Институциональные матрицы образования

1.1. Сущность институционального управления

Социальное управление многообразно. Можно выделить множество видов социального управления, положив в основу деления различные критерии[2]. При этом существует, по всей видимости, наиболее важное и системообразующее деление, раскрывающее саму сущность данного феномена. Это деление на административное и институциональное управление. Первое в том или ином виде базируется на приказах и жестком подчинении объекта управления субъекту управления. При этом объект управления начинает развиваться не по своей собственной траектории, а по траектории, выработанной субъектом и направленной на достижение конкретной цели. Институциональное управление предполагает установление субъектом управления правил развития объекта. Это «целенаправленное воздействие на социальные, политические, экономические и юридические правила деятельности, которые в совокупности представляют институциональную среду»[3]. Объект управления не теряет возможности саморазвития, но это саморазвитие происходит в определенных рамках, границах, ограничениях, установленных субъектом. Конкретная цель при этом не всегда может быть достигнута, но она и не воспринимается как единственно возможный и лучший результат управленческого воздействия. В процессе саморазвития объект может обнаружить более эффективный для общества или конкретной группы людей путь, а результат движения по этому пути может быть более удачным, чем та цель, которая изначально была выработана субъектом управления[4].

Для россиян различие между этими двумя методами управления на макроуровне социально-экономической реальности ярко символизирует разница между плановой и рыночной экономикой[5]. В рамках плановой экономики в условиях господства государственной собственности отдельные предприятия представляли собой нечто подобное цехам крупной корпорации. Распоряжения министерств были аналогами приказов директора, обязательных к исполнению, не подразумевающих никаких отклонений, инициированных саморазвитием отдельных хозяйствующих субъектов. Таким же образом управлялись школы и высшие учебные заведения. Институциональное управление было сведено к минимуму и существовало только в определенных «лакунах» общества. Самым понятным примером такой лакуны было дорожное движение, которое регулировалось соответствующими правилами, а не приказами.

Автомобилисту никто не указывал, когда и куда двигаться. Он должен был просто соблюдать правила. В Советском Союзе была разработана целостная система законодательства, и законы не подразумевали достижение конкретной цели, а регулировали поведение людей и их сообществ. Существовали и другие множественные случаи, когда субъекты управления устанавливали правила и рамки для возможных действий тех социальных субъектов, которые им подчинялись. Но все же административное управление оказывалось главным, создающим основу всей социально-экономической системы страны.

В рамках рыночной экономики министерства уже не могут отдавать приказы частным организациям. С началом реформ все управление в нашей стране, можно сказать, стало в большей степени ориентироваться на институциональные принципы. Так, в системе образования возникли стандарты, которые создавали определенную степень свободы для частных и государственных организаций, работающих в данной сфере. Стандарт, как бы к нему не относиться, никак нельзя назвать приказом, подразумевающим конкретную цель и предписанные руководством средства ее достижения.

На государственном уровне тоталитарные режимы ХХ века с их однозначным приоритетом административного управления доказали свою нежизнеспособность. Государство уже не может и не должно жестко и целенаправленно регулировать хозяйственные процессы, институт семьи, систему образования и другие объекты. Государство как олицетворение коллективного разума народа и наделенное мощными техническими средствами обработки информации вправе расставлять приоритеты хозяйственного развития, а также координировать усилия по достижению сознательно поставленных целей и обеспечивать это достижение соответствующими средствами. Оно должно помогать развиваться (точнее саморазвиваться) различным субъектам на территории страны, а не быть единственным субъектом, который может устанавливать цели и подчинять достижению этих целей отдельных людей и их сообщества, лишая при этом последних субъектности.

На микроуровне – уровне отдельных организаций – различие между административным и институциональным управлением наглядно проявляет себя в сопоставлении методов классического администрирования, предполагавшего полное подчинение работника требованиям руководства, и современного подхода к управлению людьми признающего ценность реализации их собственных инициатив[6].

