдём то, что искали всё это время.

***

Лифт проносится вверх по этажам, и я впервые за столько лет чувствую, как внутри разливается спокойствие. Оно приходит не от осознания, что мы в безопасности. Не от того, что я контролирую ситуацию. Всё дело лишь в присутствии этой женщины на пороге моей квартиры. Она стоит рядом, и мир перестаёт вращаться с бешеной скоростью.

Как только мы подходим к входной двери, Джессика вдруг разворачивается ко мне лицом, загораживая путь. В её глазах загорается ребяческий задор — странный, почти неуместный после всех новостей, которые обрушились на нас сегодня. Но именно это меня и цепляет.

— До моего отъезда, — начинает она, и в голосе проскальзывают игривые нотки, — ты говорил, что представляешь, как я открываю дверь своим ключом в твою квартиру.

Она помнит. Она хранила этот ключ и эти фантазии всё то время, что нас не было друг у друга.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Я семьянин до мозга костей. Всегда видел в первых рядах своих желаний будущую семью. Дом. Уют. Человека, который ждёт вечером. Все, что я делал, всегда было направлено на создание прочной основы — фундамента, на котором можно построить жизнь. А в момент нашего расставания все это было перечёркнуто. Я решил для себя, что никогда не испытаю того, о чём мечтал. Похоронил эти мечты глубоко внутри, засыпав сверху работой и цинизмом.

Но сейчас, после её слов, я возвращаюсь к той версии Дэниэля Брукса, для которого ещё не всё потеряно. Той версии, которая верила, что счастье возможно.

Джессика вставляет ключ в замок. Раздаётся щелчок — короткий, но какой-то судьбоносный. Меня трогает до глубины души, что он до сих пор у неё.

— Планировала операцию в лице маньяка-преследователя, — бросает она через плечо, и в её голосе звенит смех. — Пробиралась бы к тебе в квартиру и любовалась тобой со стороны.

Я узнаю этот сюжет. Один из тех, что она вычитывала в своих бесконечных книгах.

— Твоя любовь к книгам вечна, — усмехаюсь я. — Пойдём.

Моя ладонь ложится на её поясницу — лёгкое, собственническое прикосновение. Мы вместе переступаем порог квартиры. Этот шаг, который мы делаем, запоздал на годы. Он должен был произойти задолго до всего этого кошмара. Но меня не может не радовать, что это всё же происходит. С нами.

Я ставлю чемодан на пол и на мгновение замираю. Прежде чем позволить себе окунуться в новую обстановку, нужно решить один важный вопрос. Пока всё не улажено, на первом месте будут вещи, которые заставляют постоянно оглядываться по сторонам. Паранойя — цена выживания в мире Гальяно.

— Мне нужно сделать звонок, — говорю я и ухожу в кабинет, оставляя Джессику одну.

Она уже проходит в другие комнаты, рассматривая мелочи, которым в прошлый её визит не уделила должного внимания. Я слышу, как её пальцы скользят по поверхностям, как она задерживается у книжных полок, и этот звук — самый успокаивающий за сегодняшний вечер.

Я набираю по видео звонку Стиву. Когда рассказываю ему, как всё обстоит на самом деле, он замолкает на несколько секунд. Я вижу, как его лицо вытягивается, как он переваривает информацию. Он в не меньшем шоке, чем я.

— Твою мать, Дэн, — выдыхает он наконец. — Ты хоть понимаешь, во что ввязался несколько лет назад?

— Понимаю. – Отвечаю, зажимая переносицу пальцами.

Мы решаем отложить план действий до утра. Дать себе время всё обдумать, разложить по полочкам, не принимать решений на эмоциях.

Я отключаюсь и какое-то время сижу в тишине, позволив мыслям взять верх. Они кружатся в голове, сталкиваются, переплетаются, и я пытаюсь найти то, что упустил. Работая на Костяного, я привык просчитывать ходы наперёд. Но сейчас чувствую себя слепым котёнком.

Ублюдок Гальяно. Мы слишком мало о тебе знаем. Ладно я — я согласился на его работу почти сразу, сам сделал этот выбор. Но Джессика? Она изначально ни при чём. Она не должна была оказаться в этой мясорубке.

Либо дело действительно в Рокко. Либо есть то, что мы ещё не знаем. Но тогда возникает вопрос: откуда Рокко знал о ней? Если он был заперт в том доме, по её словам, — как он вообще мог быть связующим звеном?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Но кое-что я знаю точно: я докопаюсь до правды. Чего бы мне это ни стоило.

До меня доносится лёгкий стук, а следом — голос Джессики:

— Ты ещё занят?

Она спрашивает, даже не выглядывая из-за приоткрытой двери. Стоит где-то на пороге, будто не решаясь нарушить моё пространство. Будто ей всё ещё нужно разрешение, чтобы войти.

Я откладываю все размышления на потом. Встаю, подхожу к двери и распахиваю её настежь. Она поднимает на меня глаза — в них мелькает лёгкое удивление.

— Ты дома, — говорю я, и мой голос звучит легко. — Тебе не нужно стучаться и бояться меня отвлечь.

— Отлично, — выдыхает она, и её скромность испаряется в ту же секунду. Она переступает порог с новой уверенностью, проходит в кабинет и, добравшись до стола, по-хозяйски разглядывает всё, что на нём стоит.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается знакомое тепло. Передо мной материализуется Джессика Морель — беспощадная копия моей личной тирании. Без неё я неполноценен. Она завладела моим сердцем намертво. И владеет по сей день. Я люблю её любой — с тенями страхов и паутиной опасений, что душат её уверенность и смелость. Я устраню всё, что мешает ей быть собой. Каждый камень на её пути. Каждого, кто посмеет бросить тень на её покой.

Как же мне было невыносимо без тебя после нашего разрыва. Он стал апокалипсисом, стёршим все краски. Все мои старания спрятать истинные чувства за внутренний барьер не давали результата. Сколько бы я ни пытался убедить себя, что всё прошло, — из года в год, из месяца в месяц, — ты оставалась где-то под кожей. Тлела тихим огнём, который я не мог погасить.

Под руку Джессике попадается рамка с фотографией. Она берёт её, и я вижу, как её взгляд смягчается. На снимке — я и моя мать. Я после выигрыша на математической олимпиаде, с медалью на груди. Мама пришла на вручение — в длинном голубом платье, с распущенными чёрными, как уголь, волосами. Этот контраст всегда заставлял окружающих оборачиваться ей вслед. А на фото — момент, когда я, в тёмно-синей форме частной школы, с трофеем в руках, подбегаю к ней. Она обнимает меня, и в её улыбке — чистая гордость. Она смотрит в камеру и светится.

— Здесь она в точности такая, какой я её помню, — произносит Джессика, и тёплая улыбка озаряет её лицо. Она переводит взгляд на меня. — Главные вещи на своём месте.

Я прохожу с другой стороны стола и, достав из шкафчика под внутренним тайником, вынимаю другую рамку. Ещё одно воспоминание. Не менее важное. Чёрт возьми, возможно, самое важное.

— Не все на своём месте, — говорю я тихо. Ставлю перед ней вторую фотографию. — Вот теперь всё.

Джессика опускает взгляд. И я вижу, как её дыхание на мгновение замирает.

На снимке — мы. Сидим за столом в ресторане в Англии. Наша первая встреча. На ней — бирюзовое платье, длинные волосы заплетены в косу. Она улыбается смущённо, чуть наклонив голову, а я обнимаю её за плечи, прижимая к себе. Здесь мы ещё не знаем, что нас ждёт. Не знаем, сколько боли и разлуки впереди. Но в этот момент — мы счастливы. По-настоящему.

Я смотрю, как она проводит пальцем по стеклу, очерчивая наши силуэты.

Тогда я ещё не предполагал, что между нами будет такая крепкая связь. В тот день я видел неуверенную девочку, которая боялась сказать слово против и нуждалась в защите. Ей тогда было тринадцать, мне — восемнадцать. Я и подумать не мог, что эта хрупкая фигурка в бирюзовом платье станет центром моей вселенной.

— Эта фотография — ужас, — притворно возмущается она, но я вижу, как её губы дрожат в попытке сдержать улыбку. — Здесь отлично получился только ты и стол.

Я не могу не заметить блеск радости в её глазах от одного лишь напоминания о том дне. Он всё ещё живёт в ней — тот самый тёплый июньский вечер в Англии, когда наши судьбы впервые переплелись.

— Мы можем сделать ещё фотографии, — отвечаю я, — но эта будет стоять здесь.

— Странно, что ты после нашего расставания не выкинул её.

Я смотрю на неё, и на моих губах появляется лёгкая усмешка.

— Ты тоже не выбросила ключи.

Джессика замирает на мгновение, а потом её лицо озаряет понимание. Она поднимает на меня взгляд, и в нём — та самая непоколебимая уверенность, которая всегда меня в ней восхищала.

— Если бы я выбросила ключи, это значило бы, что я вычёркиваю тебя из своей жизни. — Она делает паузу, и я чувствую, как каждое слово ложится на весы нашей общей истории. — Но если бы у меня сейчас был такой же выбор, я бы поступила так же.

Джессика напоминает о том дне, когда бросила меня. О том дне, который я прокручивал в голове тысячи раз, пытаясь найти оправдание, понять причину. Но сейчас это больше не задевает мою рану. Она полностью затянулась — в тот самый миг, когда я узнал правду. Остались лишь воспоминания о том, кем я могу стать без нее. И о том, как может рухнуть мир, если я потеряю её снова.

Чтобы не дать воли болезненным эмоциям, которые вот-вот вырвутся наружу, я сокращаю расстояние между нами. Притягиваю её за талию к себе — резко, жадно, не оставляя пространства для сомнений. И обрываю наш разговор яростным, всепоглощающим поцелуем.

Джессика отвечает с той же свирепой страстью. В этом поцелуе — вся наша злость на того, кто посмел влезть в настройки нашей судьбы, перетасовывая их по своей прихоти. Мы обмениваемся друг с другом желанием решить всё как можно скорее. Нам больше не нужны слова. Мы читаем друг друга в одном лишь взгляде, в одном касании. Наше дыхание сбивается, рвётся в клочья. Кислород ускользает из лёгких, но мне всё равно. Мне нужен только воздух, которым дышит она.

Джессика сдаётся первой. Она разрывает поцелуй и, тяжело дыша, упирается лбом мне в грудь.

— Как ты меня тонко чувствуешь, — выдыхает она, и её голос звучит глухо, приглушённо. — Мне это было необходимо.

Я прижимаю её к себе сильнее, чувствуя, как она расслабляется в кольце моих рук.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорю я, утыкаясь носом в её макушку. — Постельный режим не отменяется твоим побегом из больницы.

Она молчит несколько секунд, а потом поднимает голову. В её взгляде — тень, которой не было минуту назад. Что-то тяжёлое, что она держала в себе всё это время.

— Кстати, по поводу больницы. — Она сглатывает, и я вижу, как напрягаются её плечи. — Я тебе не всё рассказала. Последние минуты перед падением.

Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет места сомнениям.

— Раймон расстегнул ремень на гонке.

Секунда. Две. Мои лёгкие перестают наполняться воздухом.

— Как это — расстегнул? — Мой голос звучит низко, почти шипяще. Я чувствую, как от возникшей ярости кровь вскипает в жилах, обжигая всё внутри, словно кислота. Каждая клетка тела требует действия. Требует крови.

Я найду тебя, Раймон. Где бы ты ни прятался. Ты ответишь за каждую секунду её падения. За каждый миг. Я сотру тебя с лица земли так, что даже Гальяно не найдёт твоих следов.

Глава 2

Джессика Морель

Жестокая судьба — это вердикт, который не подлежит пересмотру. Может, в следующей жизни у нас всё будет иначе.

***

Пятнадцать лет назад. Англия.

Мы не успеваем все вместе сесть за стол в ресторане, как отец с Робертом выходят на улицу — срочный звонок, который не может ждать. Дверь за ними закрывается, и я остаюсь с его сыном наедине.

Нас не представили друг другу. Я даже не знаю его имени.

Судя по внешности, парень старше меня на несколько лет. Короткие темные волосы, серо-голубые глаза — в каждой черте лица читается мужественность в квадрате. Одет он не так серьёзно, как выглядит: белая футболка, синие джинсы. Сидит в расслабленной позе, облокотившись на спинку стула, одну руку вытянув на стол. Рельеф мышц говорит о долгих часах в спортзале — каждый контур прорисован, даже сквозь свободную ткань футболки.

Парень без имени молчит. Смотрит на меня изучающе, и я не могу отрицать, что чувствую себя некомфортно под его взглядом. Будто на уроке в школе, боюсь неверно ответить у доски. Он едва улыбается, но так и не начинает говорить. Мне становится до ужаса неловко.

