Любовь колдуна

Глава 1

1. Окна маленькой спальни были приотворены в сад, и за этими окнами виднелись кусты цветущих мирт, лимонные деревья с длинными и острыми шипами, но без лимонов, заросли фиговых деревьев с их прекрасными листьями, напоминавшими кленовые. А в саду, прямо на траве, сидел большой ястреб. Он клевал что-то красное, мертвое, большое.

«Может быть, это кролик… или молодой птенец, только что выпавший из гнезда?» – бесцельно гадала та женщина, что лежала на кровати в маленькой спальне и смотрела на ястреба, клюющего свою добычу.

Если бы у нее было больше сил, она наверняка бы вышла в сад, прогнала ястреба, забрала бы у хищной птицы его кровавую добычу. Но сил не было. И поэтому женщина так и лежала на кровати, и все глядела на этого ястреба, и почему-то вспоминала совсем другие времена, как впрочем и бывает со всеми теми людьми, к которым приближается смерть. Перед смертью, почему-то жизнь проскальзывает в памяти быстро, подобно кинохронике. И это самое сейчас происходило с женщиной, которая лежала на кровати в маленькой спальне. Она знала, что умирает, но это совершенно не тревожило, не пугало ее. Она уже отдала последние распоряжения мужу и сыну, сказала им, где надо развеять ее прах… Муж и сын восприняли ее пожелания абсолютно серьезно, они и сами понимали, что состояние больной ухудшается, что ей осталось недолго.

Муж был старше Сони на пятнадцать лет, и поэтому всегда предполагалось, что он уйдет первым. А сама Соня останется богатой, но веселой вдовой, и, скорее всего, выйдет замуж опять за какого-нибудь Альфонса, чтобы вместе прожигать тот солидный годовой доход, что был оставлен для Софьи ее мужем Борисом. Да только на деле, все вышло не совсем так. Вернее, совсем не так. Соня всегда была хрупкого здоровья, хотя врачи, к которым она обращалась время от времени, не верили в Сонину хрупкость. На вид, Соня была очень здоровая: у нее были румяные щеки, широкие плечи пловчихи, белозубая улыбка, длинные, слегка волнистые рыжеватые волосы…

И только Сонина мать знала, что Соню пришлось вытаскивать с того света несколько раз еще тогда, когда Соня была ребенком. И только Борис знал, сколько стоит белозубая улыбка Сони, потому что это был его друг, Григорий, который постоянно ставил коронки на Сонины зубы… И только Соня знала, сколько у нее золотых коронок по обе стороны от ее по-прежнему белозубой улыбки.

2. Мать Сони, Татьяна Николаевна, умерла в той же самой спальне, где теперь лежала и сама Соня. Это была тяжелая, но быстрая, почти внезапная смерть: смерть от быстро развившейся деменции. Соня знала, что ей придется хоронить мать, но не подозревала даже, как быстро это все случится. Казалось, еще вчера матушка ходила сама по комнатам, внятно отвечала на вопросы, выходила погулять… Соня водила ее к подругам, таким же старушкам, что жили неподалеку. Соня водила матушку к озеру, и они сидели в озера на лавочке, иногда кормили уток, или просто разговаривали, и разговаривали, как и всегда, о старых временах… И никто из этих двух женщин еще не знал тогда, не догадывался даже, что через несколько месяцев, тоскливой холодной осенью, Борис привезет Соню именно сюда, на это самое озеро. И сама Соня, находясь в несколько полуобморочном состоянии, тихо и медленно подойдет к этому озеру, но только Сонина мама уже не будет идти с Соней под руку. Она уже будет находиться в урне, она уже будет прахом, который Соня и Борис развеют над тем самым озером, что так любила Сонина мама.

После маминой смерти, в бывшей спальне Татьяны Николаевны долго был беспорядок. Старый матрас, на котором умирала мама, по-прежнему лежал на полу. Вещи мамы в двух платяных шкафах по-прежнему были не разобраны, и неудивительно: Соня вдруг стала чувствовать себя все хуже и хуже после маминой смерти, у нее стали отказывать ноги, и вот поэтому уже через два месяца Соня и сама лежала в той же самой спаленке, где умерла ее мать. Впрочем, теперь эта спаленка преобразилась: Соня убрала мамин портрет в кладовку, чтобы не лить слезы понапрасну, глядя в глаза своей матушки. Теперь, на стене напротив кровати Сони был большой портрет молодого человека в военной форме. Это был ее единственный сын, Анатолий, молодой офицер штаба, о работе которого нельзя было говорить вслух.

Поначалу, Соня была в ужасе, что ее сын захотел служить в армии. Но потом она вдруг поняла, что это и был лучший выбор для ее мальчика. Толик был широкоплечий высокий юноша, его военная выправка, строгий взгляд карих глаз и резкость суждений не были частью армейского образа жизни, Толик просто был таким сам по себе, вероятно, унаследовав те самые черты своих предков-мужчин, солдат и офицеров русской армии, участников многих войн, героев многих сражений. И вот поэтому и сам Толик вдруг решил пойти по военной стезе, и поэтому его портрет в военной форме теперь был единственным украшением спальни его матери Софьи.

Глава 2

Она помнила Толика другим. Она помнила своего Толика совсем маленьким рыжеволосым мальчиком, которого обижала его младшая сестренка Ксюша. Ксюша всегда была боевого нрава, и поэтому ей нравилось играть с Толиком, отнимая у него игрушки, пиная его ногами, щипая его совершенно немилосердно, доводя его до слез каждый день. Поначалу, Толик воспринимал забавы своей младшей сестренки болезненно, и даже плакал, но потом научился давать ей отпор, и тогда уже Соне приходилось бегать за своими хулиганистыми отпрысками, разнимая их драки, крича им «нет!!», и вообще откровенно возражая против того, чтоб ее дети поубивали друг друга. Такое поведение детей не стало большим сюрпризом для самой Сони, отнюдь нет. Она и сама в детстве дралась со своей кузиной, притчей во языцех в семье были сражения Сониной мамы и ее младшего брата, сыновья Сониной сестры тоже были драчунами. В общем-то, в семье участников и героев многих войн и сражений дети сразу появлялись на свет с воинственным нравом, и в этом никто никогда ничего удивительного не видел. Вырастая, бывшие драчуны постепенно становились друзьями, и только сама Соня со своей кузиной Никой остались в плохих отношениях, и это было исключительно виной самой Сонечки. Соня была достаточно злопамятной девочкой и не желала поддерживать дружеских отношений с ненавистниц кузиной Никой, даже когда сама Ника уже переросла свою былую ненависть к Соне и захотела дружить. Но Соня не поверила в новую дружелюбность Ники, и поэтому за те два года, что девочки провели в одном классе, Соня не сказала Нике ни одного слова и даже ни разу не поздоровалась с ней.

Немногие в классе знали о том, что Соня и Ника – кузины, Соня предпочитала об этом молчать, и на то были свои причины. Ника считалась тупицей, и Соне просто не хотелось портить себе репутацию родством с такой особой, как Ника. И вот поэтому, девочки не дружили. Ника была тупица, Соня была злопамятна, и даже школьные каникулы, что они проводили вместе на даче у дедушки с бабушкой, отнюдь не способствовали их дружбе, скорее наоборот. Проведенные вместе каникулы способствовали их вражде, и именно в доме в дедушки с бабушкой Ника и Соня часто ссорились и даже дрались, будучи еще дошколятами. И поэтому позже, уже и в старших классах школы, Ника и Соня вели себя так, будто никакого родства между ними не было в принципе. Они не были похожи друг на дружку, и поэтому никто даже и заподозрить не мог, что голубоглазая блондинка, веселая и глуповатая пышка Ника могла быть двоюродной сестрой темноглазой худышке Соньке, девочке серьезной, молчаливой и чрезвычайно себе на уме.

Впрочем теперь, много лет спустя, уже лежа в своей спальне у окна, Соня никогда особенно не задумывалась о Нике. Ника жила теперь далеко, Ника была замужем и уже вырастила дочь. Нике, как и самой Соне, было теперь пятьдесят лет. И это не о ней думала теперь Соня, лежа с своей спальне, глядя на ястреба, что продолжал клевать свою кровавую добычу напротив Сониных окон, на лужайке.

