Возмездие

От Автора

«Возмездие» – первая книга цикла «Грехи Чикаго» про преступный мир Чикаго и любви, способной простить любой грех.

Большее информации о серии, других книгах и дальнейших творческих планах автора можно найти в телеграм канале: Mari Milas

Посвящается

Всем, кто определял настроение родителя по походке и звону ключей.

P.S. И всем, кто тайно мечтал, чтобы их похитил Темный-и-красивый.

Плейлист

Chris Grey – GEMINI

Xolidayboy – LOVE AGAIN

Dove Cameron – Boyfriend

Dove Cameron – Too Much

Dove Cameron – Romeo

Taylor Swift – CANCELLED!

Sabrina Carpenter – Thumbs

Tate McRae – Sports Car

Paris Paloma – LABOUR

Tate McRae – Just Keep Watching

Dove Cameron – Breakfast

Ruelle – War of Hearts

Billie Eilish – my strange addiction

Tommee Profitt, Sam Tinnesz – Forbidden Fruit

Lauren Daigle – You Say

Ruelle – Game of Survival

Tommee Profitt, brooke – Can’t Help Falling in Love

Ruelle – The Other Side

Sadderday – Kelku

Britton – bedbugs

Bea Miller – like that

Stevie Howie – Seven Nation Army

Shannon Jae Prior, Jesse Scott – The Usual

SkyDxddy – Pretty Distraction

Billie Eilish – you should see me in a crown

Alfie Castley – Cold

Пролог

Бьянка

Прошлое. Девять лет.

Почему зима не могла быть летом? Или на крайний случай весной? Даже мартовская слякоть намного лучше этого пронизывающего до костей ветра с озера Мичиган.

Я зарылась замерзшим носом в пушистый белый шарф. Почему-то сегодня на мне все было белое: пальто, сапоги, шапка, колготки… о, и даже трусы.

Оли, моя няня, сказала, что отец приказал мне сегодня выглядеть чистой и невинной. Хотя не сказать, что в другие дни с меня кусками отваливалась грязь. Я любила мыться. Если кому-то нужно это знать.

– Бьянка Торн, следи за своим языком.

Отец зачитывал мне список требований, который всегда начинался с «Бьянка Торн». Я не помню, каким по счету был этот пункт, но удерживаться от закатывания глаз становилось все сложнее и сложнее.

– И контролируй выражение лица. Видит бог, если я увижу, что ты закатила глаза, то… – Он прервался, когда в кармане его кашемирового пальто зазвонил телефон.

Однако я знала, как закончилось бы это предложение:

«…то сделаю так, что ты больше никогда не сможешь смотреть на меня с вызовом».

Я вздрогнула, хотя он так и не произнес эти слова. Не нужно – я и так слышала их в голове, холодные и тяжелые, как свинцовые гири. Угроза всегда витала между нами, незримая, но ощутимая, будто запах сигарного дыма, въевшийся в кожу ладоней отца. Я знала этот запах, потому что мое лицо слишком часто принимало пощечины.

Я опустила взгляд на белый снег под ногами и представила, как мои глаза вдруг пылают яростью – и он это видит. Видит гнев и ненависть, разрастающиеся во мне, как грозовые тучи над Чикаго. Видит, что я могу пролить на него ледяной дождь и смеяться громко и ядовито, пока он промокает до нитки, а холод стискивает его легкие, лишая возможности дышать. Я представила, как его рука замахивается, чтобы напомнить, где мое место, но впервые отец останавливается… останавливается, потому что понимает, что я сильнее, чем он. Потом я направляю на него…

Все. Хватит, Бьянка. Не нужно воображать дальше. У меня хватит памяти на все «потом».

Телефон звонил долго и громко, будто подшучивал над мраморной выдержкой отца. Он достал его, нажал на кнопку. Снег в это время лип к его лакированным ботинкам, портив столь тщательно выглаженный образ уважаемого миллиардера и политика.

Идеального вдовца и любящего отца.

– Да, я уверен, – рявкнул он в трубку. – Он не будет решать судьбу моей дочери.

Что?

Я высунула нос из шарфа и подняла голову, чтобы посмотреть на отца. У него была одна дочь. А значит, речь шла обо мне.

– Мне плевать, что они управляют этим городом. Больше не будут.

С этими словами он гневно сбросил вызов и схватил меня за руку.

– Поторопись, Бьянка, мы не можем опоздать.

Но… мы же стояли на месте в течение получаса. Я не стала пытаться понять логику отца, потому что иногда было легче броситься под грузовик, чем разобрать его мысли.

Мы шагали по тротуару, а под ногами снег скрипел так громко, будто он жаловался на каждый шаг. Машины на обочинах покрылись ледяными панцирями, как забытые корабли в вечной гавани. А люди – все одинаковые: закутанные, сгорбленные, спешащие, каждый в своем маленьком коконе.

Мы подошли к высокому зданию. Лучи низкого зимнего солнца мягко отражались от стеклянного фасада и золотой вывески. В свои девять лет я все еще не могла научиться нормально читать, что очень гневило отца, поэтому медленно начала бормотать вслух:

– Оте-оте-оте… – я вздохнула, пытаясь закончить это слово. Мозг уже понимал, что это «отель», однако язык отказывался слушаться. – Оте-оте-оте…

– Отель, – буркнул недовольно отец. – Лучше молчи и не позорься.

Я сжала губы, резко выдохнув через нос большое облако пара.

Мы прошли через стеклянные двери, по бокам которых стояли два крупных мужчины в черных костюмах, и оказались в холле, где тишина ощущалась слишком громкой. Странно, что здесь не оказалось безлюдно. Вообще никого. Словно здание, столь красивое снаружи и внутри, на самом деле было мертвым, почти призрачным.

Я закашлялась, когда теплый воздух начал согревать легкие. Звук эхом отразился от мраморных стен. Отец дернул меня за руку и бросил раздраженный взгляд.

Его кожа была бордовой от… волнения? Я заметила капельку пота, стекающую по виску. Отец никогда не волновался, и мне даже захотелось рассмеяться от того, как смешно он выглядел. Так, словно галстук душил его. На его темных волосах все еще покоились снежинки, и я бросила взгляд на свою косу, в которую были вплетены белые жемчужины. На моих волосах весь снег уже растаял.

Означало ли это, что я теплее, чем отец?

Эту важную, как мне казалось, мысль прервал звук лифта. Рука отца сильнее сжала мою ладонь, а я посмотрела в сторону раздвигающихся золотых дверей.

Четверо мужчин в черных костюмах вышли первыми и за секунду просканировали весь холл своими взглядами. Они расступились, как по команде, а потом… я увидела их.

Семью, которая выглядела так красиво и статно, что невозможно было оторвать глаз. Я не могла объяснить это чувство, но они приковывали внимание. Все неспешно вышли из лифта, будто весь мир принадлежал только им.

Высокий мужчина впереди – с проседью у висков и с такой осанкой, что даже отец рядом казался сутулым. Его жена плыла по холлу в темно-зеленом платье, роскошная и с теплой улыбкой, от которой мне захотелось сбросить с себя пальто и шарф, потому что холод больше не беспокоил меня. Позади них шли двое детей, и я слегка наклонилась вбок, чтобы получше их разглядеть, когда любопытство полностью лишило меня рассудка.

Однако отец всегда умел напомнить мне о порядке. Он так сильно дернул меня за руку, что плечо предательски щелкнуло. Я стиснула зубы, чтобы не зарычать.