Я судорожно сжимаю пальцы, сминая подол бирюзового платья. Ткань мнётся под моими пальцами, но я не могу остановиться — это единственное, что меня сейчас удерживает от того, чтобы провалиться сквозь землю.

Трудно не понять, почему он так выглядит. Словно ничто не может вывести его из равновесия. Богатая семья, статус — все блага у него с рождения. Он родился под счастливой звездой, пока я всё ещё учусь не спотыкаться на ровном месте.

— Не против, если буду звать тебя Джесси? — его глубокий голос нарушает наше молчание, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Да, конечно. Как тебе удобно.

— Меня можешь называть тоже как удобно.

Он смеётся. Коротко, но искренне. А я так и не решаюсь спросить имя. Реакция на мои слова сбивает меня с толку — я не понимаю, что именно его рассмешило. Хочется уточнить, но язык прилипает к нёбу.

— Я не знаю твоего имени, — наконец выдавливаю я, но не выдерживаю прямого взгляда. Опускаю глаза на столовые приборы, делая вид, что внимательно их рассматриваю. Серебро тускло поблёскивает в свете ламп, но я не вижу ничего, кроме собственного отражения в ложке.

— Хм. — Его смех затихает. — Ты шутишь или правда не знаешь, как меня зовут?

В его тоне проскальзывает скептическая нотка. Он не верит мне. Думает, я притворяюсь.

— Нет. — Отрицательно качаю головой, всё ещё не решаясь поднять глаза. — Папа не говорил.

— Почему сама не спросила? — в его голосе появляется любопытство. — Разве самой не интересно, с кем тебе придётся сидеть за одним столом на ужине?

Я кусаю губу.

— Не задаю лишних вопросов.

Он снова смеётся. Но теперь по-другому — мягче, теплее. Без насмешки.

— Я Дэниэль.

И в этот момент я поднимаю глаза.

Перевожу взгляд на него — и вижу перед собой совершенно другого человека. Словно Дэниэль только что снял с себя маску, которую носил всё это время, и теперь передо мной сидит не надменный наследник богатой семьи, а просто… парень.

Его глаза говорят громче любых слов: «Расслабься, я не опасен».

И я почему-то верю.

***

Я не замечаю, как время летит. Мы говорим на отвлечённые темы — Дэниэль спрашивает про мою любимую еду, какие фильмы я предпочитаю, даже интересуется, во сколько я ложусь спать. И мне становится с ним легко. Настолько легко, что я не замечаю, как смеюсь. Как улыбаюсь в течение всего разговора так, что начинают болеть щёки.

Неожиданно он замирает. Поворачивает голову в сторону, и я вижу, как что-то в его выражении лица меняется — настороженность, смешанная с любопытством.

— Джесси, не двигайся, — шепчет он тихо, так что я еле разбираю слова. — Сейчас в ресторане находится особенная девушка.

Мне становится до смерти любопытно, о ком он говорит таким тоном. Я не выдерживаю и чуть поворачиваю голову в ту сторону, куда он смотрел пару секунд назад.

— Стой. — Он нагибается вперёд, сокращая расстояние между нами, и его голос становится настойчивым, почти требовательным. — Я попросил не двигаться. Она заметит. Можешь поставить меня в неловкое положение перед ней.

Я застываю, боясь дышать.

— Хорошо, — выдыхаю я, чувствуя себя заговорщицей в чужой игре.

— Знаешь, — он снова смотрит в ту сторону и улыбается уголками губ, — вы даже с ней похожи. Обе скромные и робкие. Но в ней, — он качает головой в сторону, — я увидел сильный характер. Который она от всех скрывает.

Его слова задевают меня. Внутри что-то кольнуло — остро и неожиданно. Но я не обижаюсь на правду. Он прав. Я знаю, что он прав.

— Можно познакомлю вас? — спрашивает он, и в его голосе появляется странная мягкость. — Ты не против?

— Не против, — отвечаю я, хотя внутри нет ни капли желания.

— Девушка справа от тебя.

Я поворачиваю голову в указанную сторону. Пробегаю взглядом по залу, по лицам, по фигурам за соседними столиками. Но не могу понять, кто из всех присутствующих девушек та, о ком он говорит.

— Ещё правее, — подсказывает он, заметив мою растерянность.

Я поворачиваюсь ещё сильнее. И вижу зеркальную колонну. А в ней — только моё отражение.

До меня доходит с задержкой в пару ударов сердца.

— Знакомься, это Джессика Морель, — произносит он победно, и в его глазах танцуют искры. — Через несколько лет я буду видеть совершенно другую ее версию. Уверенную. Сильную. Готовую горы сворачивать ради своей цели.

Я смотрю на него. На этого парня, которого вижу первый раз в жизни. И чувствую, как что-то внутри переворачивается. В этот момент я ещё не представляю масштабы перемен, не знаю, какую роль он сыграет в моей судьбе. Но сквозь обломки рухнувшей жизни я слышу голос. Той версии Джессики, которая закрылась где-то глубоко внутри год назад.

Он видит её. Он единственный, кто смог разглядеть её сквозь панцирь, который я выстроила вокруг себя. И, может быть, именно поэтому я позволяю себе поверить. Хотя бы на секунду.

***

Прошло уже две недели с тех пор, как я переехала к Дэниэлю. Две недели — и каждое утро я просыпаюсь в нашей общей кровати. Наконец-то ночью я сплю так крепко, что ежедневные кошмары даже не вспоминаются. Панические атаки прекратились. Впервые за долгое время я ощущаю себя полноценным человеком — не сломленной куклой, не тенью, которая боится собственного отражения.

Здоровье восстановилось почти полностью. Осталось дождаться, пока рука окончательно срастётся после перелома. Постельный режим, благодаря Дэниэлю, был соблюдён с точностью до рекомендаций врача. Он следил за каждым моим движением. И, чёрт возьми, мне это нравилось.

Моё долгожданное спокойствие пришло. Если не думать о Гальяно. Но я научилась отгонять эти мысли — хотя бы на время.

Сегодня выходной. Проснувшись, я не наблюдаю Дэниэля рядом. Его половина кровати уже остыла, подушка хранит лишь слабый отпечаток его головы. Я сажусь, оглядываю комнату, и на губах сама собой появляется улыбка.

Накидываю на себя его футболку — она велика, доходит почти до колен. Пропитанная до каждой ниточки его любимым парфюмом, она пахнет им: древесными нотами с оттенком цитруса и чего-то тёплого, неуловимого. Я вдыхаю этот запах и чувствую, как он касается меня — внутри и снаружи. Во мне впервые за долгое время появляется уверенность в завтрашнем дне. Рядом с ним я в безопасности. Той самой, которой мне не хватало, чтобы двигаться дальше.

На кухне я наливаю традиционный стакан воды с лимоном. Лёд звонко ударяется о стекло. Я делаю глоток и направляюсь в кабинет.

Дэниэль — трудоголик, как мой отец. Я уверена, что его излюбленное пространство на этих квадратных метрах — именно кабинет. То место, которое пропитано им больше, чем любая другая комната.

Я ставлю стакан рядом с документами на тумбочке и задерживаюсь здесь.

Строгий стиль в каждой детали излучает атмосферу власти. Сдержанные цвета: серый, темно-синий, чёрный. По центру — стол из тёмного дерева, украшенный минималистичными металлическими акцентами. На полках — книги в кожаном переплёте, корешки которых выстроены в идеальный ряд. На стенах — грамоты и награды за достижения в предпринимательстве и спорте. В кабинете повсюду видна тень Дэниэля. Каждая вещь дышит им.

Я заканчиваю любование и собираюсь забрать стакан с водой, когда мой взгляд падает на бумаги. Случайно. Мельком. Но слово, напечатанное крупным шрифтом, врезается в сетчатку.

«Ритуальные услуги».

Счёт.

Пальцы сами тянутся к листу. Я беру его, пробегаю глазами по строкам. Дата. Сумма. Название организации. В голове пробегает холодок, но я не успеваю додумать мысль.

— Что нашла? – Голос Дэниэля разрывает тишину.

Я поднимаю глаза. В проёме двери стоит он. В спортивном костюме, запыхавшийся после пробежки — влажные волосы прилипли ко лбу, грудь тяжело вздымается. В его тоне нет осуждения. Вопрос звучит скорее как уведомление о присутствии, без цели узнать, что именно я держу в руках.

Но я уже держу. И я уже прочитала.

— Это для кого? — мой голос звучит ровно, но я чувствую, как внутри затягивается узел. — Дата прошлой недели.

Я протягиваю лист Дэниэлю. Он берёт счёт у меня из рук, и я вижу, как меняется его лицо. Тень пробегает по чертам, застывает где-то в уголках губ. Он молчит. Долго. Словно обдумывает — говорить мне или нет. Или просто подбирает слова.

У меня плохое предчувствие. Оно разрастается в груди, ледяными пальцами сжимая лёгкие.

— Что случилось? — Мой голос звучит выше, чем я планировала. Его молчание заставляет нервничать ещё больше.

— Мне нужно показать тебе кое-что. — Он не поднимает на меня взгляда, всё ещё всматриваясь в счёт, будто надеется найти в нём другой ответ. — Прямо сейчас. Это важно.

Когда ты видишь счёт на оформление чьей-то смерти, это пугает. А когда тебе говорят «важно» — страх трансформируется во что-то другое. Переживания обостряются вдвойне, и каждая секунда ожидания растягивается в вечность.

Дэниэль молча уходит в спальню. Я слышу, как открываются дверцы шкафа, как шуршит ткань. Через несколько минут он выходит — переодетый в чёрные джинсы, чёрную футболку. Накидывает чёрную куртку. Не сказав ни слова, останавливается на пороге и ждёт меня.

Я одеваюсь так же повседневно: тёмный спортивный костюм, кроссовки. Беру пример с его оттенков — чёрный как знак траура. Как предчувствие того, что мы увидим.

Мы выходим из квартиры, и я не решаюсь спросить, куда мы едем. Просто иду за ним, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику с каждым шагом.

***

Дэниэль останавливает машину у центральных ворот кладбища.

Я смотрю на кованый узор, и внутри всё холодеет. Здесь его мама. Анна Брукс умерла в Англии, но после переезда в Велангор Дэниэль оформил в память о ней часовню.

— Идём, — говорит он, выходя из машины. — Ты всё увидишь сейчас собственными глазами. Потом задашь любые вопросы.

Он берёт меня за руку, и я чувствую, как его пальцы переплетаются с моими. Крепко. Надёжно. Но даже это не успокаивает разбушевавшееся сердце.

Мы проходим мимо оформленных могил, и я узнаю дорогу. Мы останавливаемся около той, к которой приходили вместе неоднократно. Часовня Анны. Я не вижу изменений — как всегда, огромный букет свежих роз высотой в метр стоит у входа. Лучезарная, добрая улыбка озаряет лицо Анны Брукс. Даже на изображении в её глазах виден блеск любви к жизни. Именно такой она была до болезни, которая беспощадно её погубила.

Я поворачиваюсь к Дэниэлю, чтобы что-то сказать, и замечаю, что его взгляд направлен в другую сторону. Он смотрит левее, и лицо его напряжено.

Я перевожу взгляд туда же.

И всё внутри обрывается.

Моё состояние рушится в один миг. Как домик из спичек, который кто-то безжалостно сдул. Тот мир в душе, который я ощущала, проснувшись утром, превращается в ничто. В пустоту. В вакуум.

Часовня. По размеру такая же, как у Анны. Украшена синими живыми розами, детским плюшевым медведем и машинкой. Надпись на табличке выгравирована аккуратными буквами, каждая из которых врезается в мою память раскалённым железом.

Итан Джонс.

Увиденное парализует меня. Я не могу пошевелиться. Не могу вздохнуть. Воздух застревает где-то в горле.

Дэниэль крепче сжимает мою руку, ощутив мой ступор. Но я не чувствую его прикосновения. Я не отрываю взгляд от лица брата.

Это единственная фотография, которая у меня осталась с момента, как нас забрала опека. Она лежит в книге про Германию в моей комнате. Думаю, из-за его благой цели Матильда или отец помогли ему сделать копию без моего ведома. На полноценном кадре — родители, Итан и я.

Я помню этот день до мелочей. Одно из немногих светлых воспоминаний из прошлого.

— Джессика, улыбайся зубами! У тебя очень красивая улыбка сейчас! — Итан сидит через маму и показывает на меня пальцем, заливаясь смехом.

— Нет! — протестую я из принципа, сжимая губы. Хотя мне самой смешно. До ужаса смешно. Я знаю, как выгляжу сейчас — с выпавшим передним зубом, щекастая, с растрёпанными косичками. Настоящее чучело. Но Итану лишь бы подколоть.

— Не будь букой! — не унимается он. Его звонкий смех заполняет пространство. — Зато будет что вспомнить!