Глава 3

Ястреб все еще клевал свою добычу, а между тем вокруг него уже собрались негодующие птицы. В сад к Соне слетелись сороки и сойки, они расселись на кустах, что росли в саду, и теперь безжалостно бранили хищного ястреба, что по-прежнему клевал свою кровавую пищу. Возможно, жертвой ястреба в тот день стала молодая зазевавшаяся сорока или сойка, и вот поэтому теперь подруги и товарки съеденной птахи так возмущались, так бранили ястреба на своем птичьем языке. Сам же ястреб продолжал клевать свой обед, глядя на негодующих птиц немного виновато. Как бы желая сказать, желая объяснить им:

-Ничего не поделаешь, птички вы мои хорошие… я – ястреб, и мне чем-то надо питаться не необходимо съесть кого-то из вас на обед, иначе я с голоду помру, понимаете, в чем дело?

Но сойки и сороки не делали ничего понимать, они продолжали галдеть и возмущаться, глядя на хищного ястреба, и поэтому Соня, лежа в своей постели, невольно задумалась о птицах. У нее и у Сергея Ястржембского по кличке Ястреб были птичьи фамилии. Вернее, птичья фамилия была у Сониной мамы: в девичестве Татьяна Николаевна была Соколовой. И, поскольку сама Соня не слишком любила своего отца, она тоже считала себя частью клана Соколовых, тех самых Соколовых, что делили в середине девяностых наследство своего отца, Николая Петровича Соколова.

Наследством Соколовых была дача в Малаховке, на улице, ближайшей к той трассе, что вела на Москву. Непонятно, как бы решился вопрос с наследством, если бы однажды сама Соня не познакомилась на подмосковной платформе с одним московским риэлтором, который был специалистом по продаже подмосковных дач. Благодаря этому скороспелому знакомству, дача Соколовых была продана в течение двух недель, а это был крепкий кирпичный домик с печным и газовым отоплением, с горячей водой и яблоневым садом. И так, благодаря Соне, этот домик вдруг приобрел себе нового хозяина, а самой Соне досталась от этой сделки кирпичная двушка-хрущовка в ближнем Подмосковье и горькие сожаления о том, что она продала дом дедушки с бабушкой. Эти сожаления так и остались с Соней, они никуда не ушли и постоянно сопутствовали ей, так и жили с нею бок-о-бок всю ее жизнь. И даже теперь, лежа в постели и глядя из окон своей спальни на хищного ястреба, Соня по-прежнему думала и гадала о том, как бы сложилась ее жизнь, если бы она тогда не познакомилась с мальчиком-риэлтором, и не сказала бы ему, что у нее есть дом на продажу в поселке Малаховка…

Что было бы тогда? Да… Что было бы тогда… И теперь, Соне очень бы хотелось повернуть часы времени вспять, и не знакомиться с тем риэлтором, и не продавать дедушкину дачу, с просто сбежать от своих родителей, сбежать из постылого технического вуза, укрыться на даче у дедушки с бабушкой, и просто жить там, вдалеке от города, вдалеке от всех своих бед и забот и вдалеке от Сергея по кличке Ястреб. Конечно, знакомясь с Сергеем Ястржембским, Сонечка даже и не подозревала о том, что знакомится с тем человеком, который сыграет в ее судьбе такую значимую роль. Она не подозревала даже, что Ястржембский никогда уже не оставит ее в покое, что он и будет тем самым ястребом, который будет охотиться за нею, никогда не выпуская ее из виду, никогда не забывая о ее, Сонином, существовании. Кто бы знал, кто бы мог предполагать тогда, что Сергей Ястржембский станет одним из самых мощных колдунов Европы, и самой Сонечке придется однажды сразиться с ним, вовсе не обладая никакими колдовскими знаниями и навыками?

Сражение Ястржембского и Сонечки всегда напоминало самой Соне битву Давида и Голиафа. Казалось бы, у Голиафа было все: и лучшая экипировка, и боевой опыт, более высокий рост и более крепкие мускулы… С у Давида не было, казалось бы, ничего, кроме опыта работы пастухом и умения сочинять и петь псалмы. Однако, именно Давид должен был победить Голиафа, а вовсе не наоборот. Так и Сонечка в какой-то момент своей жизни поняла, что ей придется сражаться с магом Ястржембским, и сражаться так, чтобы победить. Ведь на кону стояла жизнь Сони и она, сама Соня, прекрасно понимала, что будет с ней, если она проиграет Ястржембскому. Она прекрасно понимала, что он съест ее. Съест так же безжалостно, как одинокий ястреб съел сегодня свой кровавый обед на Сонином газоне.

Да. Уже много лет Сергей Ястржембский хотел Соню, но он хотел ее так, как черный маг мог хотеть свою жертву. К сожалению, именно так хотел Ястржембский Соню, и именно Соня была виною тому, что в Европе был теперь колдун такой силы и мощи, как Ястржембский. Вряд ли Европа получила бы такого колдуна, если бы в свое время, много лет назад, девочка по имени Соня не встретила мальчика по имени Сергей на первом курсе одного большого технического вуза. Европа была бы в большей безопасности теперь, если бы этой встречи не произошло. Но время было упущено, Сергей и Соня познакомились. И вот теперь Соня, сама того не желая и сама к этому не стремясь, подарила старушке-Европе такого колдуна и мага, каким был теперь Ястржембский. Да. Стремясь схватить Сонечку, запустить в нее свои острые когти, Сергей Ястржембский и стал колдуном. И сама Соня, поступая на первый курс сложного технического вуза, на подозревала еще тогда, что вскоре станет целью Сергея Ястржембского, и что он, маг и колдун Ястреб Ястржембский, всю жизнь будет преследовать тихую скромную Сонечку, желая запустить в нее свои когти и сделать ее своим кровавым завтраком.

Глава 4

На матеше, Сергей сидел на второй парте, рядом со своим лучшим другом Антоном. Вуз был сложный, вуз был технический, и красивых девчонок здесь практически не было. Однако, Сергею вдруг повезло: позади него, на третьей парте, сидели две девочки. Одна из них была похожа на молодую Бабу-Ягу, но вот зато другая, ее подружка, была красотка. Высокая, хрупкая, русоволосая и голубоглазая Наташа, она была хороша той самой таинственной русалочьей красотой, какой бывают хороши только семнадцатилетние ундины. Их красота быстро проходит, она увядает сразу же после первых родов. Их красота ускользающая, порхающая, парящая, как бабочка в начале июня, которой мы любуемся, уже зная, что в сентябре этой бабочки не будет с нами. Такова была и Наташа, эта хрупкая высокая ундина, и она смеялась шуткам Сергея, она уже хотела быть с ним, она уже была почти что его… Но тут, совершенно внезапно, взгляд другой девчонки привлек внимание Сергея. Она сидела одна, сидела в среднем ряду, и Сергей заметил ее еще гораздо раньше, еще на прошлой неделе.

Тогда, на первой лекции первого семестра, он и заметил ее. Она была не такая высокая, как Наташа, но и не маленькая. Просто еще одна зеленоглазая брюнетка, с длинными, чуть волнистыми волосами, полными слегка подкрашенными губами, с яркими тенями на веках. Сочетание ее теней было совершенно не сочетаемым. Синие тени на веках, фиолетовые ближе к вискам… это смотрелось бы жутко, это смотрелось бы странно… если бы это не смотрелось так, как будто все это было сделано нарочно. Это выглядело так, будто яркие мазки были нанесены намеренно, были нанесены рукой художника, и существовали на лице этой девушки именно затем, чтобы ее глаза вдруг сразили Сергея своей зеленой палитрой. У девушки из соседнего ряда были очень странные глаза. Они одновременно были и зелеными, и желтыми, и серыми. В общем, они были того самого оттенка, который можно увидеть, заблудившись в джунглях и столкнувшись с дикой кошкой, вышедшей на охоту, и теперь разглядывающей тебя заинтересованно, думающей о тебе с дальним прицелом на количество твоих калорий и скорость твоего бега. Да. Это были именно такие глаза. Те глаза, с которыми вдруг встречаешься, заблудившись в джунглях. Они смотрят на тебя с высокой ветки и ты сразу понимаешь, что хозяин этих глаз голоден и что разглядывает он тебя с чисто плотоядным интересом.