– Сеньор Торн, – первым заговорил незнакомый мужчина. Его голос звучал уверенно, властно, но с легким мягким акцентом… итальянским? Я изучала французский, итальянский, китайский и другие языки, но еще с трудом понимала акценты. – Как приятно видеть вас и вашу дочь.

Отец скривился в своей «вежливой» улыбке, но его рука сжимала мою так сильно, что я едва удержалась от всхлипа.

– Морте, – произнес он. – Взаимно.

– Делла Морте, – поправил его мужчина с вежливой улыбкой, от которой так повеяло угрозой, что отец резко втянул воздух.

Они обменялись рукопожатием. Я заметила, что отец смотрит не прямо в глаза мужчине, а будто сквозь него. Это всегда означало одно – он лгал. Я слишком хорошо знала это, потому что каждый раз после синяков на моем теле звучали слова «прости меня». Но отцу никогда не было жаль.

Я бросила взгляд на спину мужчины и его жены и теперь разглядела девочку младше меня на пару лет и мальчика примерно моего возраста, а может… старше. Его взгляд – темный, слишком взрослый для его лет. Он смотрел так, будто знал обо мне даже больше, чем я сама.

Я сморщилась и чуть не фыркнула, потому что он не имел никакого права смотреть на меня так, будто я украла его лопатку из песочницы.

Мы прошли в зал для переговоров, где располагался огромный стол из красного дерева, а с потолка спускались хрустальные люстры. Окна были украшены массивными шторами, скрывающими нас от посторонних взглядов. В воздухе висела странная вязкая тишина. Гулкая, словно перед грозой.

Меня усадили рядом с мальчиком. Он не сводил с меня взгляд, наполненный презрением по поводу ущемления его песочницы, и я, надувшись, демонстративно отвернулась. Но краем глаза заметила, как дернулся уголок его губ. Эта почти улыбка была чуть дерзкая и насмешливая, как у тех мальчишек, что воруют яблоки на рынке.

– Дорогие дети, познакомьтесь, – сказал джентльмен с фамилией, которую я навряд ли смогла бы произнести без заикания. – Бьянка Торн, это Энцо Делла Морте. Наши семьи скоро будут очень близки.

Я моргнула. Слова звучали странно, как будто кто-то резко ударил по колоколу. Энцо тоже напрягся рядом со мной. Кажется, нам все-таки придется делить песочницу. На языке крутилась тысяча вопросов, и губы приоткрылись…

Отец резко кашлянул, заставив меня взглянуть на него. Его глаза сверкнули предупреждением: «молчи».

Разговор взрослых растекался, как густая смола: договор, союз, будущее. Я мало что понимала, но ощущала – это важно. Даже я, ребенок, слышала, как в их словах проскальзывают тени угроз.

А потом все случилось так быстро, что я не успела даже моргнуть, а мое сердце подскочило к горлу.

Сначала звук – тихий щелчок. Затем еще один. И снова. И снова. Четыре… выстрела?

Я задохнулась от воздуха, застрявшего по пути в легкие.

В дверь вошли люди в черных куртках и с оружием. Их лица скрывали маски, а за широкими спинами валялись… охранники семьи, с которой мы должны были сблизиться.

Кровь покрывала белую плитку и текла рекой к стенам, образуя лужи на стыках. Я задышала чаще, но не могла оторвать глаз: алый цвет так контрастировал с чистотой.

– Что это значит? – голос мистера Делла Морте взвился, как натянутая струна.

Я дернула головой и перевела взгляд на него и отца, на которого уже был направлен пистолет.

Отец медленно поднялся из-за стола. Его улыбка больше не фальшивила – она стала жестокой, как лезвие ножа. Почему он не боялся, что его убьют? Но что важнее – почему я не боялась, что могу остаться без отца?

– Это значит, что вы просчитались, Делла Морте, – сказал он холодно. – Власть Чикаго принадлежит мне. Весь Чикаго принадлежит мне. И никакого брака не будет.

Я замерла. Слова отца гремели в моей голове, как удары колокола. «Никакого брака»… но ведь…

– Уведи детей, – скомандовал мистер Делла Морте жене, но не успел даже взглянуть на нее. Выстрел заглушил его голос.

Женщина вскрикнула, а потом ее глаза навеки застыли, когда пуля пробила грудь. Стекло люстры дрогнуло от грома. Миссис Делла Морте упала со стула на плитку, которая с каждой минутой становилась все менее белой.

Я вцепилась в край стула, громкие удары сердца отдавались эхом. Энцо вскочил, схватил сестру и меня за руку. Его пальцы были горячими, почти обжигающими.

– Беги, – прошипел он.

Я не успела понять, куда. Мир раскололся на крики, хлопки выстрелов и кровь на белом мраморе.

Последнее, что я запомнила – глаза Энцо. Темные, полные ярости. Обещание, данное без слов. Но какое… я так и не смогла понять.

Мое плечо пронзила ослепительная боль, а потом чьи-то руки подхватили меня и оттащили прочь. Я не знала, что стало с первым в моей жизни мальчиком, нет, мужчиной, который пытался меня защитить. Никто не знал.

До тех пор, пока все не стали говорить: «Эрик Торн и его дочь Бьянка пострадали при нападении на семью Делла Морте».

Имя Делла Морте шептали, как проклятие.

«Все они мертвы», – говорили политики и миллиардеры Чикаго.

«Наследников не осталось», – вторил им отец.

Глава 1

Бьянка

До помолвки оставался один день. Одна ночь. Ночь, которую я провела бы в кровати, наслаждаясь последними часами одиночества. Однако мне хотелось в последний раз вздохнуть полной грудью. Я тихо рассмеялась сама над собой, засовывая в сумку блестящее платье и босоножки на шпильке. Можно подумать, что когда-то мне удавалось дышать, а не задыхаться.

Я окинула взглядом спальню, убедившись, что в ней идеальный порядок, и выскользнула за дверь, прежде чем глаза задержались на белоснежном шелковом платье на дверце дубового шкафа. Оно могло с таким же успехом быть красной тряпкой, взывающей к ярости.

Лишь тусклый свет фонарей в саду проникал сквозь окна и ронял на паркет длинные бледные полосы. Я ступала тихо, будто боялась разбудить саму ночь. Отца не было дома, но казалось, что он способен услышать мой побег даже из другой страны, откуда должен вернуться к утру.

На лестнице я села на самый край – чтобы никто не услышал тяжести шага, – затянула пояс пальто покрепче. Я медленно скользнула со ступени на ступень, как с горы. Мягкое пальто под ягодицами смягчало выступы, а движение не издавало ни звука. За годы жизни в этом доме я научилась перемещаться тише тени. Когда я приблизилась ко входной двери и комнате охраны рядом с ней, то, на удивление, не ощутила привычного страха. Было странно легко, словно я впервые за долгое время делала что-то исключительно для себя.

Тело вжалось в стену, и я прислушалась к разговору мужчин. Они бурно обсуждали чемпионат по хоккею и играли в покер – судя по щелканью фишек и редкому хохоту. Я даже услышала звук открывающейся банки с пивом – отец бы их за это порвал, но они были уверены, что он об этом никогда не узнает.

Потому что я не расскажу.

Потому что я не сбегу.

Потому что я… это я.

Но никто, ни единая душа на этом свете не знала, кем на самом деле была Бьянка Торн.

Я выдохнула и скользнула дальше. Никакого страха – только азарт. Кровь билась в висках так же громко, как музыка, услышать которую я уже предвкушала.