— Итан, прекрати разговаривать, сейчас получится неудачный кадр, — мама пытается усмирить брата, но в её голосе нет строгости. Только усталое веселье. Она уже сдалась нам обоим.

— Миранда, дети! Я фотографирую! — отец возмущается строго, но любя, выглядывая из-за объектива.

Мама крепче прижимает нас к себе с двух сторон. Я чувствую, как её ладонь ложится на моё плечо. Итан упирается локтем мне в бок, но я не отдёргиваюсь.

Отец ставит таймер и бежит к нам. В последнюю секунду он обнимает всех разом, сзади, сжимая нас в охапку.

Вспышка. Щелчок.

И я возвращаюсь в реальность.

Снова вижу перед собой лицо улыбающегося Итана. Только теперь — на могильном изображении. Чёрно-белое, застывшее. То самое фото, которое я храню в книге, теперь смотрит на меня с гравировки на камне.

— Дэниэль? — ком в горле давит до боли, не давая голосу звучать. Слова выходят сиплыми, чужими.

— Если ты готова, я расскажу тебе, что с ним случилось, — он поглаживает мою ладонь с внутренней стороны — большим пальцем, нежно, будто пытается передать мне часть своей силы.

Я и сама не знаю, готова ли слушать. Но и в неведении больше не могу. Мне страшно. До дрожи в коленях страшно услышать правду. Потому что для меня Итан жив и здоров. Просто в какой-то другой стране. Счастливо проживает свою жизнь. Завтракает, смеётся, спорит с кем-то, пьёт кофе по утрам.

Но я знаю, что это ложь. Которую я сама себе придумала.

— Расскажи мне всё, — сжимаю его руку в ответ, подчеркивая решимость. Пальцы переплетаются, и я чувствую его тепло. Оно единственное удерживает меня от того, чтобы рухнуть на землю.

Дэниэль собирается с мыслями. И начинает рассказывать историю, которую я никогда бы не пожелала брату. Каждое слово отдаётся ударом. Будто кол вбивают в грудную клетку. Всё глубже и глубже.

— Когда мы расстались, я не бросал поиски Итана. — Его голос звучит ровно, но я чувствую напряжение, которое он сдерживает. — Но возможностей не хватало на тот период. Я упирался так же, как и твой отец, в тупик: «Итана усыновили, и информация конфиденциальна».

Дэниэль делает паузу. Ветер шевелит его волосы, но он не замечает.

— Когда нашёл новые пути, рыли под каждого сотрудника. Перевернули вверх дном весь детский дом, где вы находились. Опрашивали, проплачивали. Один за одним — ничего путного не рассказывали на протяжении нескольких лет. — Он сжимает челюсть. — Но нашёлся бывший воспитанник. Он сам вышел на моих людей, когда узнал, что Итана ищут. Этого парня зовут Форест.

— Это друг брата из детского дома, — выдыхаю я, и воспоминания восстанавливаются, как стена — кирпичик за кирпичиком. Лица, голоса, тот мальчишка, который всегда сидел с Итаном за обедом.

— Он и рассказал всё, что произошло. — Дэниэль смотрит мне в глаза, и я вижу, как тяжело ему это говорить. — Форест видел своими глазами, как твой брат побежал тебе на помощь. По его рассказу, тебя потащили за волосы в душевую и поставили под ледяную воду. Итан среагировал молниеносно.

— Мы завтракали, — говорю я, и голос звучит механически, будто я читаю протокол. — Девочка рядом со мной задела стакан с чаем, и он разлился. Так как это был мой стакан, под руку попалась я.

— Я не могу смириться с твоей судьбой, — Дэниэль тяжело выдыхает, но продолжает. — Итан услышал твои крики и побежал тебе на помощь. За вмешательство всё внимание переключилось на него. Пока ты была под ледяным душем, Форест наблюдал картину, как твоего брата избивают за непослушание. — Дэниэль сглатывает. — В моменте его толкнули. Он ударился виском об раковину.

Тишина. Ветер завывает где-то между могил.

— Это привело к моментальной смерти.

Я перестаю дышать.

— Когда работники увидели итог своей воспитательной работы, тебя увели, а мальчишка убежал. Чуть позже Форест услышал разговор. Все договаривались между собой о версии произошедшего.

Последние слова Дэниэля тонут в шуме крови в моих ушах.

Итан умер, защищая меня. Он погиб, потому что я не смогла постоять за себя. Потому что я была слабой. Всё это время я думала, что он жив. Что у него новая семья, новая жизнь. А он всё это время лежал здесь. В земле. Один. Без меня.

— Мне сказали, что Итан в медицинском кабинете и мне запрещено к нему, — мой голос звучит глухо, будто доносится со дна. — Потом сказали, что его усыновили.

— Все замяли это дело, — Дэниэль сжимает мою руку сильнее. — И подделали документы под конфиденциальные. Сотрудники, которые убили твоего брата, ушли под шумок.

Он делает паузу. Смотрит мне прямо в глаза.

— На данный момент они уже мертвы.

Я слышу эти слова, но они не доходят до сознания. Застревают где-то на полпути.

Всё. Конец моим внутренним фантазиям о безопасной жизни брата. Моя надежда, которая горела ясным огоньком, — потухла. Дым от погасшего пламени саднит в груди, въедается в лёгкие, отравляет каждую клетку.

Мой брат никогда не переставал защищать меня. Даже когда нас разлучили. Даже когда я перестала быть частью его жизни. Последняя его попытка — последнее движение в мою сторону — привела к такому исходу.

Если бы я знала. Если бы я могла ему помочь, уберечь, остановить. Наша с ним врождённая черта — самопожертвование — оказалась злым роком. Только я жива. А Итан — в виде немой фотографии передо мной.

Если бы он тогда не полез… Если бы я не закричала… Если бы я просто стерпела ту ледяную воду…

Сердце колет будто иголкой. Без остановки. Иголка входит и выходит, находя новые места, чтобы причинить боль.

В памяти всплывает ещё один человечек. Такой же обречённый, как Итан. Такой же беззащитный. Такой же, кого я не смогла уберечь.

Медленно, будто в замедленной съёмке, я опускаю руку в сумку. Пальцы нащупывают мягкую ткань. Я достаю детские пинетки. Белые, с вышитыми по краю мелкими цветочками. Маленькие. Такие, что умещаются на ладони.

Память о моём неродившемся ребёнке. О нашем с Дэниэлем ребёнке.

Я опускаюсь на колени перед часовней Итана и кладу пинетки рядом с плюшевым медведем и машинкой. Маленькие белые следы на синем фоне.

— Раз здесь мой брат, то и его место здесь, — мои слова звучат слабо, под давлением слёз, которые я сдерживаю из последних сил. Я не даю им освобождения. Потому что если разрешу себе заплакать — разорвусь на части.

Я чувствую взгляд Дэниэля. Он переключается то на меня, то на пинетки. Я вижу, как его брови сходятся почти на переносице. Его немой вопрос невозможно не считать. Он ещё не знает, что именно случилось. Но он понимает. Гальяно причастен к этому.

Я не могу больше скрывать от него.

— В первые дни пребывания в доме Гальяно, — начинаю я, и каждое слово даётся с трудом, будто я вытаскиваю их из самой глубины, — я узнала, что беременна. Был маленький срок. И мне вызвали выкидыш.

Я не в силах, как мать, которую лишили ребёнка, рассказывать в подробностях о том дне. Телесных. Визуальных. Эмоциональных. Я просто стою, и чувствую, как мир сжимается до размера этих двух белых точек на земле.

Лицо Дэниэля мрачнеет ещё сильнее. Становится твёрже, острее. Я вижу, как желваки ходят под кожей, как он сжимает челюсть до скрежета.

— Это был наш ребёнок, — добавляю я.

Мне кажется, внутри меня больше нечему рушиться. Там и так полнейший разгром —осколки, пепел. Но при упоминании того дня внутри снова пробивается потеря. Впивается острыми шипами, находит новые места, куда можно ударить. И ещё больнее переживать это заново — глядя в глаза Дэниэлю.

— И ты рассказываешь об этом только сейчас? — Его голос звучит низко, с металлическим оттенком.

Его злость пытается вырваться наружу, но я не придаю этому значения. Не предпринимаю ни одной попытки успокоить. Потому что внутри меня самой — лишь пустое эхо.

— Я собиралась рассказать. — Мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Но не могла раньше.

Дэниэль переводит взгляд с меня на пинетки. Две белые мягкие вещицы, которые я держала в руках бесчисленное количество ночей.

— Даже не удалось узнать пол, — уточняю для него, и слова даются с трудом. — На одну пришила пуговицу в виде машинки, а на вторую — в виде куклы.

Горло сдавливает окончательно. Всхлипы вырываются из груди — резкие, болезненные. Больше не получается сдерживаться. Я рассказала всё, что должна была. Но, освободившись от груза, не чувствую себя легче.

Вопреки своему состоянию, Дэниэль обнимает меня.

Я срываюсь на рыдание. Даю волю отчаянию, которое копилось всё это время. Слезы текут по щекам, падают на его куртку. Я не пытаюсь их остановить.

— Почему я теряю близких людей в моей жизни?! — кричу я куда-то в его плечо, и голос срывается. — В чём виноват Итан, что так всё произошло?! В чём виноват наш ребёнок?! Если бы можно было сохранить ему жизнь, я бы на всё пошла! Но нам с ним не дали шанса!

— Ты не виновата, — его голос звучит глухо над моим ухом. — Если бы я не дал тебе тогда уйти, этого всего бы не произошло.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Ты не знал правды. Это я решила за всех и отправилась туда. Если бы ещё с тобой…

Я не успеваю закончить. Его взгляд становится свирепым — таким, каким я видела его лишь несколько раз.

— Перестань нести бред. — Он произносит это сквозь сжатые зубы, и каждое слово звучит как удар хлыста.

Я замолкаю. В нём говорит боль за потерю ребёнка. Дэниэль проживает это чувство впервые. В отличие от меня, которая почти научилась жить с ним. Я носила эту потерю внутри долгое время. А для него она — только сейчас. Свежая. Кровоточащая.

— Буду ждать тебя у ворот, — бросает он и отстраняется.

Я вижу, как он еле сдерживается. Как его руки сжимаются в кулаки, как напряжена каждая мышца. Он уходит в сторону центрального входа на кладбище, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять на месте. Скорбь по брату выходит на первый план, застилая всё остальное. Воспоминания одолевают мой разум, и я не пытаюсь им сопротивляться.

Вижу, будто вживую, его комнату. Разбросанные игрушки на полу — машинки, солдатики, конструктор, который мы собирали весь вечер и так и не закончили. Слышу его смех — звонкий, заразительный, который, казалось, никогда не утихнет. Вспоминаю, как мы играли вместе. Как он смотрел на меня с гордостью, когда я приходила из школы, будто я была героиней его любимого комикса. Как мы смеялись, когда он передразнивал меня, кривляясь перед зеркалом.

Он был моим маленьким лучиком света. В мире, где темноты всегда было больше, чем дня, он умудрялся находить поводы для радости. С его пропажей из моей жизни свет горел слабо, теплился где-то в уголке души. А сегодня окончательно погас.

Я буду скучать по нему каждый день. По всем тем моментам, которые мы успели прожить вместе. По его ладошке в моей руке, когда мы переходили дорогу. По его шепоту ночью, когда он боялся темноты. По его упрямству, которое бесило и умиляло одновременно.

Я уверена, он знает, как сильно я его люблю. Он всегда это знал. Но мне нужно осознать и принять, что больше в этой жизни мы не увидимся. Что наш последний разговор не состоялся. Что последнее, что он слышал, — это мои крики из душевой.

— Ты об этом во сне говорил? — шепчу я, глядя на его фотографию. — Что я скоро всё узнаю? Не так я представляла нашу встречу, братик.

Пальцы гладят холодный камень часовни.

— Теперь мне есть куда прийти к тебе.

Я посылаю воздушный поцелуй и разворачиваюсь. Иду следом за Дэниэлем. Обещаю себе больше не показывать Итану свою скорбь. Навещать его только с улыбкой. Таким он меня запомнил.

Я прожила за свои двадцать восемь лет много всего. Судьба подкидывала мне достаточно испытаний — будто проверяла на прочность, снова и снова. Но боль потери брата — другая. Она не похожа ни на что, что я испытывала раньше.

Итан, мой младший, на лучшую жизнь которого я так надеялась. Детский дом стал нашим личным кошмаром. Когда мне сообщили о его усыновлении, я выдохнула. Потому что поверила — его спасли. Вытащили из этого гиблого места. Мне было горько от того, что мне не дали с ним попрощаться. Но для меня главным было, что Итан в порядке. Что его больше не тронут.