На протяжении тысячелетий общество развивалось, создавая в себе множество иерархических структур с четким административным механизмом управления внутри них. Эти структуры позволяли людям достигать тех целей, которые один человек вообще никогда не смог бы достигнуть или достижение которых одним человеком было бы настолько медленным, что переставало быть целесообразным. Один человек мог бы выкопать ирригационный канал за 20 лет, но за это время его начало уже разрушилось бы, а сельское хозяйство вокруг пришло в такой упадок, что люди бы просто покинули это место, покинул бы его и тот самый «копатель». Так со времен Месопотамии и Древнего Египта возникали организации самого разного размера и профиля. Они всегда содержали в себе иерархию, позволяющую координировать труд людей. Сами же организации часто сравнивались с организмами, где одни люди исполняли роль ног, другие – рук, третьи – глаз, а вот четвертые – мозгов. Людьми управляли как органами своего тела. Понятно, что в этом случае осуществлялось полное подчинение «людей-органов» некоему подобию мозга – субъекту управления. Неподчинение воспринималось как болезнь, схожая с инсультом.

Созданные из «людей-органов» объекты управления отличались исключительной силой. Это позволяло реализовывать самые грандиозные проекты. Иногда, как в империи инков, они осуществлялись даже без развития техники, а только на основе создания крупных организационных систем с жестким административным подчинением одних людей другим. Исключительно развитая для того времени цивилизация с дворцами, дорогами, крепостями, особыми системами передачи информации была создана только благодаря жесткой и четкой иерархической структуре общества. «В полном контрасте с этой великолепной организацией техническая база государства инков была столь же поразительно примитивна. Большая часть орудий и оружия была деревянная и каменная. Железо вообще не употреблялось. Плуг или соха не были известны – земля обрабатывалась деревянной мотыгой. Из домашних животных была известна только лама… Все сельскохозяйственные работы делались вручную, а передвигаться можно было только пешком или в паланкине… Таким образом, низкий уровень техники в государстве инков должен был компенсироваться совершенной организацией громадных масс населения»[7]. Можно сказать, что люди, не сумевшие создать инструменты для усиления своей природной силы, сотворили из себя огромных субъектов деятельности с колоссальными руками, ногами и соответственно возможностями по части созидания материальных и культурных ценностей.

Апофеозом такого управления стал классический менеджмент Ф.У. Тейлора и Г. Форда. Он подразумевал, что администрация знает наилучшие способы выполнения всех производственных операций. На основе четких приказов, субординации и дисциплины эти способы должны реализовываться подчиненными. Любое отклонение от них означало ухудшение работы. Поэтому никаких рамок для самостоятельной деятельности работников не создавалось.

Сама структура социально-экономического пространства индустриального общества заставляла людей видеть в подобной организации важнейший инструмент реализации своих идей. Чаще всего человек не мог обозначить свою значимость в мире, не будучи руководителем крупной, подчиненной его воле организации – будь то компания, партия, государство, армия и т. п. Только на вершине пирамиды власти, образуемой организацией, он чувствовал себя свободным и способным к самореализации.

В постиндустриальном обществе на корпоративном уровне социального управления начинает развиваться автономизация подразделений, внутреннее предпринимательство (интрапренерство), делегирование полномочий, активное стимулирование инициативы подчиненных. Создаются даже парадоксальные концепции лидерства, в рамках которых лидер становится слугой своих подчиненных (Р. Гринлиф)[8]. Согласно данной теории, действительные лидерские качества проявляются в том человеке, который ориентирован на оказание помощи и поддержки другим в их профессиональном росте и проявлении инициативы. Для этого необходимо формирование команды единомышленников и делегирование полномочий, создание условий личной вовлеченности последователей в процесс деятельности и принятия решений, обеспечение благоприятного социально-психологического климата в организации. Лидер – слуга компетентных и мотивированных на достижение цели подчиненных Показателями эффективности такого лидерства являются: индивидуальный профессиональный рост и развитие личностей последователей, свободные, независимые действия с их стороны, раскрытие их способностей.

Люди уже не воспринимаются как абсолютно подвластные мозгу части тела. Они обретают определенную степень свободы по части установления собственных целей, их корректировки и выбора методов их достижения. Если развивать биологическую аналогию, можно сказать, что мозг в этом случае создает среду для жизнедеятельности клеток, не предписывая каждой из них, что и как делать.

Главными причинами такой трансформации служат: (1) усложнение объектов управления (повышение образовательного уровня и интеллектуального потенциала отдельных людей, сложности организационных систем и др.); (2) усложнение среды, в которой осуществляется социальное управление, и которая требует специальной адаптации (ее осуществление становится задачей саморазвивающихся «подчиненных»). Так, работа на различных национальных рынках, заставляет даже самую традиционную бюрократическую организацию передавать полномочия национальным филиалам, которые способны более компетентно адаптироваться к местной среде.