В кармане шуршали деньги, заранее приготовленные на такси и выпивку. Конечно, у меня было все: лимузин, водитель, охрана. Но это были лишь инструменты контроля отца, а не мои блага. А я хотела что-то свое. Свою ночь, свой город, свои ошибки.

Когда входная дверь закрылась за мной тише легкого дуновения ветра, я сразу прыгнула в слепую зону камер.

Я быстрым шагом прошла вдоль темной аллеи за высокими туями, там, где свет фонарей едва касался идеально подстриженного газона. Воздух резал легкие от того, как часто я дышала. Но я впитывала это ощущение – оно казалось маленькой победой. К щекам прилил жар, волосы налипли к вискам, и это было прекрасно: я ощущала себя настоящей, а не вылизанной куклой.

Когда дом остался позади, я побежала еще быстрее, будто за мной гнался сам дьявол. Такси уже ожидало меня на соседней улице, и я, не оглядываясь, запрыгнула в машину.

Я протянула пригласительный, на котором был указан адрес клуба.

Мужчина за рулем кинул на меня оценивающий взгляд, но не стал задавать вопросов. Я платила наличными и выглядела более чем презентабельно, хоть и скромно. Пока что…

Мы тронулись. Я не отрывала глаз от окна, за которым начинали проноситься огни Чикаго. Дыхание замерло в груди от жизни и красок, придающих жизнь городу пасмурной и ветреной весной.

Башни вырастали из земли, как ледяные глыбы, подсвеченные неоном, и казались декорациями к фильму. На углах улиц мигали витрины круглосуточных закусочных, и я могла поклясться, что чувствовала запах жареного мяса и кофе. По тротуарам шли толпы людей, закутанные в плащи и шарфы, размахивая руками и что-то обсуждая.

Я смотрела на эти огни, на вывески клубов и баров, на рекламные щиты, сиявшие над улицами, и чувствовала: я должна принадлежать этому городу, а не безликому особняку с холодными стенами.

Я вспомнила, что мне нужно привести себя в порядок, прежде чем мы окажемся на месте. Быстро развязав пояс пальто, сбросила его с плеч. За ним последовали свитер и брюки. Водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида, откровенно пялясь на мою грудь.

Я показала ему средний палец, а потом за секунду натянула на себя платье и шпильки. Включив фонарик на телефоне и открыв маленькое зеркальце, подвела блестящим изумрудным карандашом свои зеленые глаза.

Восторг взрывался в груди, как шампанское, которое хорошенько встряхнули, прежде чем откупорить.

Наконец мы остановились у входа в клуб. Я накинула пальто, схватила сумку с вещами и молча вышла на улицу, не забыв хлопнуть дверью так, что она чуть не слетела с петель.

Не хрен было пялиться на меня, ублюдок.

Каблуки стучали по брусчатке ровным, гордым тактом, будто я объявляла восстание. Воздух вокруг источал запах машинного масла и дождя, и в каждом шаге было что-то смелое – словно с каждым стуком каблука я отрезала невидимые веревки, что держали меня привязанной к дому и отцу. Жаль, что только на один вечер.

Я остановилась около шикарного черного «Роллс-Ройса», припаркованного у тротуара, и, достав из сумки помаду, наклонилась к боковому зеркалу, чтобы накрасить губы. Позади меня послышался еле слышный мягкий звук опускаемого окна. Я замерла, но не повернулась, а лишь перевела взгляд на мужчину, скрытого в тени.

Его бровь с вызовом дернулась в молчаливом и угрожающем: «Какого хрена ты делаешь?».

Упс.

Я закрыла помаду, бросила ее в сумочку и, выпрямившись, зашагала к клубу. Спина горела между лопаток до тех пор, пока владелец автомобиля не отвел взгляд. Соврала бы, если бы сказала, что это не оказало на меня никакого влияния. Мне было не по себе, когда что-то ядовитое лизнуло кожу, словно змея, набрасывающаяся со спины. Но у меня был иммунитет к страху. Это не значит, что я его не ощущала, – лишь то, что умела скрывать.

У входа клуба стояла вереница людей, а охранник с широкими плечами и суровым взглядом проверял имена в списке. Я выпрямила спину, подняла подбородок и подала охраннику приглашение, которое выкрала у одной из эскортниц отца. Он пробежал по списку, нахмурился, но потом махнул рукой и жестом позволил войти.

Я сдала пальто и сумку в гардероб в холле, залитом приглушенным красным светом, и поправила каштановые локоны перед зеркалом. Кто-то за моей спиной шепнул:

– Эта красотка сегодня вечером будет моей.

В моем горле застрял злой смех, но я сдержалась. Меня бесило, что каждый имел право решать, чьей я должна быть.

Своей. Я хотела быть только своей.

Басы музыки и мерцающие огни манили меня в зал клуба. Я последовала на этот зов, как оголодавший зверь. Мне хотелось услышать людей. Мне хотелось завести с кем-то разговор и не переживать о том, знаком ли он с фамилией Торн и раскроет ли мой секрет. Боже, мне до ужаса хотелось подпевать песням не только в душе, когда голос заглушается шумом воды.

Я сделала шаг. Еще и еще. Я шагала быстро и уверенно, пока свет стробоскопа не ослепил и не вырвал из груди вздох триумфа.

– Ты заслужила это, – прошептала я самой себе.

Горло засаднило, когда связки напряглись, чтобы издать звук, но улыбка все равно вырвалась на свободу.

Я с волнением провела рукой по платью и двинулась к бару сквозь море людей на танцполе.

Клуб затягивал меня внутрь медленно, сладко и безвозвратно. Все здесь дышало тьмой и роскошью. Потолок тонул в дымке, будто под ним плыл туман или облака, подсвеченные алыми и фиолетовыми огнями. Стены из черного мрамора добавляли помещению грубости, но зеркала, в которых отражались сотни силуэтов, превращали толпу в бесконечный калейдоскоп. Музыка была густой, с низким басом, который вибрацией проходил через кости и кожу, и я чувствовала, как мое сердце подстраивается под ее ритм.

Запахи смешивались в дорогой коктейль, в котором парфюм, терпкий табак и горечь виски кричали о запретности.

Я остановилась, позволив пальцам скользнуть по холодной гладкой барной стойке.

Неуверенность сжала горло, пока мозг отказывался раскрывать тайну перед незнакомцем. Я уже подняла руки, чтобы заговорить на языке жестов, но, хлопнув ладонью по стойке, прошептала:

– Ма-ма-ма-ргари-и-иту, пожалуйста. – Тихий заикающийся голос утонул в музыке.

Я прочистила горло и попробовала снова:

– Маргариту, пожалуйста.

В этот раз тон был увереннее.

Бармен уже смотрел на меня в замешательстве, наверняка обдумывая, не сумасшедшая ли я (в чем я и сама сомневалась), но кивнул. Я присела на стул, пока взгляд снова обвел пространство, которое, казалось, таило в себе какой-то магнетизм.

Девушка, сидевшая рядом со мной, работала за «Макбуком» и очень выбивалась из общей массы. Ее брови были нахмурены, а пальцы с черным маникюром стучали по клавиатуре. Она бросила на меня взгляд, и я быстро отвернулась, чтобы не вызывать вопросов.

Однако они у нее все равно возникли.

– Впервые в «Perla1»? – громко спросила она и откинулась на спинку стула.

– Нет, – солгала я. – Просто давно не выходила в люди.

– Заметно.