Насколько мы бываем наивны под гнетом наших надежд. Придуманных нами же. Мы цепляемся за иллюзии, как за спасательный круг, даже когда они уже давно сдулись.

***

Дэниэль сидит на скамье, склонив голову. Локти упираются в колени, кулаки подпирают лоб. Его подавленность и отрешённость ощущаются на расстоянии — он будто отгородился от мира невидимой стеной, внутри которой бушует своя стихия.

Я сажусь рядом и не решаюсь сразу нарушить молчание. С гибелью собственного ребёнка невозможно смириться, но это необходимо принять. Дать время укорениться всему этому внутри, пустить корни.

Птицы щебечут на фоне бесшумного ветра, качающего неподалёку деревья. Как параллельная реальность — светлая, беззаботная, равнодушная к нашему шторму внутри.

— Прости, что рассказала только сейчас, — тихо произношу я.

— В голове не укладывается триллер наших жизней. — Его голос отдаёт могильным холодом.

Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и проваливаюсь в воспоминания.

— За всё время, проведённое в стенах того дома, я поняла одну вещь. — Мой голос звучит безжизненно. — Для Карло люди — как вещи. Он пользуется ими в своих целях. А если нет выгоды — убирает разными способами. Как нашего малыша. Или, например, как Алисию.

Я замолкаю, вспоминая её. Эта девушка — одна из самых запомнившихся жертв Гальяно, которые тронули меня. Она как олицетворение того, что выход из тех стен, вопреки воле Карло, — только через смерть.

— Алисию? — Дэниэль поднимает на меня взгляд, полный недоумения. В нём мелькает что-то, что заставляет меня насторожиться.

— Это одна из тех обречённых людей, которым не посчастливилось попасть в его дом.

— О чём это ты? — его взгляд становится тяжёлым. Давление в воздухе ощущается физически.

— Случайно узнала про неё. — Я делаю вдох. — У Рокко были частые приступы за шесть месяцев до смерти. В первый раз я испугалась. Совершенно не знала, что предпринять. Побежала за Гальяно, но наткнулась на закрытую дверь кабинета. Он разговаривал с кем-то по телефону.

Дэниэль смотрит на меня неотрывно.

— Он дал указание избавиться от тел мудро. Чтобы избежать случая, как с Алисией. Я так поняла из разговора, что её тело спрятали в лесу, неподалёку от какой-то стройки. Простые рабочие нашли. И это добавило им лишние хлопоты.

Дэниэль окончательно меняется в лице. От него разит убийственной энергетикой, готовой разорвать пространство после моих слов. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются плечи.

— Джессика, — его голос звучит низко, — что ещё он сказал?

— Больше ничего. Буст застал меня под дверью. Он так же, как и я, услышал, о ком речь. — Я облизываю пересохшие губы. — Пригрозил мне на её примере: нет смысла противостоять им и усугублять своё положение.

Я перевожу дыхание.

— Алисия с радостью побежала под машину. Она знала, что это всё спектакль и её итог — смерть. Девушку использовали для чего-то. Подробностей Буст не говорил. Да я и не спрашивала. В тот момент мне нужно было помочь Рокко.

— Спектакль значит, — произносит он, и эти два слова звучат как выплюнутая горечь. Скрытая ненависть проскальзывает в его взгляде, который он уводит в сторону. Будто оберегает меня от самого себя.

— Ты знал её? — тихо спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Она бросилась под мою машину, когда я ехал к тебе. — Голос Дэниэля звучит ровно, но я слышу, как он сдерживает злость. — Это было за пару месяцев до нашего расставания. Тогда Гальяно сказал, что это его дочь.

Он замолкает.

— Алисия — это причина, по которой я начал работать на него.

Этот мерзкий ублюдок использовал чужую судьбу — чужую смерть — лишь как инструмент, чтобы подчинить другого.

— Но ты же не виноват в её гибели, — говорю я, и в моём голосе звучит отчаянная попытка достучаться до него.

— Всё было разыграно очень правдоподобно, — он смотрит куда-то сквозь меня. — И это не меняет того, что она погибла под колесами моего автомобиля.

Я помню, как он изменился в тот период. Стал замкнутым, резким, пропадал на работе сутками. Но Дэниэль уверял, что это из-за загруженности, и у меня не было ни капли сомнений ему не верить. Мы оба варились в рутине компании. Спустя пару месяцев Гальяно добрался и до меня, перекрыв кислород в Велангоре. Но я и представить не могла, что всё началось задолго до этого.

Дэниэль погружается в себя. Молчит. Но всему, что он чувствует, необязательно быть озвученным. Я читаю это в каждой напряжённой линии его тела, в каждом сжатом мускуле.

— Если исходить из того, что я слышала, — я касаюсь рукой его плеча, — ты спас её. Она хотела уйти. Ты дал ей этот шанс.

— Это не оправдывает того, сколько людей я отправил на тот свет после этого. — Он скидывает мою руку со своего плеча. Движение грубое, резкое. Но в следующую секунду он бросает осуждающий взгляд на собственную руку, будто сам не ожидал от себя такой реакции. Сжимает переносицу указательным и большим пальцем. — Я отвезу тебя домой. Нам пора.

Мне не остаётся ничего, кроме как пойти за ним к машине.

Каждый из нас, не сказав ни слова, остаётся наедине со своими мыслями на протяжении всего пути до парковки около дома. Тишина давит на уши, заполняет салон, становится третьим пассажиром.

Дэниэль паркуется и выключает двигатель. Секунду сидит неподвижно, глядя перед собой.

— У меня срочное дело. — Он поворачивается ко мне, и в его глазах — решимость, смешанная с болью. — Дождись меня. Никуда не выходи.

С этими словами он даёт мне время, чтобы я покинула машину.

Я выхожу, но не тороплюсь подниматься в квартиру. Стою на тротуаре и смотрю вслед машине, которая быстро исчезает за поворотом.

Надежда на то, что когда-нибудь мы сможем вернуть нашу жизнь, угасает. С каждым новым открытием, с каждой новой деталью этой грязной истории она становится всё призрачнее.

Но мы не из тех, кто просто так сдаётся.

Глава 3

Дэниэль Брукс

Жизнь — не всегда дар. Иногда она лишь маска для чужого замысла.

***

Когда я выхожу из машины на краю Велангорского мыса, ветер ударяет мне в лицо, принося с собой запах соли и свежести. Передо мной предстаёт бескрайнее море — его волны плещутся о скалы, создавая мелодию, которая, по замыслу природы, должна успокаивать и вдохновлять на жизненные цели. Но не меня.

Вдалеке на горизонте виднеются силуэты кораблей. Они выполняют своё предназначение, оставляя за собой белые следы пены, которые растворяются в бескрайней глади. Скалы, обрамляющие мыс, покрыты зелёными растениями, которые, кажется, цепляются за жизнь в этом суровом месте. Цепляются, несмотря на ветер, на соль, на постоянную борьбу за существование.

Здесь, на краю, я становлюсь частью чего-то большего. Чего-то свободного. Но это моя личная иллюзия, в которой я нуждаюсь.

Мало того, что Гальяно уничтожил мою жизнь — он лишил жизни моего ребёнка. О котором я узнаю спустя три года.

Я всегда мечтал о ребёнке. О нашем с Джессикой ребёнке. Я представлял, как мы гуляем по парку, как я учу его или её завязывать шнурки, как она смеётся, когда я строю смешные рожицы. Я представлял нашу семью — полноценную, счастливую, настоящую. Вместо этого мы впутаны в полнейший беспредел, созданный самым настоящим чудовищем.

Но ребёнок не виноват в этом. Он не должен был быть обречён. Он должен был жить.

Когда Джессика рассказала, в ту же секунду мир вокруг меня словно остановился. Я ощутил такую нескончаемую боль, от которой невозможно выстроить ни один барьер. Она просто накрыла, затопила, утащила на дно.

Сейчас, стоя здесь, я смотрю на море, но не вижу его. Ветер треплет волосы, бьёт в лицо, но я не чувствую холода. Внутри меня буря — смешанные чувства горя, утраты и безысходности. Кроме этого, я не ощущаю ничего.

Звонок телефона разрывает тишину. Реальность возвращается резким толчком — как напоминание, что она не та, что я вижу перед собой сейчас. А та, на что я пытался хоть на какое-то время закрыть глаза.

Химсон.

— Дэниэль, надо встретиться срочно. Ты где? Я подъеду. — Голос Майкла встревоженный. Но это не удивляет меня. В последнее время всё идёт не так, как должно.

— Скину сообщение, — отвечаю коротко и отключаюсь, не дожидаясь ответа.

Зная Майкла, произошло что-то сверхважное. И явно не в положительном ключе. И это точно не по работе — он вернулся вчера из двухнедельной командировки и был в прекрасном настроении. Я даже не хочу предполагать, что случилось. Хуже того, что я узнал сегодня, точно не будет. Ничто не сравнится со смертью нерождённого ребёнка. Ничто не сравнится с осознанием, что Алисия — подставное лицо, разменная монета в чужой игре.

Несколько лет назад я сам зашёл в клетку, из которой так просто не выйти. Я поверил, что это обезопасит меня от содеянного, очистит мой грех. Но всё это была манипуляция. Чистая, просчитанная манипуляция. И я даже не задумывался за столько времени, что это могла быть игра.

Какой же я идиот.

Я закрываю глаза и переключаю всё внимание на ветер, который продолжает атаковать моё лицо. Мне нужен холодный разум. Иначе я не сдержусь. Иначе сделаю глупость, которая разрушит всё, что ещё осталось.

Руки сжимаются в кулаки, принимая на себя всё напряжение, чтобы хоть немного разгрузить голову.

Я должен покончить с Костяным. Раз и навсегда.

***

Спустя минут тридцать сквозь шум ветра до меня доносится звук шин по гравийке. Чёрный «Хаммер» Майкла останавливается в нескольких метрах от моего внедорожника. Он выходит и направляется ко мне. Лицо безэмоционально — что бывает крайне редко. Химсон всегда носит эмоции на поверхности, и если он их спрятал — дело дрянь.

— Меня не было каких-то пару недель, а ты уже хреново выглядишь, — начинает он, пожимая мою руку в знак приветствия. — Неужели так сильно скучал по мне?

Я не поддерживаю его попытку разрядить обстановку.

— Рассказывай.

Он переходит сразу к делу, считав моё дерьмовое настроение без лишних слов.

— Ты уже понял, что тебе не понравится то, что я скажу. — Мы стоим лицом в сторону бурной воды, бьющейся о скалы. Они отражают наше противостояние всему, что происходит. — Дэн, сегодня ночью нашли малыша Раймона. Мертвым.

— Где? — мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

— В озере. Предполагают, что тело пролежало на дне дня три. Ран или гематом нет. Просто захлебнулся.

— Странно.

— Да нет, логично. — Майкл смотрит на меня в упор. — У него на руке татуировка — кинжал с глазом.

— Метка Костяного. — Я усмехаюсь, но в усмешке нет веселья. — Даже здесь приложил свою руку.

— Нашего Раймона отправили в рай раньше срока. — Майкл качает головой. — Видимо, его роль в игре завершена. Жалко паренька.

Мне плевать. Действительно плевать. Гальяно пробирался к Джессике через Раймона, прямо у меня на глазах. Могу только предполагать — он хотел покончить с ней из-за меня. Осуществить свои угрозы. Но у него не получилось. Раймон не справился — и его отправили в утиль. Так же, как Алисию. Как моего нерождённого ребёнка. Как всех, кто перестаёт быть полезным.

В любом случае Раймону повезло не попасться мне первому.

— Это ещё цветочки, Химсон, — говорю я, доставая пачку сигарет. — Я тебя удивлю не меньше.

— Ты о чём?

Затягиваюсь. Выпускаю дым в сторону моря.

— Как раз-таки Костяной закрыл Джессику в своём доме на три года. Но это верхушка айсберга. — Я смотрю, как ветер уносит дым. — Попав туда, она была беременна нашим ребёнком. И ей вызвали выкидыш.

Майкл замирает.

— А Алисия, — продолжаю я, не давая ему опомниться, — это такое же подставное лицо, как Раймон. Чтобы привязать меня к себе.

Он молчит несколько секунд. Переваривает.

— Это морской воздух на тебя так действует? — наконец выдаёт он, но я слышу, как его голос теряет прежнюю лёгкость. — Твой юмор стал ещё отстойней.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И в его глазах разрастается ужас.

— Дэн, это звучит слишком даже для него. — Он проводит рукой по волосам. — Твою мать! Не верится, что такие вещи происходят в современном мире. Когда ты узнал?

— Всё раскрылось пару недель назад, пока ты отсутствовал в командировке. — Я тушу сигарету подошвой ботинка. — Он заявился ко мне в кабинет собственной персоной. Поставил ультиматум, чтобы я закончил дело с поставкой оружия. А Джессика сбежала из больницы и услышала нас. И бинго — всё вскрылось.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран.