И Сергей сразу понял, что ему не уйти от этой кошки, ему не уйти от этих глаз… Он сразу понял, что он хочет достаться этой кошке на обед. Он понял, что он достанется этой тигрице с третьей парты, и поэтому он безмолвно оставил свою голубоглазую ундину, и сел на свободное место рядом с этой самой тигрицей, что по-прежнему оценивала его взглядом своих веселых и несколько диких глаз. На тигрице была блестящая красная куртка и голубые вельветовые брюки. Когда Сергей подсел к тигрице, она расстегнула свою красную курточку, и Сергей так и обалдел. Свитер, что у тигрицы был под курткой, оказался совершенно полупрозрачным, и ему сразу стало видно, какого цвета у тигрицы лифчик. И этот лифчик был белым, с небольшими розовыми цветочками. Сергей совершенно обалдел от таких подробностей тигриного гардероба. Он еще не знал в ту пору, что тигрицы всех цветов и мастей обычно выходят на охоту в джунгли в симпатичных белых лифчиках в цветочек, которые можно запросто разглядеть через полупрозрачные кофточки вышеупомянутых тигриц.

Глава 5

Соня по- прежнему лежала в своей маленькой спаленке, свернувшись клубочком. Ястреб, пообедав, улетел. И теперь газон был пуст, и на нем больше не было ни единого следа развернувшейся здесь ранее птичьей трагедии. С кухни доносились голоса дочерей, которые что-то готовили себе на ужин. Девочки уже были совсем большие, и не нуждались в Сониной помощи, чтобы приготовить себе обед. Ноги слегка ныли, сердце немного побаливало и билось неровно. Соня положила под язык таблетку валидола, закрыла глаза и уплыла в те стародавние времена, когда ей было не пятьдесят, а семнадцать, когда родители ее еще были живы и были вместе, когда даже и бабушка с дедушкой были живы, а дача в Малаховке на улице Яблоневая не была еще продана.

Времена были странные, времена были новые, перестройка неслась вперед самыми ускоренными темпами, на улицах появлялись джипы, похожие на зубастых ящеров-тиранозавров, длинные обтекаемые мерседесы смотрели своими фарами так, будто были диплодоками, под ногами носилась незначительная мелочь: велоцирапторы-запорожцы, нелепые и странные жигули и волги из породы вымирающих трасератопсов…

В общем, эра была новая, эра была странная, и почти никто не понимал, с какой стати она на нас наступила. Год был 1990-й от Рождества Христова, осень. Соня поступила в технический вуз. Она оказалась здесь не по своей воле, а с легкой руки своей матушки. Матушка у Сони была странная, матушка у Сони была не совсем понятная. Голубоглазая блондинка, не понятая и не оцененная никем вокруг. Красоты она была такой запредельной, что Сонечка в детстве на полном серьезе думала, что мама у нее – сказочная фея. Да, это была женщина в красивом лиловом пальто и лиловой шляпке в тон, с огромными голубыми глазами, задумчивым взглядом, белой голливудской улыбкой, носиком с легкой горбинкой… Далеко не все женщины-артистки бывают такими красивыми, о, нет! Сонина матушка давала сто очков вперед Мэрилин Монро, оставляла далеко позади весь женский коллектив фильма «В джазе только девушки», и лишь два раза Соня видела на экранах таких же красоток, какой была ее маман. Это были Ким Бессинджер и Клаудиа Шиффер. Впрочем, мамина красота была совершенно не случайна, а нормальна и предсказуема. Мама была из той семьи, что называют еще «старые деньги».

Эти был клан старше в два раза, чем кланы Кэннеди и Хилтон, это были промышленники девятнадцатого века, бумажные короли России, чью продукцию поставляли к царскому двору, кто ссуживал деньги Достоевскому, спорил во время семейного обеда с Лениным, а Сонечкина прабабушка, мать одиннадцати детей, наивно интересовалась у товарища Крупской, почему у них с супругом не было деточек. Да. Это были те люди, знавшие Рерихов в Алма-Ате, чью фамилию теперь знали как ДК Горбушка, но никто не знал, что Николай Петрович Горбунов был для Сонечки просто дядей Колей, старшим братом ее бабушки. Эта информация была под грифом «Секретно», и бабушка, помешивая свой жиденький чай серебряной ложечкой со старинными семейными вензелями, говорила всем: «Вы этого не слышали, я вам этого не говорила, и чтобы никому…»

И так, люди Сониной семьи и сама Соня привыкли хранить свои фамильные тайны, имея при этом в своем распоряжении и многие другие секреты, такие, как дизайн новых моделей самолетов, космические исследования и их применение в тех областях, о которых говорить просто было нельзя. Так что появление Сони в техническом вузе было неслучайно, было предсказуемо, поскольку не только ее родители были инженерами, но инженерами были также ее дедушка с бабушкой, и еще несколько поколений до этого. Впрочем, когда семейная мануфактура была национализирована, Сонины родственники быстро потеряли интерес к химической промышленности, и как-то плавно переключились на самолетостроение. Но случилось это так давно, еще до Второй Мировой, и поэтому теперь сама Соня не очень даже и сопротивлялась, когда матушка запихивала Соню в технический вуз. Во-первых, матушка была такая красавица, что говорить ей «нет» Соня не решалась. Попробуйте сказать решительное НЕТ, когда сама Ким Бессинджер смотрит на вас своими большими голубыми глазами и говорит вам: «Деточка, ты же никем не станешь, если не будешь инженером… понимаешь? Никем!!»

Во-вторых, матушка была очень несчастна в браке, и причинять маме дополнительных страданий Сонечке на хотелось. Матушка у Сони была немного… безбашенной, что ли… Вот почему, находясь на пятом курсе технического вуза, она вдруг выскочила замуж за человека, которого дружно ненавидела вся группа будущих инженеров-электриков, и чья кличка в группе была Чингисхан. У Чингисхана было абсолютно желтое, прокуренное лицо с несколько монгольскими чертами, и он действительно походил на поздние портреты Чингисхана, которые мы видим в музеях и школьных учебниках. К тому же, Сонин папа был и по своему характеру похож на Чингисхана: он был нелюдимым, жестким в общении с людьми, и при этом очень маленького роста… Как если бы монгольские орды внезапно решили податься в авиатехнику, сняли с кочевой лошади внука великого Чингисхана и прислали его в авиаград, чтобы он был там инженером-электриком. Да. Вот такой у Сони был опасный папа. Почти цивилизованный инженер-электрик с кочевой кровью и презрением к женщинам в своих жилах. Если ты был не мужик, то в глазах Чингисхана ты был никто. Посмеявшись над потомком кочевников, судьба послала ему двух дочерей, младшей из которых и была Соня. А вот сына у Чингисхана не было. Может быть, поэтому он не ставил ни во что свою прекрасную жену, как две капли похожую на Ким Бессинджер. Кочевник хотел произвести на свет орду кочевников, а двух девочек, знавших нотную грамоту и умевших вязать свитера, он производить на свет на хотел. Наверное, именно поэтому Соня, младшая, лет до пяти считалась в семье мальчиком. Папа хотел воспитывать мальчика, и папа должен был воспитывать мальчика, даже если этого мальчика звали Соня.

Глава 6

Тихой, солнечной осенью девяностого года, правнучка бумажных магнатов Соня покорно посещала лекции в техническом вузе, а не катила напропалую в Ницце или Монте-Карло. Русская революция забрала у семьи Горбуновых-Печаткиных бумажную фабрику, и у Сони осталось совсем немного от некогда процветающего семейного бизнеса. Осталась любовь к книгам, осталась любовь к русской классике девятнадцатого века, осталось стремление перечитывать понравившиеся строки так, что они впитывались в душу Сони и оставались в ее сердце навсегда. Помимо любовного романа с классическими писателями, в Сониной жизни были многочисленные серебряные вилки и ложечки с вензелями ПГ и СГ, тонкий дореволюционный фарфор, бронзовая чернильница Лансере, подаренная прадедушкой Сони своей жене на десятилетие их свадьбы, бронзовые статуэтки подсвечников-русалок, первый выпуск «Мертвых Душ», подписанный Сытиным…

Однако, Соня очень мало задумывалась о своих предках. Да и что о них было думать? Много семейных предприятий было снесено волной красного террора, да что там предприятия? Не вернуть были загубленных, растоптанных судеб многочисленных детей семьи Горбуновых, сгинувших в репрессиях, расстрелянных и тех, кто свели счеты с жизнью. На исходе двадцатого века были только две девочки, старшая – Лена и младшая – Марина, кто спасся и не был перемолот той ужасной мясорубкой двадцатого века, захватившей Евразийский континент. Две девочки из одиннадцати детей, старшая и младшая, Елена и Марина, которые переписывались всю жизнь, и их письма летели из города Алма-Аты в поселок Малаховка и обратно. Что было в тех письмах? Бог весть… Соня этого не знала.