Я напряглась. Почему? Мое тело обнимало сногсшибательное платье из последней коллекции «Valentino», подходившее дресс-коду. В отличие от нее. На девушке была кожаная юбка и блуза с шипами на воротнике.

– Твои глаза, – продолжила она, хотя я так и не задала вопрос. – Они слишком… живые. Здесь редко встретишь такой блеск. Обычно люди приходят за выпивкой, деньгами или телами. Ты же пришла за чем-то другим.

Я моргнула и быстро опустила взгляд на бокал, который бармен поставил передо мной.

– И за чем же, по-твоему? – спросила я с нарочитым равнодушием и обхватила трубочку губами.

– За свободой, – девушка снова уставилась в свой «Макбук», будто ее слова были случайными. Но я чувствовала, что они попали прямо в сердце, поэтому подавилась.

– Забавно, – пробормотала я, делая еще глоток. Алкоголь обжигал губы и горло, но я не морщилась. – Не думала, что свобода ищется в закрытых клубах.

И именно поэтому ты пришла сюда, сбежав из дома, как гулящая кошка?

Девушка ухмыльнулась уголком губ:

– А где еще ее искать?

Я пожала плечами, потому что уж точно не знала ответ. За свои двадцать три года мне так и не удалось это выяснить.

В этот момент свет сменился на темно-изумрудный, басы ударили громче, и толпа заволновалась. Кто-то вошел. Нет – не просто вошел. Толпа сама отодвинулась, будто почувствовала его приближение, хотя на самом деле все продолжали общаться и танцевать. Однако атмосфера изменилась, а воздух стал тяжелее.

Я поймала себя на том, что начала перебегать взглядом от человека к человеку, пытаясь понять, в чем причина.

– Вот и он, – сказала девушка, продолжая смотреть в экран. Она закрыла чат в мессенджере и захлопнула «Макбук». – Веселись, – бросила она через плечо и умчалась к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.

Я быстро допила свой коктейль, пока мысли крутились вокруг этого непонятного «вот и он». Может быть, у нее деловая встреча? Но кто заключает сделки в клубах? У отца пошла бы крапивница от одной мысли об этом.

Я расправила плечи и, обойдя парочку, привалившуюся к бару, прошла на танцпол.

В толпе воздух был таким горячим, что покалывал мои оголенные ключицы и плечи, на которых держались тонкие бретели платья. Глаза поднялись к потолку, где продолжали плыть облака, сквозь которые проглядывал софит в виде полной луны. Создавалось ощущение, что я стою под бескрайним небом.

Я подняла руки над головой, покачав бедрами в такт музыке, и попыталась дотянуться до невесомых облаков. Они были слишком высоко, но даже одно ощущение того, что никто не сожмет запястье мертвой хваткой, оставляющей синяки, сделало меня до безумия смелой.

Я сильнее вильнула бедрами, по которым заскользила мягкая ткань платья. Музыка заструилась по венам, превратив кровь в жидкий огонь. Я глубоко вдохнула, запрокинула голову, но продолжила тянуться руками вверх, словно кто-то мог схватить меня и утащить выше, выше и выше. Туда, где я смогу кричать до хрипоты.

Я начала подпевать знакомой песне «Breakfast». С каждой строчкой голос становился громче, и в конце из меня и вовсе вырвался смех, от которого свело мышцы живота. Мое тело оживало, а перед глазами вспыхивали все новые краски, словно кто-то проводил невидимой кистью по раскраске, где цвета проявлялись от соприкосновения с водой.

Я почувствовала, как от макушки до пят пробежали мурашки. Будто обдало ветром… но не холодным, а горячим и терпким. Тело замерло, привыкая к новым ощущениям.

Я не сразу поняла, что кто-то стоит за моей спиной. Настолько близко, что музыка перестала быть единственным ритмом, и я услышала дыхание. Ровное, низкое и уверенное. Мужской парфюм с нотками кедра окутал меня, но казалось, что обладатель этого аромата все еще не решался подойти ближе.

И я была уверена: не потому, что он нерешительный. Нет. Он выжидал.

Я чувствовала волнение, как зверь, на которого нацелился хищник. Удары сердца отдавались в каждой клетке тела, но страха не было.

А я знала, как ощущается страх. Какой у него вкус. Какой у него аромат и болезненная тяжесть между ребер.

Это был не страх. Это предвкушение, – подумала я, но не была уверена.

Мурашки заскользили выше по позвоночнику, но я медленно позволила телу снова двигаться. Мои ладони скользнули от бедер к талии, потом пробежали по плечам и шее.

Кажется, я зажигалась еще сильнее от собственных прикосновений. А может, дело было в том, что путь, очерченный руками, прослеживал острый, как лезвие ножа, взгляд.

Я чувствовала, как мужчина позади приблизился, но все еще не коснулся меня. Сейчас именно тот момент, когда любая разумная женщина обернулась бы и приказала ему прекратить раздевать меня глазами, но… я, черт побери, устала быть разумной.

И именно в этой гулкой, блестящей, безумной, как карусель, ночи мне хотелось забыть обо всем – о доме, о белоснежном платье в шкафу, о фамилии, что звенела приговором. Хотелось быть просто девушкой, которая приехала в город, чтобы однажды ночью потерять себя и, может быть, найти снова.

Я продолжала тянуться к облакам, скользя по воздуху пальцами, но вдруг рядом с ухом раздался тяжелый, грубый бас, от которого у меня чуть не подогнулись колени:

– Впервые в этом месте?

Почему все решили задать мне один и тот же вопрос?

– Нет, – выдохнула я, не оборачиваясь.

Незнакомец грубо хмыкнул за моей спиной, сумев послать вибрацию по моему телу. Я скользнула языком по пересохшей губе и продолжила скользить руками по воздуху, двигаясь в такт музыки.

– Чем выше тянешься – тем больнее падать, – заговорил он вновь.

Я рискнула бросить ленивый взгляд через плечо и увидела мужчину, чье лицо утопало в свете огней.

– Тогда моя удача, что я умею падать.

Это прозвучало так правдиво, что сердце замедлило ритм, но вновь понеслось галопом, когда его большие ладони легли на мои бедра. Я все еще тянула руки вверх и смотрела на его грубые черты лица. Черные, как смоль, волосы и глаза, цвет которых невозможно было разобрать. Но именно в эту секунду они казались темными омутами.

Я никогда не видела таких темных глаз, и это было обезоруживающе. Казалось, один только его взгляд мог лишать мыслей, которые взывали к здравому смыслу.

Но я узнала его. Это был владелец автомобиля, которому явно не понравился мой макияж.

– Скажи слово – и я уйду, – пророкотал он, но скользнул одной рукой к моей талии, а другой обхватил запястье, перенося мою ладонь себе на затылок.

Его хватка была уверенной и сильной, но привычные места, где у меня всегда оставались синяки, не вспыхнули болью. Наоборот. Они будто ожили под его прикосновениями. Там, где я ожидала боли, разливалось тепло – опасное, покалывающее, но сладкое, как первый глоток вина после долгого поста.

– Нам нужно стоп-слово? – выгнула бровь я, глядя на него через плечо. На губах заиграла дерзкая ухмылка, а бедра задвигались в такт музыке.

Мужчина не двигался, лишь скользил рукой по моему телу, позволяя ему приближаться к музыкальному оргазму. Ведь только с таким я и была знакома.

– Обычно женщины не просят меня останавливаться, а просят еще, – нагло ответил он.

Я рассмеялась, откинув голову ему на грудь.

– И как в таком шикарном костюме умещается столько самовлюбленности?