Сообщение от Гальяно: «Сопроводи доставку товара в 15:00».

— Пока я работаю на него, он не тронет Джессику, — говорю я, пряча телефон в карман. — И сегодня мне нужно совершить передачу оружия. И как-то закрыть глаза на то, что на кону — жизни целого поселения.

Майкл молчит секунду. А потом срывается с места.

— Поедем вместе. — Он направляется к своей машине. — Я знаю, что нужно делать.

Оборачивается.

— Только не отставай.

Химсон не оставляет мне вариантов. Запрыгивает в свой «Хаммер», и двигатель взревает.

Я смотрю на море в последний раз. Ветер стихает, будто давая мне знак. Пора.

***

Проехав несколько кварталов Велангора, мы добираемся до окраины города, где расположен частный сектор. Среди небольших построек нас ждёт заброшенный дом — светло-зелёного цвета, с выбитыми окнами. Краска выцвела на солнце и частично отвалилась, обнажая серое дерево под ней. Дом размещён на заросшем травой участке, огороженном низким забором, который давно потерял своё предназначение.

Майкл держит путь целенаправленно к этой «избушке». Иначе не назвать. Он перепрыгивает с ноги на ногу, как по заминированному полю — каждый шаг выверен, просчитан.

— Дружище, повторяй за мной! — кричит он, почти добравшись до дома, зарываясь в высокую траву.

— Я тебе акробат на ходулях? — делаю ровно два шага и чувствую, как нога задевает что-то натянутое.

В руках Майкла мгновенно появляется небольшой пульт. Он нажимает кнопку и смотрит на меня с таким неодобрением, будто я только что подписал себе смертный приговор.

— Ты решил котлету из меня сделать? — голос его сочится сарказмом и искренним возмущением. — Своей левой конечностью доведёшь всё до мясо-взрыва! Все мои старания коту под дуло пустишь! Сказал же — повторяй!

Редко слышу от него упрёки в таком тоне в свой адрес. Обычно он более сдержан. Но сейчас я задел что-то личное.

— Ты куда нас привёл? — Меня начинает напрягать незнание того, где мы и что за чертовщина под моими ногами. Мне остаётся только повторять за Химсоном, обходя каждый метр натянутой системы безопасности.

— В место, где проходят самые трепещущие прелюдии, — он игриво поднимает брови и продолжает путь до конечной точки.

Мы заходим в дом. Внутри всё выглядит так же, как и снаружи. Старая деревянная мебель, сервант с разбитыми стёклами. На стене — старые фотографии: мужчина в военной форме с маленьким пацаном на руках. И отдельная фотография женщины, имеющая много сходств с Майклом.

— Дом твоих родителей, — выношу предположение, не нуждаясь в подтверждении.

— Семейная лачуга, — говорит Майкл, откидывая доски с пола по сторонам. — Это моя Родина в Велангоре.

— А что с ними? — Я оглядываю пространство. — Я только знаю, что твой отец был знатоком оружия. Может, приоткроешь наконец завесу семейных тайн, раз мы здесь?

Сколько знаю Майкла, он немногословен по отношению к своему прошлому. Поверхностно историю его жизни до нашего сотрудничества я знаю, но дальше он меня не подпускает. Да и я не выпытываю. Но, находясь здесь, личный интерес узнать, что к чему, растёт с каждой секундой.

На моё удивление, Майкл начинает рассказ.

— Маму убили грабители, пытавшиеся забрать труды отца. — Он не поворачивается, продолжая расчищать пол. — Она у меня буйная была. Вместо того чтобы убежать, начала останавливать их.

Пауза.

— А отца убили через несколько лет после её смерти. Тоже из-за оружейных дел. Он работал на благо страны, но, как показывает жизненный опыт, есть крысы, которые мутят свои дела.

Майкл прерывается и передвигает полуразвалившийся шкаф у стены.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я.

— Мне было десять, когда отца не стало. — Майкл выпрямляется и смотрит на меня. — Я разделяю его хобби, но всё это подпольно. Ты занимаешься тёмными делишками с Костяным, а я здесь, в подвале, сам по себе. Так скажем, использую знания и контакты, перешедшие мне по наследству от отца.

Он открывает дверь в погреб, и ступени жалобно скрипят под его весом.

— А ты думал, мои связи, к которым мы иногда обращаемся, на голову мне свалились? — бросает он через плечо. — Идём. У нас мало времени.

Я иду за ним. Пребываю в приятном шоке от того, насколько мой друг продвинут в своём деле. Меня не пугает его подпольная деятельность. Все мы не без греха в наше время.

Мы спускаемся, и темнота поглощает нас. Я не вижу ничего перед собой — только слышу звук удаляющихся справа шагов, за которым следует щелчок двери. Майкл приоткрывает её, и в пространство подвала проникает слабый свет от сейфового замка.

Он вводит комбинацию цифр, открывает вторую дверь и включает свет.

Я захожу в кабинет, где модифицируют оружие. Кругом — множество полок, подставок с пистолетами и пулемётами. Глобальная оружейная лаборатория. Мне это напоминает обустроенную квартиру Стива, только с другим направлением деятельности. Я не удивлён масштабами — я восхищён. И это мягко сказано.

— Как тебе моё священное место? — гордо спрашивает Майкл, раскинув руки.

— Очень внушающее. Ты не рассказывал мне об этой странице твоей жизни.

— Ты первый, кого я сюда привёл. — Он ухмыляется. — Звучало бы романтично, если бы ты был женщиной, но что имеем — то имеем.

Химсон подходит к столу и хлопает по нему ладонью.

— Я знаю, как передать оружие и спасти людей от обстрела. Мы заменим патроны на холостые. Будет бум, но без мясорубки.

— Не успеем, — качаю я головой. — Слишком много нужно.

— У меня есть заготовки. — Майкл открывает несколько шкафов, где штабелями стоят ящики с патронами. — Пора вам на волю, крошки.

Он поворачивается ко мне с довольной улыбкой.

— Помнишь, ты говорил, что я твой ангел-хранитель? Так вот, сейчас я докажу это в деле.

***

Выезжаем на моей машине в сторону поселения. На его окраине должна состояться сделка. Приходится брать Майкла с собой — в этот раз он поставил условие: либо с ним, либо его патроны останутся у него. Теперь у меня появился новый соучастник в борьбе против зла. Я не знаю, радоваться этому или беспокоиться.

Покупатели прибывают на место сделки первыми. Два грузовых автомобиля с товаром, который сегодня их не порадует, подъезжают следом за нами. Когда мы выходим из машины, навстречу двигаются двое мужчин.

— Костяной не обманул, — один из них растягивает губы в довольной улыбке. — Доставка минута в минуту.

Я открываю двери грузовиков. Мужчина-альбинос с татуировкой змеи на пол-лица, в камуфляжном костюме и берцах, подходит осматривать наличие. Как и планировалось, он не замечает, что патроны не те. Работа Химсона идеальна. На лице наёмника появляется оскал, кричащий о его жажде проверить всё в деле.

Второй, его напарник с ярко-рыжими волосами, всё это время стоит рядом и наблюдает. Как только ящики с патронами проверены, он подходит ко мне и протягивает руку для рукопожатия. Я не отвечаю на его жест, и рука зависает в воздухе.

— Твой босс намного доброжелательней тебя оказался, — пытается вывести меня на диалог тот, кому мне прямо сейчас хочется всадить пулю в лоб.

— Если тебе нужно получать от каждого мужика на своём пути доброжелательность, это раскрывает не лучший факт о тебе, — вклинивается Майкл, задевая его мужское эго и тем самым переключая внимание на себя.

Рыжие брови опускаются к переносице. Довольное выражение лица пропадает в секунду. Когда так быстро теряют лицо, реагируя на провокации, сразу ясно — перед нами пешка. Такие люди желают достичь авторитета любыми способами. Теперь меня не удивляет, что они решили расстрелять простых жителей. Самый лёгкий способ добиться липового уважения — вызвать смертельный страх.

— Ты кто такой вообще, чтобы мне говорить подобное? — Рыжий подходит впритык к Химсону и выплёвывает каждое слово ему в лицо.

— Тот, кому ты должен сказать спасибо за… — Майкл не сдерживается в ответ, готовый показать ему его место.

— Товар проверен. Мы уезжаем, — останавливаю обоих, вклиниваясь между ними.

Когда начнётся стрельбище, они сразу поймут, что к чему. Реакция будет однозначной. Мы с Майклом покидаем наёмников под их амбициозные взгляды.

— Широкоплечий, мы с тобой не закончили! — кричит вслед Химсону рыжеволосый, тронутый до глубины души его замечанием.

Мы садимся в машину. Майкл захлопывает дверцу и, сквозь стиснутую челюсть, процеживает:

— У него явно что-то с ориентацией, брат. Странные у вас покупатели — скоро за страпонами обратятся.

— Держи язык за зубами, — рычу я, заводя двигатель. — Ты чуть не нарвался на тех, кому даже видеть тебя не стоило бы.

— Если ты ещё не понял, — Майкл откидывается на сиденье. — У меня в арсенале есть чем защититься.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И в его взгляде — ни капли сомнения. Только уверенность человека, который знает, на что способен. Тот самый человек, который только что спас меня от угрызений совести и продлил жизнь целому поселению на неопределённый срок.

— Ты псих, Химсон, — качаю головой, выруливая на основную дорогу.

— А то ты не знал, — усмехается он.

***

Приехав в офис, мы с Майклом расходимся по кабинетам. Как только я переступаю порог, застаю Джессику. Она сидит за моим столом и встречает меня недовольным взглядом исподлобья. Мне доложили, что она едет в офис, поэтому я не удивлён. Но её настроение выглядит весьма многообещающе.

Мне хочется выдохнуть после нескольких часов активных решений дел. Но моя женщина, судя по всему, решила устроить взбучку.

Как только я закрываю за собой дверь, Джессика срывается с места и быстрым шагом сокращает расстояние между нами.

— Ну и где ты был? — сдерживая недовольство, спрашивает она лживо-спокойным тоном. Я слышу металлические нотки, которые она пытается замаскировать под заботу.

К сожалению, я не настроен на допросы сегодня.

— Я же говорил. Срочное дело. — Отвечаю, глядя прямо в глаза. Понимаю, что в моём взгляде отражается совсем не то, что она хочет видеть. Усталость. Раздражение.

— Ты не отвечаешь даже на сообщения. — Её голос дрожит. — Просто уезжаешь. Хотя Гальяно на каждом шагу может подстерегать.

— Затянулось немного. — Я обхожу её и направляюсь к столу. — А тебя я просил ждать меня дома.

Я кладу телефон и ключи на стол. Всем видом показывая, что ей стоит прекратить. Но Джессика не останавливается.

— Тебя весь день не было! Вчера ты сказал, что тебе нужно обязательно заехать в офис. Ясное дело, здесь тебя дождаться проще и быстрее, чем дома! — Её тон повышается, но границы пока не переходит.

— Прекращай свои допросы, — бросаю я, и в моём взгляде — стена. Холодная, непробиваемая.

— Что прости? — Она замирает на месте.

— Ты слышала.

— Не разговаривай со мной в таком тоне. — Джессика хватает свою сумочку и пиджак. Глаза горят обидой пополам с гневом. — Рада, что с тобой всё в порядке.

Она уходит. Хлопок двери отдаётся в висках пульсирующей болью.

Этого ещё не хватало сегодня.

Я опускаюсь в кресло и откидываю голову назад, заполняя лёгкие воздухом. Тяжесть напряжения выходит на выдохе, но не полностью. Остаётся где-то в грудной клетке, пульсирует в такт сердцебиению.

Её уход заставляет меня осознать: мы оба говорим не то, что думаем на самом деле. Она злится, потому что боится. Я молчу, потому что пытаюсь её защитить.

Единственное, что хоть как-то облегчает состояние, — мы не позволили убить несколько десятков невинных людей. Но за этим последует разговор с Костяным. Главное, чтобы Джессика в это время была дома. Пока я не решу все вопросы по результату сегодняшней сделки.

Я работаю на Костяного как проклятый. Выполняю всё без обсуждений. Но именно передача оружия для обстрела деревни не давала мне покоя изо дня в день. Если бы не Майкл, я бы вряд ли выкрутился. А теперь — жди последствий.

Ещё и мы с Джессикой даём волю нашим спорам. Я понимаю, что её эмоциональность срабатывает на фоне опасности, которая держит нас в тисках. Пока она злится на меня из-за беспокойства, я нахожусь на грани того, чтобы разнести весь кабинет в процессе работы мозга над решениями наших проблем.