Бабушка была человеком скрытным и никогда не рассказывала Соне никаких подробностей. Все грязные детали и семейные тайны Соня узнавала от мамы, которая была болтушкой и сплетницей. Да вот только сплетничать Сониной маме было не с кем. Не с кем, кроме Сони. И так, устная история и приключения кланов Горбуновых и Печаткиных свободно перетекали из уст Сониной мамы прямо в Сонины уши, и конца и краю этим историям не было. Закончив все свои истории, Татьяна Риколаевна брала небольшой тайм-аут, который она использовала для высадки клубники и кабачков, а потом ее глаза снова приобретали мечтательное выражение, и она принималась рассказывать истории жизни своих предков – бумажных королей заново.

Соня покорно слушала все эти истории, и уже к годам пятнадцати знала их все наизусть. Сама Соня не была так хороша, как ее мать. Не было у ней тех ярких голубых глаз, того точеного профиля, что были у ее матери. Да и вообще, Соня как-то не была особенно похожа ни на свою мать, ни на своего отца. Она всегда чувствовала себя так, будто принадлежит клану Горбуновых больше, чем своим родителям. Может быть, это было из-за бесконечных рассказов мамы об этом семействе, или может быть, потому, что Соня много времени проводила у дедушки с бабушкой, а бабушка и была той самой последней, одиннадцатой дочерью в семействе Горбуновых… Или всему виной был старый семейный альбом.

В старом семейном альбоме были лица детей семьи Горбуновых, и многие из детей этого семейства были так похожи на Соню, будто они и были ее родными сестрами и братьями. Это же подтверждала мамина кузина, которая вдруг узнавала в Сонечке черты своей мамы, Веры Горбуновой, той, что погибла во время войны. Соня воспринимала свою принадлежность к истории бумажных королей как данность, и мало кому рассказывала о себе. Слишком тяжела и печальна была история семьи, больше ста лет занимавшейся книгопечатанием и производством бумаги… И Соня чувствовала себя так, будто является каким-то ископаемым существом среди тех, кто с трудом мог вспомнить имена своих прабабушек и прадедушек. Соня знала, что подобные ей уже давно сгинули, погибли в революцию и в годы террора, или же давно уехали за границу и жили там, с ужасом вспоминая о своем побеге от большевиков… Да. Таких, как Соня, было мало. И, может быть, именно поэтому Соня чувствовала себя так странно среди нормальных подростков своего возраста. Она просто не принадлежала к этому поколению так, как она принадлежала Горбуновым. Эту свою принадлежность к вражескому, белогвардейскому, буржуйскому прошлому надо было скрывать. Все вокруг Сони почему-то думали, что это было прекрасно, когда заводы и фабрики перешли из рук своих законных владельцев в руки рабочих и крестьян. И только одна Соня знала, как это было ужасно, на самом деле, когда руководство их фабрикой было доверено слесарю, и фабрика под руководством этого слесаря чуть не обанкротилась в первые же пять лет, так что потом братьям Горбуновым приходилось возвращаться на фабрику и обучать неграмотного слесаря, как быть хорошим инженером-химиком.

В общем, Соня знала слишком много разной информации, которая была тяжела для ее подросткового возраста. И может быть, поэтому она чувствовала этот барьер, эту стену. Стену между собой и окружавшими ее тинейджерами конца девяностых. Их бабушки и дедушки приехали из деревень, они не принадлежали к тому буржуйскому сословию, частью которого была Соня.

Глава 7

Соня давно заметила их. Она заметила их еще в самом начале урока математики, и теперь сидела, мало внимания обращая на математический анализ, но зато краем своего глаза производя самый неприкрытый шпионаж за соседями по классу. Это были двое самых, самых симпатичных парней, каких Сонечка когда-либо видела. И вот, теперь Соня сидела на матеше, и у нее буквально разбегались глаза. Один из парней был блондин, а другой – брюнет. Соня, своими глазами молодой художницы, привыкшей рисовать портреты, сразу поняла, что они оба могли бы быть натурщиками. Даже одного такого красавца нечасто удается встретить, а тут сразу два! Соня была в художественном восторге и тайком бросала взоры то на одного молодого человека, то на другого…

Оба красавчика флиртовали с какой-то девочкой в соседнем ряду, и Соня сразу поняла, что она сама этой девочке отнюдь не соперница. Девчонка была просто красавица, и почти без макияжа. Черты ее лица, острые скулы, лучистые глаза, натуральные светло-русые волосы так понравились Соне, что ей захотелось сделать набросок, нарисовать эту необыкновенную девчонку-русалку на последней странице своей тетрадки по матеше. Соня часто так делала: когда урок был скучен, она открывала последнюю страницу своей тетрадки и начинала рисовать портреты разных необыкновенных красоток: сирен, русалок, наяд и фей. Но обычно, Соне приходилось делать наброски для портретов без натурщицы или натурщика, а просто сообразно собственным фантазиям. Но тут, на уроке математики, ей вдруг необычайно повезло. Она увидела подходящие лица для своих портретов, и таких лиц было сразу три! Одна девушка-русалка и два молодых греческих полубога. Соня была в восторге, и продолжала разглядывать своих новых знакомых студентов, уже понимая, что они на зря оказались в одном классе, и что она и в будущем сможет разглядывать эти интересные, понравившиеся ей лица, и потом рисовать, рисовать, рисовать…

В своей художественной школе, Соня была троечницей. Ей не давались портреты, поначалу, но Соня была упорна, трудолюбива, и постепенно портреты стали удаваться ей также хорошо, как удавались ей натюрморты: акварели или графика. Один из мальчиков, голубоглазый брюнет, вдруг рассмеялся, и Соня забыла об осторожности, посмотрела на него в упор. Молодой греческий полубог улыбался, так что и Соня улыбнулась ему тоже, не смогла сдержать улыбку при виде этого смеющегося, прекрасного лица. И тут вдруг произошло незапланированное. Красавчик-брюнет совершенно внезапно бросил флиртовать со своей соседкой-русалкой и подсел к Соне. Соня сидела одна, так что тот, кого она планировала рисовать, теперь уже сидел рядом с ней за партой и улыбался не своей русалке, а ей, обычной среднестатистической Соньке, которая никогда не была русалкой, даже и в своем воображении. Соня просто обалдела. Офигела. Офонарела. Если не сказать больше.

Она почувствовала себя так, будто она была той самой художницей, к которой с небес вдруг спустился бог Аполлон, и, подмигнув, предложил ей: «Сонечка! В жизни есть вещи, поинтереснее акварелей, натюрмортов, бутафорских яблок и груш… хватит уже рисовать светотени, займемся делом, Сонечка!»

И вот теперь Соня сидела на матеше рядом с тем самым красавчиком, который ей так понравился… и самое ужасное, что Соня понятия не имела, что бы такое ему сказать… Соня уже понимала, что нельзя сказать ему: «Молодой человек, сядьте там, где вы сидели раньше… с такой близкой дистанции мне совершенно неудобно вас разглядывать, и я могу неправильно изобразить контур вашего греческого носа, и для меня это будет трагедия, и мне опять влепят трояк за портреты!»

Нет. Сказать так, это было бы как-то грубо и пошло. Ну, ведь нельзя послать подальше бога любви Аполлона, кто вдруг решил снизойти до одной начинающей художницы Сонечки Чеботаревой? Нет, посылать Аполлона обратно, к его русалке, было нельзя. Тогда вставал другой насущный вопрос: что он, этот полугреческий полубог, хотел от Сонечки? И подходящий ли сейчас был момент, чтобы договориться с ним о том, чтобы он ей немножко попозировал? В общем, вопросов к греческому полубогу было много, но все они были какие-то немного… неприличные. От всех этих мыслей Сонечке стало жарко, и она расстегнула свою красную куртку. Полубог посмотрел на Сонечкин новый свитер из «Детского Мира» и чуть не упал в обморок. Он побледнел, потом покраснел и глаза его расширились. Вот так, с расширенными глазами и изумленным выражением на лице, он еще больше понравился Сонечке. Она потянула ворот своего свитера чуть ниже, Аполлон закачался на стуле и чуть не лишился чувств. Чтобы немного подбодрить застенчивого Аполлона, полугреческого полубога, Сонечка сняла свою красную курточку и шепнула полубога на ухо:

-Я – Соня, а вас как звать?