Он знал, что хорош, и не собирался это скрывать. Я тоже знала, что шикарна, и сегодня не собиралась притворяться серой мышью.

– Мне шьют их на заказ, – хмыкнул он у самой шеи.

Мои пальцы перебирали его густые, но мягкие волосы на затылке, царапая ногтями кожу. Его грудь завибрировала от сдержанного стона.

«Gemini» гремела вокруг нас, пока я покачивалась в его объятиях, ощущая, как его сердце бьется о мое.

Мои пальцы скользнули вниз и нащупали его руку на талии. Танец превратился в игру: мои бедра задавали ритм, его – подстраивались, а иногда наоборот. Я услышала, как он тихо усмехнулся у самого уха, и звук утонул в музыке, но остался во мне вибрацией.

– А ты умеешь падать? – хрипло прошептала я, когда ощутила, как его твердый член упирается в мою поясницу.

– Я всегда поднимаюсь.

Я искренне позавидовала этому, но не ответила. Мужчина развернул меня к себе, и наши лица оказались так близко, что мое дыхание стало его дыханием.

– Падение не всегда означает, что ты сломан. – Он держал меня крепко, но не так, как раньше делали другие мужчины. В его хватке не было желания сломать или доказать власть. Это было нечто другое. Опасное, как нож у горла, и пьянящее, как запретный плод.

Всегда ли он сладок?

Что-то подсказывало, что именно этот плод обладает горечью, которая прилипает к языку и обжигает горло, но именно от нее невозможно отказаться. В эту секунду уже было поздно делать вид, будто я все контролирую.

Его рука медленно скользнула выше, обрисовав линию позвоночника, и остановилась на затылке. Легкое давление, и я оказалась еще ближе. Достаточно, чтобы его губы призрачно скользнули по моим, а потом достигли уха. Я приоткрыла рот, хватая воздух, и попыталась сдержать дрожь.

– Иногда падение – это отправная точка для возмездия, – сказал он так тихо, что слова могли показаться игрой воображения. Но вибрация в его груди выдавала, что он сказал это вслух.

Я улыбнулась краем губ, больше себе, чем ему.

– А если я не готова мстить?

– Тогда беги. – Его глаза вспыхнули, как раскаленный уголь. – Но если останешься… заплатишь собой.

Сердце ухнуло в живот. Это прозвучало как угроза, но почему-то я ощутила дрожь предвкушения, а не испуга. Его пальцы сжали затылок чуть крепче, и мои губы опасно скользнули к его.

– Мне некуда бежать, – прошептала я, ловя его взгляд. Теперь его глаза раскрыли свой цвет: черные, но с бронзовым ободком, вспыхивающим от каждого моего слова.

Боже, этот мужчина казался нереальным. Я совсем сошла с ума? Или один коктейль вызвал галлюцинации?

Его губы снова скользнули по моим, а мои руки сильнее зарылись в волосы на затылке. Я хотела почувствовать вкус страсти. Хотела ощутить губы, которые выбираешь сама, а не которые требуют целовать. Я хотела…

– Поцелуй меня, – отчаянно прошептала я, хватая его горячее дыхание.

Его нос скользнул по моему, а большой палец провел по губе, сминая ее и размазывая помаду.

– Я не целую помолвленных женщин.

Я задохнулась, когда волна паники обрушилась на меня ледяным водопадом.

Мужчина, чье имя я так и не узнала, отступил с грубой ухмылкой. Его острый взгляд плескался обещанием – чертовым обещанием чего-то злого и уничтожающего.

– Беги, иначе я приду за тобой.

А потом он исчез, словно призрак, который украл у меня последний свободный вечер, превратив его в напоминание о том, что моя жизнь не принадлежит мне.

Кто он, черт побери, такой? И что важнее – расскажет ли он кому-нибудь, что «Безмолвная принцесса Чикаго» умеет говорить?

Глава 2

Бьянка

Из кабинета отца доносились крики, и я остановилась, сжимая в кулаке тонкую ткань платья на бедре.

– Какого хрена? – проревел он так громко, что любой бы вздрогнул от этого тона.

Но не я.

– Все три корабля были взорваны ровно в четыре утра, – повторил Нокс, правая рука отца.

– Я услышал, придурок, – рявкнул отец. Щелкнула зажигалка, и, я уверена, он закурил сигару.

Пару ударов сердца стояла мертвая тишина, пока снова не донесся тихий бас Нокса:

– Ты понимаешь, что это значит?

Я вжалась плечом в холодную стену, стараясь не шелохнуться.

– Все три судна подорвали в одно и то же время, – повторил Нокс. – Это не случайность. Кто-то знал маршрут, расписание, охрану.

Запах дорогого табака заполнил коридор. Пауза тянулась мучительно долго, пока отец не заговорил снова:

– Кто? – его голос был низким, скрипучим, и почти убийственным.

– Мы проверяем. Но… – Нокс запнулся. – Слишком чистая работа. Слишком… профессиональная.

Отец коротко рассмеялся, но в этом смехе было столько яда, что меня пробрало до дрожи.

– Профессионалы? – он втянул дым и выпустил его с тяжелым вздохом. – Все, кто мог представлять угрозу, давно сгнили в земле. Или ты хочешь сказать, что это пираты? – Грубый смех прервался кашлем.

Я вздрогнула, хотя старалась сдерживать себя. Для меня не секрет, что отец вел свои дела подло и грязно, а иногда и вовсе так, словно дьявол лично прикрывал ему спину.

Однако я все еще отказывалась принимать то, что он может убить… хотя знала, что сама зачастую находилась в шаге от смерти. Что это? Глупая и наивная вера в родителя, который в детстве плакал, искупая свою вину перед ребенком, которому разбил губу?

Мне все еще хотелось верить, что страдаю только я, но не другие люди. И нет, это не самопожертвование, лишь правда о том, что с детства мне казалось: если быть достаточно хорошей дочерью, достаточно послушной, достаточно тихой – то мир вернется в рамки. Что папа станет нормальным. Что единственный оставшийся родитель не слетит с катушек. Но правда была другой: мир моего отца – это не рамки, а сеть ловушек, и я выросла внутри одной из них.

Я слушала их голоса, распознавала слова «убытки», «обеспечить безопасность», «ответные меры», и мне вдруг стало так тошно, что я прикрыла рот ладонью. Сегодня день моей помолвки, а он продолжает строить планы, внутри которых все кричит о власти.

– Нокс, – прохрипел отец, – ты слышал? Хочу, чтобы к вечеру у нас были ответы. Никто не должен знать, что нам нанесен удар. Понял?

– Понял, – сухо отозвался Нокс, и его стул заскрипел, когда он встал.

Я сделала два быстрых шага назад и остановилась. Когда дверь отворилась, Нокс повернулся ко мне и улыбнулся.

– Как дела, Би?

«Би» прижилось у всех, кто часто приходил в наш дом. Оли и мама называли меня так с рождения, потому что я была активным ребенком. Пчелкой. Была.

Я сделала вид, что поправляю туфли, а потом ответила на языке жестов:

«Все отлично».

– Как и всегда, – усмехнулся он. – Готова к вечеру? – Его взгляд скользнул по платью, а потом вернулся к моему лицу. – Не могу поверить, что ты скоро выйдешь замуж. Кажется, что ты совсем недавно родилась.

Нокс стал другом отца еще до того, как родители поженились. Его волосы уже были тронуты сединой, но телосложение оставалось крепким. Я не знала, был ли Нокс так же жесток, как отец… хотя нет, точно не был. По крайней мере, не ко мне, к маме и к Оли.