Вместе с тем в постиндустриальном обществе всегда будут оставаться ниши для традиционного административного управления. Существование этих ниш определяется несколькими базовыми обстоятельствами: (1) необходимостью массового производства стандартизированной продукции (для такого производства необходимо четкое следование инструкциям, а не проявление инициативы); (2) требованиями безопасности (в этом случае отклонение от шаблона чревато угрозами для жизни людей); (3) кризисными явлениями в экономике и обществе в целом (для выхода из кризиса нужна жесткая координация на основе приказов); наконец, (4) боязнью усиления подчиненных, в основе которой лежит асимметрия во владении знаниями и информацией и которая может разрушить условия для нормального функционирования общественной системы. В этом плане у саморазвития возникают естественные границы (отраслевые и управленческие), и задачей субъектов социального управления во многом становится нахождение правильного баланса между поощрением спонтанного развития объектов управления и традиционным жестким воздействием на них.

В целом же, в современном обществе радикально меняются представления о сущности и задачах социального управления. Если ранее субъекты управления (государственные деятели, менеджеры и др.) стремились подстроить под себя управляемых людей, как бы сделать из них более совершенные и мощные инструменты своих действий, сегодня они вынуждены сосуществовать с саморазвивающимися объектами и процессами социальной жизни. Коррекция саморазвития оказывается более эффективной, чем навязывание жесткой воли управленца.

1.2. Институциональное управление в социальной сфере

Если в коммерческих предприятиях – компаниях, фирмах, корпорациях – мы можем наблюдать явное смещение управленческих приоритетов от использования преимущественно административных методов в сторону институционального управления, то в организациях социальной сферы такое управление всегда было преобладающим. Образование, здравоохранение, культура (сегодня для этого вида деятельности начинает активно использоваться термин «креативные индустрии»[9]), представляют собой очень сложные системы взаимоотношений между людьми. Внутри этих областей жизнедеятельности общества происходят мириады небольших трансакций (приемы врачей, уроки в школе, ежедневные представления в театре, показы фильмов и т. п.), по поводу которых невозможно принимать отдельные приказы. Сфера административного управления оказывается изначально сужена. Наличие здесь большого количества высокообразованных, высококвалифицированных людей, ориентированных на творческое отношение к своей работе, также огранивает возможности классического администрирования. Приказ может привести к худшим последствиям, чем инициатива подчиненного. Кроме того, социальная сфера по природе своей обладает серьезной инерцией в своем развитии. Перемены не могут быть осуществлены быстро, одномоментно. Они требуют времени, серьезной подготовки и относительно длительного ожидания результата. Из-за всех этих обстоятельств и образование, и здравоохранение, и сфера культуры попадают в «зону» институционального управления.

Приведем несколько примеров, подтверждающих этот тезис. Ярким и одним из наиболее точных примеров административного управления в креативных индустриях служит цензура. Цензура фактически, подразумевает издание разовых приказов о распространении того или иного произведения искусства. Так, в Советском Союзе осуществлялась «приемка» каждого спектакля некоей властной комиссией. Ее члены могли на основе своих субъективных предпочтений и указаний начальства решать, нужно ли зрителям смотреть данное представление или нет. Аналогичным образом цензоры издавали «административные приказы» о допуске в печать литературного произведения. Практика цензуры как административного метода управления культурой на протяжении веков была распространена во множестве стран. Однако развитие цивилизации обозначило явную неприемлемость такого метода управления. Сегодня административную цензуру стараются заменить институциональной цензурой, в основе которой лежат законы. Парламенты разных стран, включая Россию, издают законы об иноагентах, недопустимости пропаганды того или иного явления, противодействии национальной или религиозной розни и др. Тем самым они формируют систему правил, институциональный контекст развития субъектов креативных индустрий. Нормы, закладываемые в этот контекст, могут быть столь же жестким, что и индивидуальные административные решения о разрешении произведений культуры и искусства, они могут столь же сильно ограничивать творческие устремления авторов. Однако принципы институционального управления выглядят, с точки зрения общества, более приемлемыми в эпоху постмодерна.