Для такого, как Карло Гальяно, не придумали за всё существование человечества должного наказания. Даже смертная казнь будет всего лишь переходом в другую жизнь. И то нет гарантии, что в следующем воплощении Костяной не продолжит уничтожать других своими изощрёнными методами.

Я провожу ладонями по лицу, чувствуя, как пульсируют виски. Нужно объяснить ей, что я просто не хочу втягивать её в эту грязь глубже, чем она уже втянута.

Но вместо этого я сижу в тишине кабинета и смотрю на дверь, за которой она только что исчезла, чувствуя, как между нами разрастается трещина.

***

Опираясь на остатки здравого рассудка, решаю не усугублять ситуацию между мной и Джессикой. Выждав немного времени, чтобы она остыла и пришла в себя, направляюсь к ней.

Заранее предусмотрев, что на мой стук в дверь я услышу отказ, захожу без предупреждения. Джессика сидит за рабочим столом и громко печатает на клавиатуре, сильно долбя пальцами здоровой руки по клавишам. Каждый удар — как выстрел. В мою сторону.

— Попрошу стучать в следующий раз, когда заходишь, — бросает она, не отрываясь от экрана ноутбука.

— Говорит та, которая пробралась в мой кабинет, пока меня не было, — стараюсь перенастроить её отношение, но Джессика оставляет мой комментарий без ответа.

Я останавливаюсь прямо перед ней. Она настойчиво продолжает игнорировать меня. Упёртая.

Факт остаётся фактом. В моих глазах объём её плюсов перевешивает минусы, а минусы в той или иной ситуации играют роль плюсов. Она идеальна для меня. Со всей своей напористостью, радушием, жертвенностью. Даже если вокруг всё погаснет, я найду выход благодаря тому свету, что видно в ней невооружённым глазом.

Я подхожу к ней сзади и кладу руки ей на плечи. В ответ — напряжение, которое чувствуется даже сквозь ткань блузки. Я начинаю массировать ей шею, переходя на верхнюю часть грудной клетки. Мягко, но настойчиво.

Джессика убирает мои руки и встаёт со стула. Это не может не вызвать у меня улыбку, которая только подливает масла в огонь.

— Не понимаю тебя. — Она отходит на несколько шагов. — Наорал и выгнал, а теперь припёрся сюда. Начинаешь заглаживать вину с порога?

— Я на тебя не орал, — акцентирую внимание на её промашке.

— Дэниэль! — её голос срывается на повышенный тон, и в стенах собственного кабинета она позволяет эмоциям выйти наружу. — Я попрошу уважать меня и не позволять себе так вести себя по отношению ко мне!

— Я уважаю тебя. — Делаю шаг к ней. — Извини, был груб.

Моё оперативное извинение заставляет её замешкаться. Эмоциональная пелена спадает, и я вижу, как её плечи опускаются на пару сантиметров.

Я прохожу к балкону. Смотрю на парковку, на людей, проходящих мимо филиала. Вдалеке возвышаются многоэтажки. Небо окутывает ярко-красный закат, который радует глаз даже в такое время.

— Мне нужно было пережить момент потери, — говорю я, не оборачиваясь. — Ты как никто другой должна меня сегодня понять.

Тишина. А затем я чувствую, как её рука обхватывают меня сзади. Она прижимается щекой к моей спине, и это прикосновение перечёркивает всё наше недопонимание.

Я закрываю глаза. Чувствую, как её тепло заполняет меня энергией, приглушает угнетающее чувство бремени. Напоминает, что она рядом. Показывает, что покой существует.

Поворачиваюсь к ней. Между нами происходит немое признание в необходимости друг в друге. Медленно наклоняюсь вперёд. Воздух между нами содрогается от предвкушения.

Мои губы нежно касаются её губ. В этот миг мир сжимается до нас двоих, и я упиваюсь ею. Теплом дыхания, сладостью вкуса Морель. Правая рука скользит по её шее, а губы продолжают свой танец в поцелуе. Мягко и неторопливо.

Каждая секунда — это признание. Ты — моя нежность, моя страсть, моя вечность.

Мы растворяемся друг в друге. В этом упоении становимся одним целым.

Звонок моего телефона раздаётся как удар по оголённым проводам. Напоминая, что наша связь зависит от того, чьё имя высвечивается на экране.

Я отвечаю сразу. Вынужденно отрываюсь от той, кто является для меня всем.

Наши лбы соприкасаются, и Джессика слышит ненавистный голос из динамика. Я замечаю, как её пульс ускоряется — я чувствую это кончиками пальцев на её запястье. Хватка руки на моём плече усиливается. Мне тяжело видеть её такой. Я на автомате сжимаю телефон около уха, планируя в скором будущем так же сдавить шею Гальяно.

— Дэниэль! — рявкает он без лживых приветствий, которые привык устраивать. — Срочно приезжай в особняк!

Карло бросает трубку, словно отдаёт команду одному из своих псов. Ожидая, что она будет выполнена в ту же секунду.

Я отхожу от Джессики и направляюсь на выход.

— Чем ты его разозлил? — каждое её слово наполнено вновь появившимся беспокойством.

— Выполнил его сделку, не придерживаясь технического задания.

— Он же… — Она не договаривает.

— Он ничего не сделает, — перебиваю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Не переживай. Единственное, прошу тебя: подожди меня дома. Прямо сейчас езжай туда.

Джессика хочет возразить, я вижу это по тому, как напрягаются её губы. Но она молчит.

Вновь надев маску того, кем я стал, покидаю стены кабинета той, ради которой моя жизнь теперь бьётся в другом ключе. Оставляю ей лишь предположения — в каком тоне пройдёт моя встреча с Костяным.

***

Иду по коридору в сторону кабинета Гальяно. Каждый шаг отдаётся глухим эхом по мраморному полу, и я чувствую, как внутри меня зреет вулкан. Он готов вот-вот взорваться и отправить всё вокруг к чертям — разрушить ничтожный мир этого дома, свести на минимум существование каждого здесь, а после привести к долгой и мучительной смерти. Меня одолевает дикое желание подключить все навыки, которые я приобрёл, работая здесь, и обратить их против того, кто превратил в ад жизнь Джессики и убил нашего ребёнка. Против того, кто возложил на мои плечи ответственность за смерть человека, чей исход оказался всего лишь представлением неудачного спектакля.

Роскошь этого дома видится повсюду: портреты в тяжёлых золотых рамах, антикварные вазы, мраморные скульптуры, застывшие в вечных позах. Будто хозяин — очень творческий человек, ценитель прекрасного. Но за всем этим скрывается «порча». Извращённая деформация над жизнями других. Доведение любого, кто попадает под его влияние, до грани, которую ты не можешь переступить. Не можешь из-за последствий собственного выбора в пользу себя. Рамки, выстроенные вокруг, давят, словно «маска-пыток». И выйти из них невозможно.

Влияние Гальяно ощущается той самой маской из истории — средством наказания и запугивания. Маской, предназначенной для физической боли и страха, создающей давление на голову и лицо жертвы. Даже если ты будешь пытаться снять её с себя, ты не сможешь. Максимум, что ты можешь сделать, — смириться с ломящим чувством и надеяться, что когда-нибудь «это» снимут. Или что ты сам сорвёшь её вместе с головой того, кто её на тебя надел.

Я вхожу без стука и встречаюсь с глазами, полными мрака. Гальяно сидит напротив за своим столом, даже не моргает. Не собирается упускать ни доли секунды моего присутствия. Я прохожу в кабинет и останавливаюсь рядом с его столом. Он смотрит на меня снизу вверх — как хищник, планирующий выпрыгнуть из засады. Но я не дичь. Я охотник, который просто ждёт подходящего момента.

— Я надеюсь, у тебя кризис среднего возраста, а не попытка пойти против меня, — произносит он, и его голос сочится предупреждением. Словно он уже знает ответ, но хочет насладиться моментом.

— Ни то, ни другое, — отвечаю я, встречая его взгляд.

— Тогда что это было?! — Резкий удар ладонью о поверхность стола разносится на весь кабинет. Дребезжат предметы на полках, и я чувствую, как вибрация проходит по полу.

— Если бы я пошёл против тебя, то просто сорвал бы сделку. — Мой голос звучит ровно, хотя внутри всё кипит. — Я внёс свои коррективы. Ты получил деньги, а я доволен исходом.

— Они требуют деньги обратно. — Он дёргается вперёд, но упирается в поверхность стола, которая сдерживает его на расстоянии от меня.

Я знаю его слишком хорошо. Уверен, что он уже решил этот вопрос. Его слова — дешёвый спектакль.

— Мы оба знаем, что ты их не отдашь, — бросаю я.

Его недоразвитый смех разносится по кабинету, как гром среди ясного неба. Все это — искусственные спецэффекты. Попытка донести до меня угрозу, но его агрессия, как и всегда, остаётся без моего внимания.

Карло смеётся весь путь из-за стола до меня. Останавливается передо мной и правой рукой зажимает переносицу, унимая свой истерический смех. Успокоившись, делает взмах раскрытой ладонью — но я останавливаю его попытку ударить, схватив за запястье. Наши руки зависают в воздухе, в секундной схватке.

— Ты забыл, что твоя жизнь — в моих руках, — шипит он, и каждое слово взрывается злостью.

— Я не нуждаюсь в напоминаниях, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

Причина наших сокрушительных обстоятельств, перекошенной судьбы стоит передо мной. У меня есть возможность убить его прямо здесь и сейчас. Он не успеет даже пикнуть. Но он не так прост. У него всегда есть запасной план на все случаи. Он уверен, что Джессика не расскажет мне, но что, если он уже знает, что я знаю? В любом случае он просчитал этот вариант — у него есть идея, как действовать дальше. Если я поддамся эмоциям, это будет означать, что я проиграл. А я не могу рисковать жизнью Морель.

— Я вижу по твоему лицу, как твой ясный разум обдумывает варианты по избавлению от меня, — усмехается он. — Но знай: «невозможное сделать возможным» у тебя не получится. Ты потерял моё уважение.

Я отбрасываю его руку.

— О каком уважении ты говоришь?! — Мой голос срывается, и я чувствую, как плотина внутри меня даёт трещину. — Каждое твоё слово, каждое одобрение имеет свою выгоду! Рассказывай, что ты задумал?!

— Ничего не изменилось, Дэниэль. — Он улыбается — медленно, смакуя мою реакцию. — Ты работаешь на меня и не смеешь идти против. А я даю тебе право на человеческую, обычную жизнь с женщиной, которую ты выбрал.

— Ты никогда ничего не делаешь просто так, — цежу я сквозь зубы, пытаясь докопаться до каждого произнесённого им слова.

— Дэниэль, твоя девчонка — это единственный рычаг давления на тебя. — Он наклоняет голову, и в его глазах загорается холодный огонь. — Ты понимаешь, что в любом случае я до неё доберусь, если посчитаю нужным. Это лишь вопрос времени. Поэтому сейчас ты поедешь и убьёшь тех, для кого сорвал сделку. За твою оплошность на твоих руках будет ещё кровь.

Он усаживается в кресло и достаёт из кармана пиджака телефон.

— Машина тебя уже ждёт. И парни упакованы к наказанию за шантаж в мою сторону. — Он делает паузу, наслаждаясь моментом. — За Джессику можешь не переживать. Мои парни сопроводят её до дома, пока ты занят. Вдруг опять решишь внести свои коррективы. Всякое бывает.

Гальяно довольно улыбается и протягивает мне устройство. На экране — фотография. Джессика идёт от офиса к машине.

— Покажи мне, что тебе всё-таки можно доверять, мой мальчик.

Глава 4

Джессика Морель

Когда жестокость становится обыденностью твоей повседневной жизни, а невинность — выбором твоего внутреннего «я», душа блуждает в лабиринте, где свет и тьма сливаются воедино.

***

Спустя месяц. Велангор.

Изо дня в день мы с Дэниэлем ведём двойную жизнь. Одна сторона — в стенах компании. Здесь наше дело, здесь мы всё можем контролировать. Здесь мы — хозяева положения, успешные управленцы, которые знают цену каждому принятому решению. Но вторая сторона всего этого — как параллельная реальность, существующая в тени первой. Та самая истина, продиктованная Карло Гальяно, которой мы не можем управлять. Как бы ни хотели.

Что будет завтра? Через минуту? Через секунду?

Эти вопросы преследуют меня каждую ночь, когда я остаюсь наедине с тишиной. Мы словно корабль, который дрейфует по бурным морям судьбы, без карты, без компаса, без единого луча маяка впереди. Каждый наш шаг — прыжок в бездну, где нет никаких гарантий, что ноги коснутся дна. Мы словно зрители в театре, где сценарий пишется на ходу, прямо у нас на глазах, чьей-то безжалостной рукой. И всё это сплетено вопреки нашим желаниям, вопреки нашим мечтам, вопреки всему, что мы пытались построить.