Однако он никогда не защищал меня, что заставляло задуматься о его моральном компасе.

Я кивнула, но удержала при себе вопрос: «Почему ты радуешься этому браку, если я тебе дорога?».

Нокс бросил взгляд на кабинет отца и пробормотал:

– Он сегодня не в лучшем настроении.

Не знаю, было ли это предупреждением или констатацией факта.

Я отмахнулась, дав ему понять, что меня это ни капли не волнует.

Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но дверь кабинета резко открылась, и тяжелый взгляд отца скользнул от Нокса ко мне.

– Я как раз хотел с тобой поговорить, – нарушил молчание он и махнул внутрь кабинета. – А у тебя что, дел нет? – рявкнул он на Нокса.

Тот тяжело вздохнул и ушел в сторону лестницы.

Я осторожно прошла мимо отца и присела на диван из гладкой кожи в кабинете, утонувшем в дыме сигар. Меня тошнило от этого запаха, хотя давно нужно было к нему привыкнуть.

Отец захлопнул дверь и встал напротив меня, засунув руки в карманы брюк. Он уже надел смокинг, но бабочка все еще валялась на столе. Или же он сорвал ее в приступе гнева.

– Ты готова?

Я тяжело сглотнула, чтобы не заорать от ярости. Как можно быть готовой к тому, что меня продают как скот? Как можно быть готовой к тому, что мой будущий муж – чертов мудак, который будет подминать меня под свои туфли Prada снова и снова? Отец специально выбрал человека, который не даст проявить «своенравности», так презираемой мужчинами, не умеющими давать женщине право голоса.

«Да», – показала я.

Отец сузил глаза, словно хотел залезть ко мне в голову и прочитать все мысли. Но я годами закрывалась на замки. Закрывалась и выбрасывала ключи, чтобы сохранить свой разум. Свою человечность.

– Патрик – хороший выбор, а ты более чем хорошая партия.

«Более чем». Какая невероятная оценка.

Боже, даже не знаю, как бы не засмущаться от такого комплимента.

Семья Патрика передала моему отцу половину судоходных маршрутов Восточного побережья. Не по собственной воле, но все же. У отца было слишком много власти в Сенате, чтобы кто-то рискнул ему отказать. Годы сотрудничества и «дружбы» привели к браку. Ведь нужно же поддерживать иллюзию того, что наши семьи придерживаются одних и тех же ценностей. Что мы – союзники, а не хищники, пожирающие друг друга при появлении первой же слабости.

На деле же все было куда проще: отец заключал сделки. А я – всего лишь очередная гарантия в его бесконечном контракте.

Отец Патрика скончался два года назад, поэтому все прежние договоренности встали под угрозу. Этот брак должен закрепить «дружбу» с Патриком Дугласом – человеком, который едва ли знал разницу между любовью и налоговыми декларациями. Для него я – красивая фигура рядом, для отца – залог того, что никто не покусится на его империю.

Что самопровозглашенный король, которому никто в Чикаго не посмел бы бросить вызов, все еще в силах держать королевство.

– Сегодня твоя обязанность – улыбаться, – сказал отец, наклонившись и уперевшись ладонью в спинку дивана за моей спиной. – Не позорь меня. Ты должна показать, что воспитана, мягка и… молчалива.

Вот ублюдок. Уверена, ничего на свете не приносило отцу столько радости, сколько осознание того, что его дочь – нема.

Я почувствовала, как губы тянет в саркастическую усмешку, но прикусила их изнутри. Любое неосторожное слово могло стоить мне слишком дорого.

– Это будет выгодный и хороший союз, – он кивнул самому себе, выглядя до неприличия довольным.

«Может быть. Но ты же знаешь, что мама не хотела такого для меня», – я посмотрела ему в глаза, пытаясь найти хоть что-то… хоть что-то, говорившее о том, что ему важно мое счастье.

Я знала, что он любил маму. Любил настолько, что так и не смог пережить ее потерю.

Отец свел брови к переносице, закрыл глаза, а потом посмотрел на меня еще строже.

– Твоя мать мертва. Не думаю, что она чего-то хочет.

Я резко втянула воздух и вцепилась ногтями в ключицу. Как он мог так неуважительно говорить о ней? Мизинец задел бугристый шрам чуть ниже ключицы, и отец поморщился при виде недостатка, который не скрывало платье.

– Тебе нужно было выбрать платье с закрытыми плечами.

Я сложила руки на колени и поджала губы, чтобы не плюнуть ему в лицо. Его руки сгребли мои волосы, перекинув их на плечо.

– Следи за тем, чтобы шрам был прикрыт. Лишние вопросы ни к чему. – Отец отошел к столу и схватил бабочку. – Как ты знаешь, Патрик не владеет языком жестов, поэтому постарайся сегодня просто кивать. Даже прямой осанкой можно доказать всем, что ты – Торн.

Я кивнула, как он и просил меньше минуты назад, но в голове так и крутилось: «А что, если сегодня я перестану быть Торн?»

***

Мы с Оли вошли в приемный зал особняка (ага, у нас был приемный зал, как у чертовой королевской семьи), и она нежно сжала мою ладонь.

– Не переживай. Постарайся насладиться вечером. В конце концов, здесь есть твое любимое шампанское, – она подмигнула.

Слава богу, мне удалось убедить отца, что Оли необходимо быть со мной сегодня вечером. Иначе… иначе я бы задохнулась к чертовой матери от гнева или паники.

«Была бы моя воля, я бы выпила бутылку виски только для того, чтобы вырубиться до утра.»

Оли тихо рассмеялась и встала за мою спину, поправляя корсет платья.

– Мне кажется, мы слишком туго затянули…

Я покачала головой. Да, легкие горели от давления, но лучше привыкнуть, что до конца дней мне придется бороться за легкий, спокойный вдох.

Я развернулась к ней, быстро обняла, уткнувшись носом в ее темные волосы, уложенные в красивую прическу, а потом отстранилась. Оли была еще в самом расцвете сил, она всегда говорила, что жизнь после сорока только начинается, поэтому я совсем не ощущала нашей разницы в возрасте.

«Все в порядке, Оли. Спасибо, что сегодня ты рядом.»

Я бы могла раскрыть ей свой секрет и прошептать эти слова на ухо. Оли – мой единственный друг. Самый верный и близкий. Но… я не могла рисковать. Достаточно того, что мое сердце все еще стояло камнем в горле из-за того, что какой-то незнакомец узнал меня… Не просто узнал – он был в курсе помолвки.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Я выругалась в сотый раз с того момента, как покинула клуб.

– Я всегда буду рядом, дорогая, – шепнула Оли и прошла в дальнюю часть зала, где в основном был персонал.

Я стиснула зубы. Эта женщина хоть и работала на мою семью, но всегда была для меня чем-то большим. Она должна стоять рядом со мной.

Взгляд обвел помещение, скорбно и блекло украшенное летящими тканями и розами на столах. Можно было бы выбрать хотя бы мои любимые цветы ради приличия.

Белые розы, белые ткани, белый фарфор – все это не про праздник, а про гребаное удушье. Отец всегда выбирал именно белый: «символ чистоты, статуса, власти», как он любил повторять, будто мы участвуем в бесконечной фотосессии для Forbes.

На деле же зал выглядел палатой для душевнобольных.

Под куполообразным потолком висела хрустальная люстра – огромная, многослойная, сверкающая, будто собранная из осколков льда. Свет падал на людей, придавая их лицам холодный оттенок: чиновники, судьи, сенаторы, партнеры отца и их жены с застывшими улыбками.