В развитии здравоохранения и образования в нашей стране переход от административного к институциональному управлению был органически связан с появлением негосударственных организаций, работающих в данных сферах. В рамках единой государственной собственности министерства с их многочисленными функциональными и региональными подразделениями могли давать прямые приказы школам и больницам как «своим цехам». Когда же возникли частные школы, университеты и клиники естественным образом встал вопрос о формировании правил поведения для них. Более того, идея о равенстве всех субъектов рыночной экономики привела к тому, что эти правила отныне распространялись и на государственные организации, административный контроль за которыми резко сокращался. Так в 1990-х годах возникли, в частности, образовательные стандарты, нормы которых одинаковым образом распространялись и на государственные, и на частные образовательные учреждения. Фактически, появление стандартов, как бы ни относиться к их содержанию, стали отравной точкой преобладания институционального управления образованием.

Вообще в российской системе образования первые попытки внедрить некоторые элементы стандартизации, например, в школьном образовании были еще при Петре I при реализации проекта цифирных школ[10]. Технический прогресс и повсеместная ориентация на рационализацию любой человеческой деятельности утвердило представление, что прогресс без стандартизации невозможен. Но если в дореволюционный (школьные реформы Екатерины II, Александра I и Александра II) и советский периоды стандартизация была направлена на жесткое административное руководство образовательной системой, то в 90-е годы ХХ века во время рыночных реформ стандарты стали мыслиться именно как новый инструмент, предполагающий определенную степень свободы того, кем управляют. Стандарт виделся управленческой новацией, которая запускает саморазвитие образовательных институций. Разграничивая функции обязательного для всех и возможных вариантов, он должен был обеспечивать пространство для свободы и развития. Показательно, что развитие образовательных стандартов во многих странах было «движением снизу»: так введение самого термина «образовательный стандарт» в середине 1980-х годов было связано с инициативой американского Национального совета учителей математики по созданию стандарта школьного математического образования[11]. Но такой конструктивный способ реализации стандартов должен опираться на наличие диалога между ключевыми субъектами образовательного процесса, понимание и учет интересов всех стейкхолдеров образования. В нашей стране стандарты «спускались» сверху вследствие отсутствия не только единства мнений, но даже часто самой попытки найти реальные точки соприкосновений между этими стейкхолдерами по ключевым вопросам[12]. На сегодняшний день сменилось уже не одно поколение подобных, созданных в недрах министерства образования, стандартов.

Ориентация сферы образования на институциональное управление обусловлено тем, что ее развитие – это процесс, в который вкладывают свои усилия тысячи, а иногда и миллионы людей. Государство, университеты и школы могут лишь устанавливать правила, по которым эти люди будут работать и взаимодействовать друг с другом. Итог такого взаимодействия не до конца предсказуем, и, самое главное, будет иметь место в достаточно отдаленном будущем.

Вообще институциональное управление используется тогда, когда объект управления обладает серьезной инерционностью. Это не мягкая глина, податливая рукам гончара. Скорее это многотонный, катящийся с горы – шар, которому управленец пытается придать нужное направление и вынужден считаться с той силой инерции, которой он обладает.

Наиболее понятный пример такого управления в условиях инерции – внедрение новых предметов в массовое обучение. Данный процесс требует задействования множества людей, в первую очередь преподавателей, которые ранее не имели соответствующего опыта. В истории немало примеров, когда подобные начинания проваливалась из-за естественной некомпетентности исполнителей, их низкой мотивации и ожидания быстрых результатов от таких новаций. Так, после Великой отечественной войны в программы школ попытались внедрить преподавание латыни. Вроде бы такое изменение программы не должно требовать серьезных усилий и длительного формирования соответствующего институционального контекста. Это была инициатива наркома образования В.П. Потемкина, считавшего, что знание древнего языка поможет людям учить новые языки и разбираться в самой разной, постоянно возникающей в ходе технического прогресса терминологии. Инициатива нашла одобрение и у главы государства, выпускника церковной семинарии И.В. Сталина, осознававшего значимость этого предмета. Были изданы соответствующие учебники и дополнительная литература (серия текстов «Римские классики»). Однако инициатива оказалась неудачной прежде всего вследствие отсутствия хорошо подготовленных учителей. Для развития преподавания латыни должен был быть создан соответствующий институциональный контекст (как минимум, знание латыни должно было закрепляться в рамках преподавания других дисциплин в школе и вузах). В его отсутствии язык приобрел устойчивую характеристику «мертвый», а изучавшие латынь люди забывали ее почти сразу по окончании обучения.