По завершении рабочего дня в офисе я возвращаюсь домой — либо вместе с Дэниэлем, когда ему выпадает редкая передышка, либо одна, ожидая его возвращения с очередного задания. В такие минуты я в красках представляю, чем он занимается. И каждый раз ощущаю, как озноб пробегает по всему телу, от пальцев ног до самой макушки. Картины, которые рисует моё воображение, ядовиты и беспощадны. Они просачиваются в мой разум, заставляя сердце биться чаще, а ладони — покрываться холодным потом.

Дэниэль каждый день находится в преисподней, где восседает сам сатана. Он заставляет всю свою человечность и свою душу замолчать, заглушить их криками жертв, которых приносит ради нашей цели. Ради меня. Ради того, чтобы я могла дышать свободно, хотя бы пока он не вернётся.

Не солипсизм ли всё это? Не плод ли моего больного воображения вся наша реальность? Внутри меня борются противоречия. Я не могу принять в полном объёме всё, что происходит. Не могу смириться со всем, с чем мы крепко связаны. Но в то же время я люблю Дэниэля. Люблю так сильно, что эта любовь затмевает любой мрак. Он — тот, кого я готова принять со всем приобретённым мраком за эти годы. Я соберу весь свой свет, всю свою силу, всю свою веру в лучшее и помогу ему выбраться из этой бездны.

Потому что если не я — то кто?

***

Вчера Дэниэль уехал после обеда, и его не было всю ночь. Он вернулся под утро — без задних ног. Я благодарю всех, кто наверху, за то, что это случилось не в буквальном смысле. Но я все равно приезжаю на работу одна, потому что за завтраком его успевает перехватить Карло. Снова.

Гори в аду, Гальяно. А я станцую на твоих похоронах.

Ненависть к нему жжёт меня изнутри — как огонь, который не утихает, а только разгорается с каждым днём. После всего, что прояснилось, Дэниэль ведёт себя как преданный соратник этого ублюдка. Чтобы избежать повышенного контроля и наблюдения. Чтобы сохранить хотя бы иллюзию свободы. Я понимаю это. Но понимание не делает ненависть слабее.

Я сижу за столом и разбираю почту на ноутбуке, когда слышу два ровных стука. Дверь приоткрывается, даже не дожидаясь моего ответа.

Дэниэль проходит в кабинет.

Его взгляд — леденящий, сканирующий обстановку с профессиональной точностью. Лицо бесстрастное, лишь чуть заметная морщинка на лбу выдаёт напряжение. Строгий начальник, за которым скрывается жестокий наёмник. И при этом — ни единого намёка на то, чем он занимался последние часы.

— Я одна, — уточняю я, как только он начинает осматривать мой кабинет на предмет других лиц. Знаю, что ему нужно это услышать.

— Слышал чужой голос. Думал, у тебя кто-то есть.

Я смотрю на него с другой стороны стола и наблюдаю, как его маска начинает трещать по швам. В глазах появляется тот самый блеск, который я научилась узнавать за эти недели. Я влияю на него так же, как и он на меня, — заставляя на короткое время забыть обо всём вокруг. Его парфюм ударяет по моему обонянию, запуская трепет по всему телу. На нём чёрные брюки и белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, обтягивающая мускулистое тело так, что сложно отвести взгляд.

— Но тебя всё равно не смутило, раз ты зашёл, не дождавшись приглашения, — добавляю нотку сарказма, пытаясь развеять его загруженность. — Это голосовое сообщение от Клэр.

Дэниэль усмехается, не опровергая того, что ведёт себя по-хозяйски на моей территории. Его улыбка — редкая, почти забытая — согревает что-то внутри меня.

— Ты неисправим.

Я обхожу стол и оказываюсь рядом. Обнимаю его и целую в угол губ. Его кожа пахнет усталостью и чем-то горьким, что я не могу определить.

— Как ты?

— С утра не пришлось никого убивать, продавать и передавать. — Он тяжело выдыхает, и я чувствую, как напряжение покидает его плечи хотя бы на мгновение. — Обычные переговоры. Но сегодня мне нужно будет съездить кое-куда.

Дэниэль произносит это беспечно, но я знаю цену этой беспечности. За словом «кое-куда» может стоять всё, что угодно.

Перечисленное Дэниэлем поднимает в памяти реальность, с которой я столкнулась в стенах дома, ставшего для меня личной тюрьмой. Это воспоминание приходит внезапно — резкое, как удар под дых. Запах сырости, холод кафеля под босыми ногами, темнота, которая давит на глаза. И я непроизвольно делаю шаг назад. Желание отстраниться оказывается сильнее меня.

Но Дэниэль замечает это движение раньше, чем я успеваю его завершить. Сильная рука уверенно ложится мне на талию, и я оказываюсь прижата к крепкой груди. Он не даёт мне сделать ни шагу назад. Разрывает моё колебание одним единственным жестом.

— Если правда будет тебя от меня отталкивать, — его голос звучит низко, предупреждающе, — тогда я буду умалчивать.

Он ставит условие, которое меня не устраивает. Но я не успеваю возразить.

Его губы набрасываются на мои — жадно, сминая. Вторая свободная рука ложится мне на затылок и создаёт давление, ещё сильнее прижимая к себе. В каждом движении ощущается агрессия — дикая, едва сдерживаемая. Мои губы саднит от его зубов. Я чувствую привкус крови — солоноватый, металлический — и трезвею от его натиска.

Упираюсь ладонями ему в грудь и слегка отталкиваю. Он не сразу отпускает. Ему нужно секунды три, чтобы полностью остановить свою прыть. Три долгих удара сердца, в течение которых я смотрю на него и не узнаю.

— Мне это было нужно, — выдыхает он, всё ещё держа глаза закрытыми. Грудь тяжело вздымается, дыхание сбито.

Когда наши взгляды снова встречаются, я вижу в них другого человека. Совершенную противоположность тому, кто зашёл минуту назад в мой кабинет. Он словно обновился. Сбросил с себя тяжесть.

Бывают дни, когда Дэниэль после встреч в том доме возвращается другим. И сразу направляет всё внимание на меня. Я — единственное, что возвращает его к жизни. Только после секса его ярость унимается. На мне от таких перенастроек остаются синяки — следы пальцев на бёдрах, отметины на плечах. Мы оба понимаем: причина не только в сильном взаимном возбуждении. В этом замешано что-то ещё, что никто из нас не решается озвучить вслух.

Я знаю, до чего сейчас может всё дойти. И освобождаюсь из его хватки. Отхожу на пару шагов, дотрагиваюсь до губы, с которой сочится кровь. Подушечка пальца окрашивается в красный.

— Сильно больно? — Его голос наполнен искренним сожалением. Таким, которое невозможно подделать.

— Не сильнее, чем на днях, — улыбаюсь я, стараясь сменить накал между нами.

— Джесс, это всё…

Он не успевает закончить. Дверь распахивается.

Порог кабинета переступает Джозеф. После того как Раймон пропал, он в первых рядах тех, кто вызывает много вопросов. Но пока мы решаем просто наблюдать за ним. Джозеф не успевает ничего сказать — Дэниэль переключается на него мгновенно.

— Тебя не учили стучать?! — рявкает он, и его голос разносится по кабинету, как раскат грома.

— До этого не возникало необходимости, я решил, что…

— Решать будешь в своей компании, — перебивает Дэниэль, и я вижу, как он начинает слетать с катушек. — Но точно не здесь.

Джозеф замирает, прикованный к месту его взглядом. А я стою в стороне, вытирая кровь с губы, и чувствую, как напряжение в комнате становится почти осязаемым.

Я знаю, насколько Дэниэль умеет сдерживать свои эмоции. Это часть его природы — та холодная, расчётливая часть, которая помогла ему выжить в мире Гальяно. Если его не остановить сейчас же, если дать этой ярости выплеснуться до конца, всё может дойти до необратимого скандала. До точки, после которой мы не сможем отыграть назад.

— Ты не у себя, — продолжает метать молнии Дэниэль, делая шаг в сторону Джозефа. Его голос звучит низко, с угрожающей вибрацией. — Возьми за привычку стучаться.

Надо что-то делать. Срочно.

— Джозеф, проходи, садись. — Я вклиниваюсь между ними, вставая напротив Дэниэля. — Всё в порядке. Дэниэль зашёл попрощаться перед встречей.

Но мои слова только подливают масла в огонь. Дэниэль переводит на меня разъярённый взгляд — такой, от которого кровь стынет в жилах.

— Прощаться ты будешь с кем угодно, — цедит он сквозь зубы, — но только не со мной.

Взгляд Джозефа мечется между нами, но он всё же прислушивается ко мне. Проходит к креслу и осторожно опускается в него, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Я поворачиваюсь к Дэниэлю вполоборота и говорю шёпотом, почти одними губами:

— Иди к себе. Выпей кофе. Успокойся.

Он не двигается с места. Не отрывает от меня глаз. В них бушует шторм, который я пытаюсь утихомирить одной только силой взгляда. Я киваю в сторону Джозефа, напоминая, что здесь присутствуют люди, перед которыми не стоит выплёскивать свои эмоции. Это читается в моём взгляде без слов.

Дэниэль медлит. Секунда. Две. Три.

— Мы вернёмся к этому разговору, — произносит он на последнем слове и, развернувшись, выходит из моего кабинета. Дверь закрывается за ним с подчёркнуто спокойным щелчком.

Я беззвучно выдыхаю, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, и возвращаюсь за свой стол.

— Что это с ним? — интересуется незваный гость, не скрывая любопытства.

— Рабочие моменты, — отмахиваюсь я. — Не бери в голову. Так по какому ты вопросу?

Джозеф смотрит на меня с прищуром. Я чувствую, как его взгляд становится тяжелее.

— У меня один вопрос. Где Раймон?

— Откуда мне знать? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё сжимается от упоминания этого имени.

— Ты единственная, с кем он общался плотно здесь. — Джозеф наклоняется вперёд, впиваясь в меня глазами. — Может, говорил что-то о своих планах по отъезду?

В его голосе слышатся подозрения, адресованные мне. Острые, как лезвие.

— Нет. Ничего не говорил, — отвечаю я, выдерживая его взгляд.

— Не думал, что из-за бабы он бросит наше дело, — бросает он небрежно, и я чувствую, как мои брови взлетают вверх от шока. Он замечает мою реакцию и обрывает себя на полуслове. — Я пойду. У меня больше вопросов нет.

Джозеф поднимается и направляется к выходу, оставляя меня одну в смятении от его борзости.

Я смотрю на дверь, за которой только что скрылся Джозеф, и чувствую, как внутри разрастается холод. Если он что-то заподозрил, если он начнёт копать — это может стать проблемой. Ещё одной проблемой в бесконечном списке тех, что уже висят на наших плечах.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Слишком много недовольных мужчин у меня в кабинете за одно утро. Сначала Дэниэль, теперь Джозеф. Ещё разборок с ним мне не хватало.

Они с Раймоном были отправлены к нам в офис для совместного проектирования проекта в Лондоне. Когда Раймон пропал — бесследно, тихо, без единого слова на прощание, — Джозеф продолжил выполнять свои обязанности. Качественно, без нареканий, будто ничего не случилось. Слишком качественно. Слишком спокойно.

Но сейчас, после этого разговора, я не могу игнорировать то, что почувствовала. Переход на личные темы, та борзость в голосе, тот взгляд, которым он меня сканировал, — всё это заставляет меня пересмотреть своё отношение к нему. Отбросить тактичность. Присмотреться внимательнее.

Джозеф мог быть просто обеспокоенным коллегой. А мог быть чьими-то глазами и ушами. В этом мире, где правила устанавливает Гальяно, доверять нельзя никому. Даже тем, кто сидит в соседнем кабинете и улыбается тебе при встрече.

Я беру телефон и набираю Дэниэля. Он не отвечает. Сбрасывает.

Значит, ещё не остыл. Или уже занят чем-то.

Я откладываю телефон в сторону и возвращаюсь к работе, но мысли то и дело возвращаются к Джозефу. К его последней фразе, которая застряла в голове, как заноза.

«Не думал, что из-за бабы он бросит наше дело».

Что он знает? И что, чёрт возьми, он имел в виду?

***

После той вспышки мы с Дэниэлем больше не пересекаемся. Совсем. Только сухие рабочие сообщения, в которых ни намека на утренний конфликт. Ни извинений, ни продолжения — будто ничего и не было. Он уезжает до обеда по своим делам, и вся ответственность за совещание с акционерами ложится на мои плечи. Отец, Роберт и Майкл тоже в отъезде. Я остаюсь одна.

Я придумываю правдоподобную причину отсутствия Дэниэля — на случай, если кто-то спросит. Периодически проверяю телефон. Экран загорается и гаснет, загорается и гаснет. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Как всегда.