Они стояли группами с бокалами шампанского и вели пустые разговоры, перекрикивая рояль, где пианист отыгрывал бессмысленную мелодию, которая с таким же успехом могла быть похоронным маршем.

Столы, покрытые белыми скатертями, были заставлены серебряными подносами с канапе и устрицами. На каждом лежали идеально сложенные салфетки и миниатюрные карточки с именами гостей, будто мы собирались подписывать дипломатический договор, а не отмечать мою помолвку.

Вдоль стен возвышались колонны, украшенные лентами и живыми розами, но даже цветы казались холодными. Ни одного оттенка, который любила я: ни мягкого персика, ни глубокого изумруда, ни даже капли горького шоколада. Все чужое, от пола до потолка.

Запах дорогого парфюма, смешанный с тяжелыми нотами табака, окутал меня со спины, а запястья коснулась грубая ладонь. Удивительно, как на руке за все годы, что отец хватал именно в этом месте, не образовались выемки.

– Вот ты где, милая, – отец развернул меня, и я одарила его отработанной нежной улыбкой. Его губы коснулись моей щеки, а на ухо прозвучало тихое предупреждение: – Только посмей все испортить.

Улыбка не дрогнула, а когда он отстранился, я сказала:

«Все прекрасно, папа. Чудесный вечер».

Рядом с отцом стоял Патрик, пожиравший меня глазами.

– Что она сказала? – поинтересовался он, поправляя воротник рубашки.

Его бледные, больше похожие на седые, волосы были зачесаны и уложены гелем. Мне захотелось закатить глаза. Кому нравились мужчины, которые выливают на себя больше средств для укладки, чем женщины?

– Бьянка сказала, что не может дождаться, когда на ее пальце появится помолвочное кольцо, – отец рассмеялся и поднял мою руку перед лицом Патрика.

Господь, дай мне сил. Аминь.

– О, – щеки Патрика побагровели. – Конечно. Давайте начнем.

Отец выпустил мою руку, и мой жених наклонился, чтобы поцеловать ее. В этот момент мне захотелось выдернуть ладонь и со всего размаху врезать ему по лицу. Но я застыла. Ничего. Только еще шире улыбнулась, как дрессированная собачонка с ошейником, на котором выгравированы данные хозяина.

– Ты будешь самой красивой невестой, – выдохнул он с той сальной восторженностью, которая вызвала тошноту.

«А ты будешь самым жалким мужем, если я не придушу тебя до свадьбы», – сказала я жестами, пока отец отвернулся. Патрик, наверное, подумал, что я призналась ему в любви или типа того.

Кольцо с огромным бриллиантом, которым можно было бы убить, скользнуло мне на палец.

– Пойдем, дорогая, – отец нетерпеливо подтолкнул меня вперед, выведя на середину зала.

Люди повернулись к нам. Их улыбки были натянуты, а аплодисменты такие же сухие, как потрескавшиеся ладони. Я чувствовала, как сотни взглядов прожигают кожу, оценивая платье, осанку, улыбку, послушание. О, и, конечно, гребаный булыжник на моем пальце.

Рояль смолк, сменившись официозной тишиной. Патрик взял меня под руку так, словно я уже принадлежала ему. От его пальцев тоже пахло сигарами. Просто великолепно.

– Дамы и господа, – голос отца разрезал пространство зала, – сегодня мы отмечаем союз двух семей. Союз, который укрепит Чикаго, как никогда прежде.

Я стояла рядом с Патриком и думала:

«А если бы я сейчас закричала? Просто сорвала с себя это платье, туфли, кольцо, и закричала? Сколько секунд мне дали бы прожить?»

Патрик наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. Не представляешь, как я хочу тебя трахнуть. Мне так интересно – издаешь ли ты звуки в постели?

Гнев затопил меня так сильно, что я затряслась всем телом. Кровь закипела, и я уже готова была вырвать руку и влепить ему пощечину, но тут дверь зала отворилась, словно врата куда-то в поднебесье, и вошел… он.

– Прошу меня простить, я немного опоздал.

Позади него рухнул охранник, чей лоб был пробит ножом с золотой рукояткой.

А я… потеряла сознание, потому что корсет действительно оказался слишком туго затянут.

Глава 3

Бьянка

– Отойди, придурок, – чей-то грубый, но совершенно безразличный голос пробился сквозь шум в ушах.

От меня оттолкнули какого-то широкоплечего мужчину, который выглядел достаточно угрожающе, чтобы я снова потеряла сознание.

А потом я увидела глаза.

Глаза, которые напоминали остывшую лаву, принявшую самый темный цвет. Затем губы с идеальным луком Купидона. А потом и все черты обладателя грубого голоса, чья красота была по-настоящему устрашающей. Ни одной плавной линии. Ни лоска. Ни блеска зачесанных гелем волос. Ни мягкости при усмешке, посланной мне.

Нож появился перед моим лицом, и я вздрогнула. Он вырежет мне глаз? Зачем ему мой глаз?

Мужчина, увидев панику на моем лице, наклонился к уху и прошептал:

– Прошлое платье сидело на тебе лучше.

Я почувствовала, как холодный кончик ножа коснулся ложбинки на груди, потом скользнул ниже, надрезая декольте платья. Незнакомец убрал нож и разорвал корсет руками.

Воздух ворвался в легкие диким вихрем. Я содрогнулась от яростного кашля, прижимая ладонь к груди. Оставалось лишь надеяться, что мои соски сейчас не приветствуют всех по стойке смирно.

Дерьмо.

Я быстро осмотрелась и поняла, что нахожусь в автомобиле. Мягкая кожа заднего сиденья поскрипывала под моими пальцами, вцепившимися в нее, как в спасительный круг.

Незнакомец отстранился, приподнял мои ноги и положил их себе на бедра. Подушечка его большого пальца коснулась лодыжки, скользнув рядом с ремешком туфель и оставив за собой огненный след.

– Можешь поспать, Tesoro, – бросил он, кивнув водителю через зеркало заднего вида.

Мы двинулись с места, а я все продолжала хлопать глазами, как чертова сова, пытаясь понять, какого хрена происходит.

Приподнявшись на локтях, попыталась встать, но корсет платья пополз вниз, вынуждая поймать его раньше, чем это путешествие превратится в стриптиз.

Мужчина перевел на меня суровый взгляд. Одна сторона его лица подсвечивалась уличными фонарями, пролетающими за окном, другая – скрывалась в тени.

– Кто надел на тебя это убийственное платье?

Имел ли он в виду, что я хорошо в нем выглядела, или то, что я в нем чуть насмерть не задохнулась? Впрочем, мне не хотелось это выяснять, находясь в столь затруднительном положении.

Я сжала губы, отказываясь разговаривать, потому что ему явно нельзя было доверять, даже если он и так знал, что дар речи у меня присутствует. Не говоря уже о том, что этот «темный и красивый» тип, кажется, украл меня из-под носа моего отца.

Я посмотрела на свою руку, где сияло помолвочное кольцо, вспоминая все события вечера. Охранник с пробитой ножом головой мелькнул перед глазами, и дыхание сбилось. Пострадал ли кто-то еще? В порядке ли Оли? Как ни странно, меня мало волновало, в порядке ли отец.

Неожиданно теплые пальцы с огрубевшей кожей обвили мое запястье.

Я пискнула, но не от боли, а от резкого движения, которого не ожидала.