Для понимания различий между социальной сферой и коммерческим сектором экономики приведем, казалось бы, аналогичную ситуацию, касающуюся управления компаниями. Например, маркетинговые исследования показывают, что потребители хотят некоторых изменений в выпускаемой модели автомобиля. В этом случае директор компании принимает административное решение об изменении цвета или другой характеристики выпускаемой продукции. По вертикали власти решение спускается вниз до конкретных исполнителей. Если таковых не находится – их рекрутируют на рынке труда. Результат будет виден в течение месяца и совершенно не потребует изменения норм и правил работы компании. Понятно, что, как уже говорилось выше, в определенном количестве случаев и в коммерческом секторе эффективнее будут институциональные решения, но все же их объем на порядок меньше, чем в социальной сфере, где даже незначительные изменения требуют длительной подготовки и отлаживания новых взаимоотношений между людьми.

В рамках государственного управления возник термин, отразивший совсем неправомерную (или не совсем правомерную) подмену институционального управления административными мерами – «ручное управление». Этот термин образно отразил попытки поставить быстрое достижение тактических целей выше медленного и «неповоротливого» развития институтов. Быстро крутя руль и нажимая всевозможные рычаги, пилот или водитель может быстро добиться своей цели – добраться до точки назначения. Но вся система авто- или авиатранспорта подразумевает исполнение правил движения, в том числе и правил, сдерживающих волюнтаристские «манипуляции руками». Именно поэтому понятие «ручного управления» приобрело отрицательное значение и стало использоваться тогда, когда нормальное функционирование институтов нарушено, а его заменой служит неадекватная ситуации активность начальства.

Попытки перенесения административных методов управления на сферу образования встречаются очень часто, и столь же часто оканчиваются неудачей. Так, в современных условиях региональные администрации могут заказать вузу подготовить некоторое количество студентов по определенной специальности. Они выделяют на это бюджетные деньги и de facto дают приказ осуществить соответствующую деятельность в положенные сроки. Однако только для подготовки компетентного исполнения такого решения нужно очень много времени. Нужно получить лицензию в министерстве и переподготовить преподавателей, которые, по определению, в первые годы не смогут стать специалистами в новой области. При этом уже через год выяснится, что людей с таким образованием для региона нужно всего 10–15 человек, и «закупка» специалистов у вуза прекращается. Понятно, что и эти люди выйдут из образовательного учреждения недоученными и получившими не новые знания, а те, которыми ранее обладали преподаватели.

Таким же недостатком чаще всего грешат и многочисленные программы повышения квалификации, заказываемые компаниями у образовательных организаций. Преподаватель может хорошо рассказать только то, что он хорошо знает, может научить тому, в чем является специалистом. На практике же HR-ы компаний составляют свой список предметов, которые будут востребованы в организации вне всякой зависимости от интересов преподавателей. Они действуют так, как будто дают заказ на производство автомобиля определенного цвета. В результате, значительную часть такой программы слушатели вынуждены воспринимать информацию, которую сам преподаватель вычитал из книги только прошлым вечером и готов в какой-то мере воспроизвести. Приказ как бы отдан, но оказывается совершенно неуместен и не приводит к желаемому результату.

Институциональное управление адекватно социальной сфере в целом – и сфере образования в частности – вследствие того, что на основе норм и правил устанавливают определенные устойчивые отношения между людьми. Эти отношения и создают основу движения социальной системы самого разного размера по новой траектории.

Сегодня представляется важным расширить число лиц, знающих китайский язык. Но невозможно сразу заполучить тысячи преподавателей китайского языка.

Если административным способом заставить в сотнях школ учить китайский, ситуация будет схожа с латынью в сталинские времена. Хотя значимым отличием будет все же явная востребованность этого языка в сравнении с нулевой востребованностью латыни для советских людей. Для эффективной реализации подобных начинаний эта востребованность должна лечь в основу институциональных решений по привлечению учителей из Китая, распространению китайской культуры, поддержанию моды на все китайское и т. п.