Совещание проходит строго по плану. До тех пор, пока Джозеф не решает в очередной раз напомнить о своем существовании.

— Коллеги, — начинает он, и тон его мне категорически не нравится. — Никогда не понимал женщин у власти.

Я молчу. Могла бы сослаться на усталость, проглотить и сделать вид, что не расслышала. Но не хочу. Сегодня я не в том состоянии.

— Вам не кажется, что при обсуждении такого масштабного проекта здесь обязательно должен присутствовать Дэниэль? — Он обращается ко всем присутствующим, и я чувствую, как по залу пробегает волна замешательства. Слишком смелый выпад в сторону руководства.

— Не разделяю твоего мнения на мой счет, — отвечаю, не позволяя себе промолчать.

Внутри разгорается пламя. Желание поставить его на место — публично, жестко, унизительно — пульсирует где-то в груди. Сегодня мое настроение далеко от уравновешенного. Самообладание дается с трудом, но я помню, кто я. Помню, какая должность на моей визитке. Но я категорически не позволю постороннему человеку говорить обо мне в таком тоне.

— А как же логистика? — не унимается Джозеф. — Задержка сроков? Почему эти вопросы не освещены?

Слова льются из него, как горючая смесь, заливая мое терпение. Я чувствую, как внутри все закипает. Три года в доме Гальяно даром не прошли — я умею держать удар. Но сегодня мне хочется нанести ответный.

— Это все есть на презентации у тебя перед носом, Джозеф, — произношу, не узнавая собственный голос. Слишком холодный. Слишком стальной. — И…

Я не успеваю закончить. Дверь открывается.

Дэниэль входит в зал, и его шаги отдаются в тишине угрожающе, будто он уже знает, что здесь происходит. Будто чувствовал кожей. На ходу он скидывает черный пиджак и проходит к своему креслу — черной коже во главе стола, рядом с моим. Как истинный хозяин положения. В каждом его жесте — власть, не оставляющая сомнений. Сумасшедшая энергетика Брукса.

— Все-таки успел, — в его голосе — ни тени эмоций.

— Дэниэль, ты вовремя, — встревает один из инвесторов. — У нашего коллеги Джозефа возникли вопросы.

Брукс пробегает взглядом по распечаткам на столе. Осматривает присутствующих. Ему хватает одного взгляда, чтобы понять тему обсуждения и настроение зала.

— В чем вопрос, Джозеф? — Он складывает руки в замок, локти на стол, и сверлит оппонента взглядом, не моргая.

— Джессика не освещает риски проекта, — заявляет Джозеф. — Опирается исключительно на моральную ценность. Мы, все здесь присутствующие, сомневаемся в ее компетенции.

По залу прокатывается шепот. Инвесторы переглядываются. Акционеры перешептываются. От возмущения у меня темнеет в глазах. За последние дни во мне накопилось столько напряжения, что оно готово вырваться наружу в любую секунду. Я чувствую, как горят щеки, как пульс стучит где-то в висках.

Встаю, открываю рот, чтобы ответить. Но Дэниэль меня опережает.

— Чтобы не задерживать всех, предлагаю остаться тем, у кого есть вопросы. — Голос Дэниэля звучит ровно, но в нем слышится сталь. — Часов в сутках мало для нашей работы. Думаю, никому не хочется затягивать.

Все, кроме Джозефа, поднимаются из-за стола. Кто-то бросает осуждающий взгляд в его сторону, кто-то просто отворачивается. Дверь захлопывается, и мы остаемся втроем.

В комнате повисает тишина. Протест Джозефа в этот момент кажется жалким и ничтожным. Энергия, исходящая от Дэниэля, давит на меня даже на расстоянии. Что уж говорить о том, кто сейчас ерзает на стуле, нервно щелкая ручкой, и явно не знает, куда себя деть.

Дэниэль выдерживает паузу ровно настолько, чтобы Джозеф успел пожалеть о каждом своем слове. Драгоценные секунды, подаренные для размышления, пока он находится под прицелом этого тяжелого, не моргающего взгляда.

— Озвучивай вопросы по порядку. — Напоминает Дэниэль. — Мы рассмотрим, не вставая из-за стола.

— Думаю, мы с Джессикой решим все в рабочем порядке, — бормочет Джозеф, делая попытку ретироваться.

— С Джессикой ты ничего решать не будешь. — Дэниэль останавливает его одним лишь тоном. — Я так понял, вы не сработались. Раз хочешь оставаться в стенах нашего филиала, вопросы будешь решать со мной. Придерживайся правила: личное не относится к работе. А теперь подумай, прежде чем ответить. Твои вопросы по рискам — личного характера или рабочего?

Джозеф сдается. Мгновенно, как карточный домик под порывом ветра.

— Значит, решим в рабочем порядке.

Он вылетает из кабинета быстрее, чем я успеваю моргнуть. Сбегает, как крыса с тонущего корабля.

Я выдыхаю. Громко, со свистом.

— Нужно срочно убирать его из команды, — произносит Дэниэль, не сводя взгляда с опустевшего стула. Чувствуется, как он уже прокручивает в голове варианты.

— Я знаю, почему он так себя повел. — Слова складываются в голове сами собой, логическая цепочка выстраивается мгновенно. — Дело в Раймоне. Они явно что-то проворачивали здесь. Джозеф слишком нервничает из-за отсутствия коллеги.

— Значит, его точно нужно отстранять. — Дэниэль поворачивается ко мне, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое. — Раймон не вернется с того света, чтобы успокоить его нервную систему.

Я молчу.

То, что случилось на гонке, не вызвало во мне ненависти к Раймону. Странно, правда? Я не желала ему смерти. Наверное, человечность во мне все еще перевешивает то, что годами взращивал Гальяно. Когда Дэниэль сообщил мне новость, я видела в его глазах ожидание. Он думал, я обрадуюсь. Или, как минимум, осужу. Но я ничего не почувствовала, кроме пустоты и легкой грусти.

Человек мертв. Какой смысл проклинать его?

Я перелистнула эту страницу. Для всех остальных — официальная версия: Раймон уехал из города по личным причинам.

Слова Джозефа все еще крутятся в голове, набатом отдаваясь где-то в висках. Я с грохотом швыряю папку с презентацией на стол — бумаги разлетаются веером, но мне плевать.

— На что ты злишься? — Голос Дэниэля раздается прямо за спиной, обжигая оголенные нервы.

— Если бы ты не влез, я бы сама поставила Джозефа на место. — Разворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри закипает глухая обида. — Теперь меня злит недосказанность.

— Недосказанности нет. — Он пожимает плечами с убийственным спокойствием. — Я ему все сказал.

Я врезаясь в него взглядом. Но мои метательные ножи разбиваются о его невозмутимость. Его это только забавляет.

— Когда же ты прозреешь, Джесс. — Он усмехается, и это подливает масла в огонь.

— Ты сегодня меня бесишь, Брукс. — Шиплю, как кобра. Хочется рвать и метать. Хочется, чтобы он хоть раз почувствовал то же, что чувствую я. — Мне было бы проще сейчас, если бы ты не влез со своей защитой.

— Никаких «если бы». — Он делает шаг ко мне, и между нами остается всего несколько сантиметров. — Ты мой самый главный аргумент, на который я опираюсь. Тебе не стоит тратить свои силы попусту. Так что привыкай. Я тебе ясно дал понять: мы с тобой не попрощаемся. Никогда.

С каждым словом он пробивает мою стену. Слой за слоем.

— Ты должна понять: никакой Джозеф, никакой Гальяно не имеют права даже взглянуть пренебрежительно в твою сторону. Иначе будут иметь дело со мной.

Его дыхание обжигает кожу. Я чувствую его запах — терпкий, древесный, сводящий с ума. Пальцы сами сжимаются в кулаки. До безумия хочется схватить его за ворот рубашки и встряхнуть.

— Я могу за себя постоять.

Мои слова не производят на него ни малейшего впечатления.

— Не сомневаюсь в этом. — Его голос становится тише, мягче. — И никогда не думал, что ты слабая. Ни в чем. Но такие вопросы будут на мне.

Он наклоняется и коротко целует меня в губы. Один миг — и его тепло уже исчезает, оставляя после себя только легкое головокружение.

Рывком сняв пиджак со спинки кресла, он уходит. Дверь за ним закрывается, а я стою, замерев, посреди опустевшего кабинета.

В голове — ни одной связной мысли.

В груди — разрывающийся коктейль из изумления от его непробиваемости и чистого, пьянящего кайфа от той уверенности, что он излучает.

***

Дэниэль уезжает на встречу с логистами. Планы на остаток дня простые, почти пугающие своей обыденностью: отправиться домой, приготовить вкусный ужин и ждать своего мужчину после рабочей встречи. Хотя бы на один вечер побыть обычными людьми.

Боже, как же мне этого не хватает. Обычной человеческой жизни. Со всем этим семейным бытом, который раньше казался скучным, а теперь — недостижимой роскошью.

Выхожу на улицу, но не тороплюсь к машине. Ноги сами несут меня к скамейке возле филиала. Сажусь, откидываю голову назад, закрываю глаза на секунду. Пытаюсь поймать покой, который ускользает от меня последние дни.

Осенний вечер окутывает город мягким золотистым светом, будто кто-то невидимый накрыл его теплым пледом. Листья деревьев — желтые, оранжевые, красные — медленно кружатся в воздухе, прежде чем лечь на землю разноцветным ковром. Где-то вдалеке мелькают силуэты сотрудников, расходящихся по домам. Их голоса, приглушенные разговоры, редкий смех доносятся до меня, создавая ощущение мира.

Мира, который для меня недосягаем.

Я смотрю на все это со стороны, будто наблюдаю за жизнью через стекло. Там, за ним, — обычные люди с обычными заботами. А здесь — я. Со своей реальностью, в которой любовь граничит с войной, а каждый день может стать последним.

Погружаюсь в мысли, но стараюсь не думать ни о чем конкретном. Просто сижу, вдыхая прохладный воздух, смешанный с запахом прелой листвы и городской пыли. Наслаждаюсь моментом.

Но воспоминания — они всегда находят способ пробраться внутрь.

Они одолевают меня, унося во времена, когда я даже представить не могла, через что мне придется пройти. Когда Дэниэль Брукс был просто именем на слуху, а не мужчиной, который перевернул мою жизнь с ног на голову.

Пятнадцать лет назад. Англия.

— Дочка, ты чего здесь сидишь? Матильда приготовила ужин. — Голос мягкий, заботливый. Таким голосом говорят только с теми, кого по-настоящему любят.

Я вздрагиваю. Не заметила, когда он вошел. Кристоф стоит в дверях, и я понимаю, что меня застали врасплох.

— Да, конечно, я иду. — Вскакиваю с пола, пряча глаза. Щеки горят.

— А чем ты занималась, если не секрет? — Он смотрит с искренним интересом. Не с подозрением. Без желания уличить. Просто ему правда интересно.

Я теряюсь.

После детского дома такое отношение кажется иллюзией. Миражом, который вот-вот рассеется. Там дети — сплошная обуза. Даже посмотреть в сторону нельзя было без разрешения. В наше время такие заведения редкость, но нам с братом «посчастливилось» попасть именно в такой. Каждый день нам вдалбливали: кроме родителей мы никому не нужны. Должны приклоняться перед теми, кто нас кормит и одевает. Это так въелось в кожу, что любая забота теперь кажется галлюцинацией.

— Молилась за свою семью. — Я говорю честно. В благодарность за то, что он меня забрал, я хотя бы могу быть с ним искренней.

В его глазах появляется печаль. То ли оттого, что я не называю его своей семьей, то ли от сочувствия к моим потерям. А может, и то, и другое.

— Можно я помолюсь с тобой?

Кристоф смотрит туда, где я сидела минуту назад. У панорамного окна, за которым вечернее небо разливается акварелью заката, лежит детский плюшевый коврик. Красный. Его подарил мне дедушка. Когда-то давно я любила лежать на нем, разглядывая книги или разыгрывая кукольные сценки. В детском доме прятала его от лишних глаз, боялась, что отберут. И только здесь, впервые за долгое время, могу спокойно прикоснуться к частичке своего прошлого.

— Зачем? — Его предложение кажется мне чуждым. Неуместным.

Кристоф не отвечает. Он просто проходит и садится на колени рядом с моим ковриком. Осторожно, не нарушая моих границ. Я возвращаюсь на свое место следом за ним и не отрываю взгляда. До сих пор не верю, что он собирается это сделать.

Молитва за незнакомых людей — это обычно про церковь и заказные записки. Не про такое.

— Уильям, Миранда и Итан, — произносит он, закрыв глаза. Голос его звучит ровно, но в нем столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. — Обещаю вам, что Джессика будет счастлива. Спасибо за право называть ее дочерью. А мы здесь будем молиться за вас — где бы вы не были.