-Сергей… – представился полугреческий полубог, и вид у него был такой, будто он сейчас упадет в обморок. Он смотрел на Сонечкин свитер с ажурной вязкой с таким восторгом, что Сонечка даже немного приревновала Сергея к своему новому свитеру.

Глава 8

У Сергея Ястржембского была тайна. Страстное влечение, мучившее его уже года три, или даже три с половиной. Этой тайной Сергея были длинноволосые темноглазые брюнетки. Иногда Сергею казалось, что он влюблен в них всех, оптом. Когда поблизости от Сергея возникала одна из таких, Сергей Ястржембский просто терял голову. Он начинал смотреть на предмет своей страсти неотрывно, он заигрывал неумело и неловко, в основном так, что длинноволосые брюнетки просто разбегались от него, опасаясь за свою жизнь и сохранность. Но даже то, что брюнетки разбегались, не останавливало Сережу. Он все равно продолжал стремиться к своим брюнеткам, будто они были сделаны из золота.

Конечно, у мамы Сергея были свои стандарты. Она не хотела для своего любимого сынули абы какую длинноволосую брюнетку. По мнению Сережиной мамы, Лоры Михайловны, брюнетка должна была быть дочерью состоятельных родителей. Гуляя с Сергеем по подмосковному поселку Кратово, Лора Михайловна часто говорила Сергею: «Вот, Серый, посмотри, как люди живут…» Она говорила так, имея в виду приозерные старые дачи с высокими соснами на участках. Там, на тенистых участках, засыпанных сосновыми иголками, могли резвиться только избранные: красивые дети там играли в бадминтон, их красивые мамочки сидели в шезлонгах под сенью сосен и читали журнал «Семья и Школа» или «Здоровье», их красивые бабушки собирали с красивых грядок прекрасную спелую клубнику, красивые отцы семейства вечером красиво приходили с работы и тогда все красивое семейство садилось пить чай за круглым столом, на красивой веранде, а красивые сосны красиво шумели у них над головой, и все вокруг было или казалось таким красивым, что было непонятно даже, откуда в этом красивом мире могли браться коммунальные квартиры, ссоры и кухонные скандалы с соседями, пьяные драки у пивного отдела, подвыпившие мужья, совершенно некрасиво лупцующие своих некрасивых жен после получки…

В общем, маме Сергея очень хотелось, чтобы ее Сережа избегал всех этих некрасивостей по жизни и поэтому настаивала, чтобы ее сын тоже стремился к красоте, как и она сама: чтобы он общался с красивыми, состоятельными девушками, чьи папы и дедушки были бы владельцами красивых подмосковных дач, больших квартир в центре города, красивых Жигулей и Волг, а еще даже лучше – красивых иномарок… Да. Ко всему этому устремляла своего сына Лора Михайловна, но только вот Сергей, упрямо, продолжал устремляться к длинноволосым девушкам-брюнеткам. Что было такого именно именно в них, в этих брюнетках? Почему не блондинки, почему не шатенки и не рыжие? Тут была своя семейная тайна, свой небольшой семейный секретик, который Сергей Ястржембский не мог рассказать никому. Все дело было в том, что на большом семейном обеде, три года назад, он уже познакомился с одной такой брюнеткой, после знакомства с которой он буквально потерял голову. Танечка Полянская как раз и была той самой, первоначальной брюнеткой с длинными волосами и темными глазами, после знакомства с которой Сергею резко поплохело. Эта девочка была дочерью его дяди, папиного кузена, дяди Левы Полянского. Дядя Лева был большим боссом одного большого столичного предприятия, и поэтому у его дочери Танечки Полянской, казалось, было все: элитная спецшкола, дорогие заграничные шмотки, большая квартира с окнами, выходящими на Патриаршие Пруды… И казалось, чего еще может желать девочка Танечка, у которой было все или почти все? Вы будете теряться в догадках. Вы даже не поймете метаний души юной Танюши. Нет, вы не поймете. Юная девочка Танечка, эта длинноволосая нимфа с тонкими щиколотками и нежными тонкими пальчиками, хотела Сергея Ястржембского. Официально, она не могла его иметь: он приходился ей кузеном, и никто бы никогда не одобрил, разумеется…

И поэтому Танечка хотела Ястржембского по секрету. Втайне от своего влиятельного папы и от своей красавицы-мамы. Да. Танечке, выезжавшей за границу два раза в год, Танечке, которую подвозила в школу шикарная новая Волга ее папы, больше всего хотелось не заграничных шмоточек, и не поездок за границу, и не вида Патриарших из окон своей спальни. Нет. Больше всего на свете ей хотелось Сергея Ястржембского. Один, один только раз она видела его на семейном обеде, и этот ее родственник совершенно сразил молодую нимфу, нимфетку Танечку, которой в тв пору было почти четырнадцать. Сергей был немного старше ее, но уже ростом выше ее папы, Сергей был настолько голубоглаз, что в его глазах можно было просто утонуть… И поэтому Танечка, на задумываясь даже, утонула в глазах Сергея Ястржембского. Прямо там, на семейном обеде в столовой с видом на Патриаршие Пруды. Да. Она утонула в глазах Сергея именно там. Иногда, впрочем, ей приходилось выныривать из глаз Сергея, но только для того, чтобы снова поехать в свою элитную школу, чтобы снова отправиться с папой в загранкомандировку и на шоппинг в Лондон, в общем, иногда Танечке хотелось увидеть свет и развлечься. Чтобы потом, вернувшись домой из Лондона, снова занырнуть в глаза влюбленного по уши Сергея.

Глава 9

А тем временем где-то далеко, когда-то давно, Петр Михайлович Горбунов спорил за вечерним чаем со своим новым знакомым, Владимиром Ильичом Ульяновым. Они сидели в просторной гостиной семьи Горбуновых, что выходила своими окнами во двор-колодец. Дело было в центре Москвы, по адресу Большая Дмитровка, семь, квартира восемьдесят. И вот теперь, сразу после бисквита и напившись чаю, Петр Михайлович и Владимир Ильич вдруг заспорили. Первый из спорщиков был главным инженером на бумажной фабрике своей супруги, Софьи Васильевны. Второй из спорщиков был человеком гораздо более интересным: он был непрактикующим юристом, автором многих странных статей, будущим лидером всего мирового пролетариата. И вот поэтому именно, эти двое сошлись за столом и заспорили. Владимир Ильич доказывал, что в основе всего промышленного производства стоит рабочий, пролетарий, или даже крестьянин, только что от сохи. Петр Михайлович возражал и доказывал своему оппоненту, объяснял зарвавшемуся юристу, что во главе всего производства на писчебумажной фабрике стоит он сам, являясь главным инженером целлюлозно-писчебумажного производства. Юрист не знал, он просто не мог знать, как Петр Михайлович налаживал в цеху новую автоматизированную линию, которая бы упрощала и ускоряла процессы бумажного производства. Юрист не знал и не мог знать, что Петр Михайлович с братьями его жены Софьи строили крепкие деревянные коттеджи для рабочих своей фабрики и для крестьян, что семьями прибывали из окрестных деревень и нанимались на работу. Главный инженер не мог и не хотел объяснять своему новому знакомому юристу, как были организованы процессы сбыта готовой продукции, и он не сказал этому выскочке о том, что на бумаге Красносельской писчебумажноц мануфактуры ставит свои росчерки Государь Император. Многие из этих вещей были производственными секретами и фабричными тайнами, и поэтому Петр Михайлович не мог объяснить их своему новому знакомому юристу Владимиру Ильичу. Пока Владимир Ильич распинался, убедительно доказывая Петру Михайловичу свою точку зрения, Петр Михайлович только отшучивался, думая совсем о другом. Ему надо было открывать новое фабричное здание в Москве, надо было начинать большую стройку на заранее приобретенном куску земли в Преображенском районе. Этот район нравился Петру Михайловичу и был дорог его сердцу потому, что неподалеку от этого места была община столичных староверов, а Петр Михайлович , хотя и был женат на дочери владельца фабрики, в душе своей так и остался навсегда человеком старой веры. Он был младшим, десятым сыном в семье Донских казаков. Петр Михайлович был из Ростова-на-Дону, и до своего поступления в Технологический Институт он даже никогда и не бывал в Петербурге или в Москве. Петр Михайлович вообще любил узнавать все новое, любил учиться. Он сбежал из дому, чтобы поступить в гимназию, а, закончив гимназический курс, уехал поступать в Технологический Институт, где и подружился с Александром Грабовским, сыном владельцев писчебумажной фабрики. Красивый, статный Донской казак по фамилии Горбунов произвел большое впечатление на еврея Грабовского. Своей еврейской чуйкой Грабовский практически сразу смекнул, что этот голубоглазый красавец-казак будет не только хорошим мастером цеха на фабрике, он будет идеальным женихом для его сестры Софьи. Да. Донской казак подходил писчебумажной фабрике Грабовских-Печаткиных сразу по нескольким причинам: по причине производственной целесообразности и по причине матримониальной необходимости. Выпускнице Смольного Института Сонечке нужен был хороший, толковый жених. А кто еще, как не инженер-химик, годился Сонечке в мужья? Да никто, давайте будем честны. Никого лучше, чем выпускника Технологического Института, синеглазого Донского казака Пети Горбунова, просто не было. По крайней мере, никого лучше Александр Грабовский представить себе не мог.