Мужчина сорвал кольцо с пальца и выбросил его в приоткрытое окно.

Я возмущенно приподняла бровь. Не то чтобы мне было жаль, но… какого хрена?

– Ты не будешь носить подделки. Тем более от другого мужчины.

Он сошел с ума? Это кольцо наверняка стоило как вилла на берегу Неаполитанского залива. К слову, я бы предпочла виллу.

– Поверь, этот бриллиант был обычным стеклом.

Он определил это на глаз?

Я хмыкнула и, придерживая корсет одной рукой, убрала ноги с его колен, чтобы нормально сесть. Будут ли пояснения по поводу того, что мне нельзя носить подделки от других мужчин? Или мы просто установили подлинность бриллианта?

Мое сердце бешено колотилось в груди. Множество вопросов крутилось в голове. Кто ты такой? Наша встреча в клубе была случайностью? Куда ты меня везешь? И почему «Tesoro»?

Я знала итальянский, но не собиралась ему об этом говорить.

Горячие пальцы скользнули по моей скуле, потом крепко обхватили подбородок, заставляя встретиться взглядом с мужчиной.

– Говори, – его глаза сверкнули, как два алмаза.

Это прозвучало не как просьба, а как приказ. Принуждение, которым, я думала, владели только Стефан и Деймон Сальваторе. О, и у них ведь тоже итальянские корни.

Я шумно выдохнула. Глупо было надеяться, что он случайно забыл, как мы мило болтали в клубе.

– Итак, есть два варианта: добровольный и принудительный, – он прищелкнул языком. – У тебя одна попытка выбрать первый.

Я понимала, что нахожусь не в выгодном положении, но гнев все равно вспыхнул, как спичка.

– Второй вариант, предположу, включает в себя красочные сцены насилия с рейтингом 21+?

Уголок его губ дернулся в усмешке, но он быстро скрыл ее. Чувство юмора явно не было его сильной стороной.

– Теперь, когда мы убедились, что твой рот и язык функционируют, я приберегу план принудительного варианта на черный день.

– Разве то, что ты ворвался на мою помолвку и увел меня из-под носа моего отца, пока я умирала в долбаном платье, а теперь удерживаешь в машине, не является принуждением? – мой голос был хриплым и грубым от долгого молчания.

– Для протокола, – он медленно рассчитал слова, будто взвешивая каждую букву. – Это моя машина. Ты уже не умираешь. Ты вообще не умираешь, пока я не скажу.

Его голос был ровным и бесстрастным, как приговор, который нельзя обжаловать.

– Как мило, – шепнула я, хотя все внутри кричало, что это ни хрена не мило. Этот мужчина явно собирался с помощью меня свести счеты с отцом.

– Итак, – откашлялась я, сжав юбку. – Сколько?

Стоит сказать, это не первое мое родео в роли девицы в беде. Впервые меня похитили в пятнадцать – тогда отец перешел дорогу каким-то головорезам Чикаго. Они избили меня до полусмерти и потребовали выкуп. Последний раз меня удерживали в подвале, когда мне исполнилось восемнадцать. Что ж, это был самый красочный день рождения в моей жизни.

Мужчина лениво повернулся ко мне и приподнял бровь.

– Сколько миллионов ты попросишь за меня? – пояснила я.

Он грубо рассмеялся, откинув голову на сиденье. Я очертила взглядом его шею, где двигался кадык, потом гладко выбритую челюсть, неидеальный нос, который явно ломали, небольшой шрам у переносицы. И наконец темные глаза с коньячным ободком вокруг зрачка.

– Ты бесценна, Tesoro. И теперь ты моя.

Он произнес это тихо, но каждое слово впилось под кожу, как игла с ядом.

«Ты бесценна. И теперь ты моя.»

В этих четырех словах не было ни страсти, ни нежности. Только угроза, завуалированная под обещание.

– Какая жалость, – выдохнула я, отводя взгляд в окно. – Я как раз собиралась выставить себя на аукцион и срубить парочку миллиардов.

– Поздно. Нужно было прислушаться ко мне, когда я посоветовал тебе бежать.

Я замерла, вспоминая наш разговор в клубе. Вот черт. Он уже тогда знал, что похитит меня.

– Ты псих, – прошептала я, осмысливая происходящее.

Он повернулся. Свет фар выхватил его лицо из темноты. Такое опасное и, к сожалению, такое притягательное, что я с трудом сглотнула. С каких пор мне начали нравиться отморозки в костюмах Brioni?

– Псих – это тот, кто бездумно распоряжается чужими жизнями, и при этом спокойно спит по ночам. Я – прагматик. Я беру то, что мне нужно. И мне нужна ты.

– Ну, – пожала плечами я, – теперь я у тебя. Что дальше?

Как раз в этот момент в окне появились очертания сада, и мы проехали через кованые ворота. Машина плавно двигалась по подъездной дорожке. Вокруг царил простор, возвышались деревья и кустарники, а фонари, похожие на светлячков, отбрасывали теплый свет.

– Где мы? – выдохнула я, прижавшись к окну, рассматривая дом.

Его фасад из старого камня подсвечивался, а большие окна пропускали теплый свет, как пламя свечей. Терраса утопала в виноградной лозе.

– Дома, – ответил он, когда мы остановились у входа.

– Это не мой дом, – сорвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

– Я и не говорил, что ты можешь чувствовать себя как дома, – ответил он почти мягко. – Однако не думаю, что это место хуже, чем то, где ты притворялась немой.

Тень прошла по его скулам, я увидела, что он улыбается, но улыбка не касается его глаз. Мужчина вышел из машины, и это стало моим шансом.

Я быстро распахнула дверь и помчалась ко все еще открытым воротам. Проклятые туфли замедляли меня, а корсет приходилось держать изо всех сил, но это не то время, чтобы сдаваться. Холодный ветер хлестал по щекам и развевал волосы, выход был все ближе и ближе.

Возможно, мной руководило безрассудство, но я не хотела покорно сдаваться. Когда до кованных ворот оставалось лишь пару метров, створки начали медленно закрываться.

– Нет, нет, нет, – задыхаясь, прошипела я.

Металлическое лязганье оповестило о закрытии ворот и о моем заточении.

Я остановилась перед ними, тяжело дыша и уперев руку в покалывающий бок. Черт, нужно чаще бегать.

Вокруг стояла тишина, и стало ясно, что за мной даже никто не бежал. Я медленно развернулась и увидела мудака, привалившегося к машине. Он смотрел на меня с мрачным весельем, скрестив в лодыжках ноги в дорогих брюках.

– Решила пробежаться перед сном? – крикнул он.

Я зарычала и направилась обратно, гневно стуча каблуками. От меня исходил ощутимый жар, который не охлаждал даже ветер. Я остановилась около моего похитителя и сдержала все оскорбления, имеющиеся в моем арсенале.

Мужчина протянул мне руку, словно я была принцессой, но я знала, что передо мной совсем не принц.

– Если ты сейчас прокручиваешь в своей голове мысль о том, чтобы укусить меня за руку и убежать, то вынужден предупредить, что догоню тебя быстрее, чем в твоих легких откроется второе дыхание, – ровно сказал он, когда я вложила свою ладонь в его руку. И я действительно думала о том, что он сказал.

Долбанный экстрасенс.

– Я не собиралась убегать.

– Правда? – Он дернул меня на себя, и я недовольно фыркнула, прижимая к себе корсет платья:

– Нет.

Его самодовольное выражение так и кричало: «рискни обмануть меня». Темный взгляд скользнул к моим плечам