Глава 10

-Можно, я подержу вашу девочку? – спросила Надежда Константиновна у Софьи Васильевны.

-Конечно-конечно… – с готовностью отвечала мать одиннадцати, передавая своей гостье трехлетнюю Мариночку, зеленоглазую девочку с хитренькой улыбочкой и мальчишеской короткой стрижкой.

-А сами-то что деток не заведете? – удивлялась мама Соня, глядя, как ее младшенькая обнимает шею их гостьи.

-Да знаете… все как-то некогда… то ссылки, то революция… времени просто нет… – пожимала плечами гостья, обнимая Мариночку.

Надежда Константиновна очень хотела иметь своих детей, хотела их иметь, несмотря на ссылки, несмотря на грядущую революцию мирового пролетариата… Но Господь не дал. Так что теперь у четы Горбуновых было одиннадцать человек детей, пять мальчиков и шесть девочек, а вот у четы Ульяновых-Лениных детей не было никогда и не предвиделось в будущем… Они могли бы усыновить себе хоть одного ребеночка, взять себе сиротку из приюта, но нет. Усыновлять сироток Ульяновым было просто некогда. Не с руки. Не до этого. Глава семьи страдал идеями двух немецких деятелей, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Он страдал этими идеями так давно, так тяжело, что эти его страдания были уже подобны шизофрении. Ульянов-Ленин хотел применять немецкие идеи в России. Если б главный инженер писчебумажной фабрики, Донской казак Петр Горбунов знал об этом, он наверное задушил бы своего нового знакомого юриста сразу же после вечернего чая. Там же и тогда же. Но Петр Михайлович, увлеченный своими собственными планами по открытию новых производственных мощностей на Преображенке, не придал особого значения словам Владимира Ильича.

-Красиво рассуждает… очередной болтун… – подумал Петр Михайлович, – его бы к нам в цех… его бы с переплетную мастерскую… чтоб занимался делом, а не болтал бы попусту…

Петр Михайлович в тот вечер даже и не догадывался, что перед ним сидит тот самый Родион Раскольников, а за пазухой у него топор, уже готовый срубить голову не только старушке-процентщице Алене Ивановне, но и всему Российскому Самодержавию, в целом. И Петр Михайлович, даже в самом страшном сне и представить себе не мог, что производственные мощности в городе Москве никогда не будут введены в строй, что уже отстроенные корпуса из красного кирпича на Преображенке так и замрут на целое столетие, а он сам сбежит от революции в Геленджик, и там, в окрестностях Красной Поляны, он и похоронит своего младшенького, девятнадцатилетнего Андрюшу, который будет убит красными бандами в девятнадцатом году… Если б только знал все это Петр Михайлович, он, скорее всего, опустил бы тяжеленную бронзовую чернильницу Лансере прямо на лысину главы пролетариата, и потом Петр Михайлович со своими сыновьями вынесли бы бездыханное тельце и схоронили его в какой-нибудь придорожной канаве. Да. Если бы только Петр Михайлович взял бы на себя этот труд, многие бы жизни были спасены в последующие сорок лет на просторах Евразии. Но мы должны простить Петра Михайловича. Как главный инженер большой целлюлозно-бумажной мануфактуры, он не привык бить своих новых знакомых чернильницами Лансере. И именно поэтому, Владимир Ульянов и его жена товарищ Крупская вышли в тот вечер из хлебосольного дома Горбуновых и пошли себе восвояси. Куда они пошли? Ну, вы же сами прекрасно знаете, куда… Они пошли устраивать мировую революцию, ясный перец!

-Андрюша, сыграй нам что-нибудь хорошее… Шопена нам сыграй… так устал от этой болтовни… – попросил своего младшего сына Андрюшу Петр Михайлович и Андрей, выпускник консерватории и талантливый молодой музыкант, подсел к роялю.

Глава 11

Сережа и Соня шли домой после матеши, шли по заснеженному городу, шли одни. Разговор у них не клеился. Соня, несмотря на свои плутовские зеленые глаза, не была так уж приятна и легка в общении, как Сережина знакомая, русалка Наташа, или даже как Танечка, с которой он дружил последние года три. С Танечкой, все было как-то проще, понятнее. Она проскользнула в комнату после большого семейного обеда.

—Что ты читаешь? – спросила она.

Сергей в тот момент открыл «Алые паруса» Грина, и он не хотел отвлекаться от романтической истории юной Ассоль. Поэтому он по-родственному хлопнул свою кузину по заднице, обтянутой белыми колготками, и сказал ей:

-Так… ничего особенного… не твоего ума дело…

Но Танечка не уходила, даже и после шлепка по заднице.

-А хочешь, я покажу тебе мою куклу Барби? – спросила она у Сергея, – Мне папа в Лондоне купил!!

Сергей посмотрел на Танечкину куклу, длинноногую худышку Барби, и вдруг отметил про себя, как Таня похожа на эту же самую Барби, чисто внешне: те же длинные, тонкие ручки и ножки, та же крошечная попка, те же роскошные волосы. Кукла в руках у Тани была блондинка, однако сама Танечка была жгучая брюнетка, и это почему-то больше понравилось Сергею. Конская грива Таниного хвоста хлопнула его по щеке, когда Танюшка уселась к нему на колени.

-Мне родичи говорят: хочешь братика или сестричку? – шептала Сергею Танюшка, – А я им тогда говорю: родите мне старшего брата…

Сергей усмехнулся, остроумный ответ Танюшки родителям пришелся ему по душе, и он поцеловал Танечкину бледную, словно фарфоровую щечку, посмотрел в ее темные плутовские глаза…

И пропал. Так и начался их роман. Их любовь была тайной, секретной, какой-то порочной и странной, совершенно не от мира сего: Сергей играл роль старшего брата Танюшки, он был строг со своей младшей сестричкой, мог и наподдать ей, хлопнуть ее по заднице иногда… Но Танюшка на это не обижалась, ей так хотелось, чтобы у нее был такой старший брат, как Сергей, что для него она была готова на все. Для него, она поднимала свою юбочку, терпела шлепки по попе, и позволяла Сергею еще больше, ничего не пугаясь и никому не жалуясь. Это странное сочетание, любви и строгости Сергея, просто сводило Танечку с ума. Дома, ее никогда не шлепали, она была единственным ребенком, ребенком долгожданным, ребенком балованным. И поэтому строгость Сергея и шлепки по попке так возбуждали Танюшку. Она была очень хорошей девочкой, но на самом деле, ей очень хотелось быть плохой. Шлепки по заднице возбуждали в Танюшке плохую девочку, и ей нравилась эта игра, игра в плохую девчонку Таньку, которую ее старший брат бьет по попе за плохое поведение. В жизни у Танечки все было уж слишком хорошо: были любящие папа и мама, была элитная школа и добрейшие учителя, были дорогие заграничные шмоточки, кожаные леггинсы, белая шубка натурального меха, шапочка в тон, и бесконечные куклы Барби, которых у Танюши была уже целая коллекция…

Однако, душа юной Татьяны стремилась к другому. Она стремилась к опасностям, тайнам, к нарушению запретов, она стремилась к таинственной и секретной любви… И всем этим стал для нее один дальний родственник, Сергей. Да, именно он стал для нашей хорошей девочки Танечки выходом из ее приторно-сладкой прекрасной жизни. Именно он…

Глава 12

И вот теперь Сергей и Соня шли вдвоем по заснеженному городу, и говорить им было решительно не о чем. Каждый из них тонул в своих собственных тайнах, был пленником своих собственных семейных обстоятельств… и были бы странно, делиться этими тайнами и обстоятельствами с первыми встречными-поперечными. И вот поэтому Соня и Сергей молчали. Они молчали о многом: Сергей молчал о том, что его тайные соития с Танюшкой лежат на его душе тяжким бременем, и он уже хотел освободиться от Танюшки, но только не знал, как. Он понимал, что ему хотелось бы встретить точно такую же Танюшку, но чтобы она не была его родственницей, не была бы дочкой папиного кузена Льва…

Соня не была такой длинной и тощей, как Танюшка. Соня была миниатюрной, крошечной статуэткой слоновой кости, и она вышла из-под резца скульптора совсем не такой, как тощенькая Барби. Сонечку сваяли по совсем другим стандартам красоты: у Сони была большая грудь, широкие бедра, тонкая талия, резкий, совсем некукольный и несладкий взгляд, будто пронизывающий насквозь, даже немного пугающий… Нет, Соня не была куклой Барби, как Танюшка. Это была тигрица, дикая кошка диких джунглей со взглядом опасным, взглядом оценивающим, взглядом плотоядным. Таких девочек-кошек не было в кукольных магазинах Лондона и Парижа. Такие кошки поджидали вас в джунглях Амазонки, смотрели на вас с высокой ветки и норовили съесть вас на завтрак…

И Сергей сразу понял, сразу почувствовал, что Танечка только играла в плохую девочку. На самом же деле настоящей плохой девочкой была именно его новая знакомая, тигрица Соня.

-Ты мне чем-то напоминаешь мою кузину… – нерешительно сказал Соне Сергей, – у меня с моей кузиной это… полнейшее взаимопонимание… по всем вопросам… – вдруг признался он Соне.

-Ну и вали тогда к своей кузине, чего ты меня провожаешь? – подумалось Соне, но вслух она этого Сергею не сказала.

-Очаровательно… просто очаровательно… – подумала тем временем Соня, – такой красавчик, а сказать-то мне ему просто нечего… сейчас приду домой, и я его нарисую! – решила про себя Соня, но вслух этого Сергею тоже не сказала.

Тем временем, Сергей принялся выпытывать у Сони, где она живет и в какой квартире… Потом стал рассказывать, в какой квартире живет его семья… Потом сказал, что его предки были дворянами, потомственными, и жили в Петербурге. Сонины предки тоже долгие годы жили в Петербурге, на Васильевском острове. Но вспоминать ей об этом сейчас не хотелось. Слово – за слово, и придется рассказать ему о своих Петербургских предках, семье Печаткиных…

-Ой, нет… только не это… – подумала Сонечка. Копаться в истории своих семейных катастроф, находясь на первом свидании, ей просто не хотелось. Самонадеянный тон Сергея вдруг повлиял на Сонечку самым неприятным образом. Тон Сергея просто закрыл Сонечке рот, и она вдруг увидела перед своим мысленным взором большой плакат Советских времен. На плакате была изображена женщина, принимающая палец к губам. И эта женщина строго глядела на Сонечку и говорила ей:

-Шшшш… болтун – находка для шпиона!

Послушавшись этой женщины с плаката, Сонечка решила молчать до последнего, и ни в чем не признаваться. Сергей принялся рассказывать Сонечке о том, что у его папы есть гараж в кооперативе и Запорожец.

-У моего дедушки есть дача в Малаховке, участок двенадцать соток, яблоневый сад, кирпичный гараж, машина Жигуль… но я тебе этого не скажу, Сережа… хоть режь, но не скажу… – думала скрытная Сонечка, по второму разу выслушивая историю о том, что у Сережиного папы был Запорожец. Сонечка не могла понять, зачем ей был нужен Запорожец Сережиного папы. Она ждала от Сережи каких-то совсем других слов. Она сама не знала, каких… но других.

-Да и зачем ему говорить про дедушкину дачу… из-за нее в семье такой раздрай… ее продадут не сегодня-завтра, так что и говорить об этой даче нечего… – так думала Соня, шагая рядом с Сергеем. Наконец, он догадался, что ему надо делать, и обнял Сонечку за плечи.

-Ну, наконец-то мы движемся в правильном направлении… – подумала Сонечка.

И так, в тот самый вечер, Сережа не узнал, что Сонечка была любимой внучкой хозяина подмосковной дачи, Николая Петровича Соколова. И может, это было к лучшему. Если бы Лора Михайловна узнала, с кем в тот день познакомился ее Серый, она бы точно упала в обморок. Но Сонечка не хотела казаться богатой невестой, отнюдь нет… Она бы хотела, чтоб кто-нибудь полюбил бы ее просто за красивые глаза, без дедушкиной дачи, без ДК Горбушки, что был назван в честь погибшего дяди Коли, Управляющего Делами Совнаркома. Сонечке бы хотелось чтоб ее любили просто так, без всего того багажа, который она молча и покорно тащила за собой. И не знала тогда еще Сонечка, что за ее красивые глаза ее уже полюбил Сережа.

Глава 13

-Николя, не приглашай больше этого своего Владимира Ильича… – раздраженно сказал Петр Михайлович своему старшему сыну, Коле, когда Андрей сложил ноты и закрыл рояль, – Страсть не люблю болтунов… человек-юрист, притом без собственной практики, а так, перекати-поле… И туда же, берется рассуждать о производственных процессах, и кто у нас на фабрике главный! Главный у нас на фабрике отнюдь не рабочий и не крестьянин, да и не я тоже… я и сам – человек пришлый, а фабрика была куплена задолго до нашего времени семьей Печаткиных и Малков-Паниных… ты сам, как правнук Константина Петровича Печаткина, больше прав здесь имеешь, чем я…

-Хорошо, папа, я понял… – со смехом говорил Николай, старший из братьев Горбуновых, – Вы, папенька, просто страсть как далеки от революционных настроений теперешнего студенчества! Просто страшно далеки…

-Мне революции некогда устраивать, мне бумагу надо поставлять ко двору, а до всяких балаболов мне дела нет! Некогда мне про революцию думать, я занят, Николенька, занят, занят, занят! Где ты вообще откопал этого Ульянова? Он ведь вроде не студент?

-Да, меня с ним один мой товарищ познакомил… ты его вряд ли знаешь… Луначарский фамилия…

-Не знаю никакого Луначарского… если он в нашу церковь не ходит, то тогда я его и не знаю… – сварливо заметил Петр Михайлович, – Соня, отдай Мариночку Миничке, пусть укладывает ее… пойдем спать…

Распорядившись так, Петр Михайлович вышел из гостиной, прошел по длинному прямоугольному холлу своей девятикомнатной квартиры и скрылся от всех забот, от фабричных дел, от своих одиннадцати чад и от судеб мировой революции в своей спальне, плотно затворив за собою дверь. В спальне он помолился с детства знакомыми ему молитвами и лег. Он не знал, что они оба, и он сам, и его старший сын Николай умрут в один год, отдадут Богу свои души в год 1938-й от Рождества Христова. В этот самый роковой год они вместе покинут все земные скорби и упокоются. Он, Петр Михайлович, умрет на операционном столе во время операции на почках, а его старший сын Николай Петрович будет расстрелян в подвалах Лубянки, и потом семье скажут, что приговор его – десять лет без права переписки. Именно такими словами в те времена называлась смерть от пули в висок.

Товарищ Сталин не любил Николая Петровича Горбунова, страсть, как не любил. Горбунов был хорошо образован, высок ростом, хорош собой и моложе, гораздо моложе его самого… Подозрительный Иосиф Джугашвили понимал, что буквально получил отставку, когда Владимир Ульянов-Ленин решил, что Горбунов будет управляющим делами Совета Народных Комиссаров, а он сам был удостоен странной и малозначительной должности секретаря партии. Секретарь партии был отставной козы барабанщиком, и это понимали все. Но Иосиф не хотел быть барабанщиком отставной козы, отнюдь нет! Если у Горбунова, как и у многих других, было больше образования, больше интеллекта, то у Иосифа было больше природной хитрости, природного восточного коварства, природной наглости. И именно поэтому в 1938-м году он лично подписал приговор о расстреле Николая Петровича Горбунова. А не наоборот. И именно тогда быть секретарем партии стало так почетно, что именно должность секретаря стала самой главной, и все лидеры страны Советов еще долгие годы именовались секретарями. Хотя, кто такой секретарь? Теперь все мы знаем, что секретарь – это тот человек, кто приносит своему боссу кофе и распечатывает письма на печатной машинке. В деловых кругах, это и есть – секретарь. И не более того.

Глава 14

В воскресенье, он снова заглянул к ней, как и обычно. Родители ушли в театр, и Таня была дома одна, как и всегда по воскресеньям. И именно по воскресеньям к ней приходил Сергей. Из роман тянулся уже года два или три. Теперь уже не вспомнить было точно, когда она впервые разделась для Сергея. Он в тот день хлопнул ее по заднице на правах старшего брата, но потом вдруг обнял ее, прижал к себе… И они стали тогда уже не дальними родственниками, седьмая вода на киселе, они стали любовниками, союзниками, тайными партерами, понимающими отлично, что их семья воспримет из неожиданный любовный роман в штыки. Нет, дело было вовсе не в том, что их отцы, будучи кузенами, не любили друг друга. Дело было в точности до наоборот: и Танечкин папа, Лев, и его кузен, Святослав, отец Сергея, всегда были лучшими друзьями. Они оба выросли в городе Воронеже, в одно и то же время закончили институты, переехали в Москву, где оба поднялись в такие заоблачные сферы, о которых теперь говорить можно было только шепотом. Пожалуй, Лев выдвинулся чуть поболее Святослава, и поэтому у него была теперь машина Волга с водителем, а Святослав все еще карабкался наверх, еще не достиг предела своего могущества, и поэтому пока у него был только Запорожец.

-Я с такой девочкой познакомился… – вдруг сказал Сергей Тане в тот вечер. Они стояли, обнявшись, смотрели на заснеженную гладь Патриарших, у окна Таниной спальни.

-Да? И с какой же? – переспросила Таня, с легким вздохом. На душе у нее заскребли кошки. Она не хотела, чтоб Сергей знакомился с другими девочками. Но помешать этому она не могла, и она это знала. Она уже понимала, в свои семнадцать лет, что Сергей Ястржембский никогда не достанется ей. Ей же была уготована участь первой подружки, первой любовницы, не более того. Ей было горько это осознавать, и она жила с этой горечью в своем сердце, и эта горечь никуда не уходила, никуда не девалась, и сама Танюша не знала, как справиться со своими чувствами. Сергей рано или поздно встретит свою жену, такую женщину, которая бы не была его родственницей, седьмой водой на киселе… И Таня понимала, что никакие заграничные шмоточки, и никакие их общие любовные утехи никогда не приведут ни к чему долговременному, прочному, никогда не увенчаются штампом в паспорте и общей фамилией, и одной спальней на двоих.

Зная крутой и непреклонный норов своего отца, Таня уже понимала, что она скорее станет женой английского атташе, нежели чем женой Сергея. И понимание хрупкости и недолговечности своего романа с Сергеем только добавляло сладости из любовным встречам. Каждая встреча была для них как будто последней, и зачастую, расставаясь, они уже не знали, встретятся ли снова. Может быть, Танин отец получит новое назначение в Лондон? Может, он захочет, чтобы она, Таня, училась в Гарварде и отошлют ее за границу, не посчитавшись с Таниными желаниями и устремлениями? В общем, много всего непонятного, непостоянного, временного было в отношениях Тани и Сергея. И только потом, по прошествии многих лет, люди вдруг понимают, что ничего нет более постоянного, чем временное. Если бы Таня это знала тогда, ей было бы легче. Но она не знала, и поэтому ее сердце заныло, когда Сергей вдруг сказал:

-Да вот, у нас в группе есть такая одна девица, зовут Соня… у нее такие глазища, зеленые… о, боже мой, умереть, не встать… – так сказал Сергей, и картинно повалился на Танину кровать, приставив себе два пальца к виску.

-Лучше, чем я? – ревниво осведомилась Танюша.

-Ну… Как тебе сказать… ты мне тоже нравишься… – рассмеялся Сергей.

Татьяна повалилась на кровать, упала на грудь Сергея, и они снова принялись целоваться, как будто никакой девочки Сони у Сергея не было, как будто все это была просто нелепая шутка… Но только оба они, и Сергей, и Таня, понимали в тот момент, что появление Сони не было шуткой. Слишком влюбленным выглядел в тот вечер Сергей. Но Таня, зная Сергея очень хорошо, уже понимала, что теперь он влюблен отнюдь не в нее.

Глава 15

Для Сонечки, Сергей не был первым. Да, она была по-прежнему целкой, но… к семнадцати годам она уже была девушкой целованной. Часто, эти поцелуи носили совершенно случайный характер, но иногда эти случайные поцелуйчики с малознакомыми молодыми людьми приводили к более серьезным результатам. Однажды, все эти поцелуйчики приняли очень серьезный оборот… Такой серьезный, что один горячий кавказский джигит, всерьез увлекшись Соней, сделал ей предложение руки и сердца, и потом очень страдал, когда Сонина мама с негодованием его отвергла. Кавказский джигит давал за Сонечку сорок овец, да только мама Сони совершенно не предполагала, что можно было сделать с овцами в их трехкомнатной смежной квартире. Ну, не содержать же их на лоджии? И не возить же их на выпас на грузовом лифте? Также, выпас сорока овец на газоне у входа в подъезд мог вызвать серьезные нарекания со стороны старушек, вечно заседающих на лавочке у подъезда. И, ввиду невозможности ухода за овцами в девятиэтажке, джигиту было отказано. Он очень обижался, очень негодовал. Соня и сама потом не понимала, почему же она отказала джигиту, почему не настояла ни на чем, почему? Может быть потому, что Соне было тогда шестнадцать, и, хотя у нее уже была большая красивая грудь, тонкая талия, покатые бедра, Соня еще не могла выходить замуж за джигитов в этом возрасте. В этом возрасте, ей надо было учиться в десятом классе, и более ничего…

Хотя уже потом, годы спустя, Сонечка не раз сожалела о своем восточном джигите. Вспоминала о его жарких, сочных поцелуях и о том, как у джигита внезапно поднималось все его немаленькое джигитовое достоинство, когда они целовались. Соня помнила хорошо, как она бегала к нему на свидания в своем желтеньком платьице в цветочек, как она вдруг почувствовала себя желанной и любимой, в первый раз в своей жизни. Где она познакомилась с джигитом? Дело было в том, что неподалеку от поселка ее дедушки был расквартирован Строительный Батальон, полный восточными джигитами и горячими украинскими хлопцами. И Сонечка, гуляя в окрестностях дачи своего дедушки с другими местными девчонками, как-то так нечаянно познакомилась с веселой толпой кавказских парней. Потом уже, Сонечка понимала, что могла настаивать на своей любви, потому что многие местные девчонки выходили замуж за солдатов стройбата, такие случаи Сонечка знала и сама… но как можно настаивать на чем-то, когда к Вас мама – супермодельной наружности, с чертами лица как в Клаудии Шиффер, и при этом папа – буквально Чингисхан в отставке, человек жесткий, малоприятный, и раз в неделю – откровенно злой, как раз в те моменты, когда приходилось обсуждать семейный бюджет. Соня прекрасно знала, к своим семнадцати годам, что ее папа, потомок Чингисхана, любит деньги гораздо больше ее, и даже больше своей жены, пусть даже та выглядела как Клаудия Шиффер и пусть даже ее дед был фабрикант.

Вообще, в Сониной семье случилось это ужасное столкновение интересов, ужасное непонимание, ужасная злоба, все то, что в учебниках истории называется «непримиримой классовой борьбой». Да. Именно такая классовая борьба началась в Сониной семье, когда внучка фабриканта с внешностью Клаудии Шиффер вдруг выскочила замуж за потомка Чингисхана. Этот ужас никогда бы не мог случиться, и сама Сонечка никогда бы не появилась на свет… если бы и потомок Чингисхана, и голубоглазая блондинка, внучка фабриканта Горбунова, не встретились бы в одном большом техническом вузе. Чего уж тут скрывать: они встретились в том же самом вузе, где теперь учились Соня и Сергей Ястржембский. Судьба сыграла свою злую шутку, и место встречи изменить было нельзя.