Институциональное управление, основанное не на издании приказов, а на внедрении норм и правил, оказывается адекватным социальной сфере еще по одной причине. Ее очень точно сформулировали представители неоинституционального подхода в экономической теории в конце ХХ века. Важнейшей заслугой неоинституционализма является внимание не только к частному сектору экономики, состоящему из фирм, целью которых служит прибыль, но и к государственным и некоммерческим организациям. Выяснилось, что школы, университеты, больницы и другие организации подобного рода не исчезают из-за своей малой прибыльности. Для них важнее соблюдение правил. Вот если они не соответствуют предписанным стандартам, их могут закрыть. Исходя из этого Ричард Скотт и Джон Мейер выделили два типа окружения организаций: (1) техническое окружение, в котором организации «вознаграждаются и наказываются» за эффективное (читай – прибыльное) использование ресурсов; (2) институциональное окружение, в котором организации, если хотят выжить, должны соответствовать выработанным обществом и государством нормам и правилам (как формальным, так и неформальным)[13].

В реальности не существует четкого деления на техническое и институциональное окружение – для каждой отдельной организации они сочетаются в определенной пропорции. Все организации работают в средах, которые являются частично техническими, частично институциональными. При этом важно определить степень влияния различных видов окружения для конкретной организации. Например, ресторан, будучи коммерческой организацией, может разориться из-за того, что, во-первых, не смог привлечь достаточного количества клиентов (не сумел получить прибыль), а, во-вторых, не соблюдал нормы санитарии или пожарной безопасности. Очевидно, что людям, вложившимся в ресторан, по большому счету все равно, почему он закрылся – они все равно потеряют свои деньги. И все же в случае с рестораном техническое окружение будет более значимым, чем институциональное. Если же мы рассмотрим в качестве примера университет, то ситуация будет противоположной: для него институциональное окружение будет выступать в качестве базового.

Таким образом, институциональные нормы и правила в социальной сфере не только являются инструментами управления, но и выступают в качестве критериев эффективности организаций и отдельных людей. Если эти правила нарушаются больница, университет, музей или врач, преподаватель, ученый лишаются возможности работать, т. е. становятся неэффективными. Понятно, что львиная доля таких правил закрепляется в законах и является формальными институтами. Но и неформальные институции могут стать параметром, который принципиально важно соблюдать для эффективного функционирования в обществе. Во многих европейских странах магазин, торгующий мехами на главной улице города, прекратит свое существование не потому, что такая торговля запрещена на государственном уровне. Защитники «прав животных» просто не дадут ему нормально работать. Точно также в случае нарушения человеком очереди за каким-то благом (например, в автобус, музей и др.) другие люди окажут на него самое сильное воздействие, вплоть до физического. И это при том, что не существует формального закона об очередях. В Татарстане мусульмане переставали ходить в магазины, которые в период Рамадана не убирали с продажи спиртные напитки. Опять же владельцы магазинов не нарушали закон, они нарушали неформальные правила торговли в мусульманской республике.

Выше были приведены примеры коммерческих организаций, по отношению к которым неформальные институции оказались принципиально важными для осуществления эффективной деятельности. Для организаций социальной сферы они являются еще более значимыми. Клуб, музей, университет, религиозная организация не смогут нормально работать в стране, где их деятельность прямо или косвенно нарушает неформальные нормы и правила. Как долго просуществует в России школа, где, как это сегодня принято во множестве западных начальных и средних учебных заведениях, один день в неделю мальчики должны ходить в женской одежде, а девочки – в мужской?

Образование по своей природе всегда было и останется объектом институционального управления. Государство или негосударственные управленческие структуры (учредители университетов, ассоциации родителей, попечительские советы и др.) могут устанавливать правила функционирования и развития образовательных организаций. На новые правила система образования реагирует с явной инерцией, с появлением непредвиденных последствий, с актуализацией латентных функций характерных для нее социальных явлений и процессов. Именно поэтому большинство реформ образования и в нашей стране, и за рубежом, с точки зрения более понятного людям административного управления, оказывались неудачными. Система приобретала новое состояние, но чаще всего это состояние не было прописано в сценарии реформ, оно становилось следствием саморазвития образования по новым правилам, движения в некотором социально одобряемом направлении, но без четкого определения конечной точки этого движения.

1.3. Институционализм и институциональное управление

Институциональное управление как объективно существующее социальное явление можно исследовать, основываясь на множестве методологий. Однако существует одна методология, которая специально делает акцент на формировании и изменении социальных институтов. Понятно, что это институционализм. Он «видит» общественную жизнь через призму норм, правил и традиций. Используя математическую аналогию, можно сказать, что институционализм из множества отдельных фактов пытается сложить некую функцию, а из функции вывести производную – институт – показывающий общий вектор и базовые закономерности развития данного множества.

Согласно методологии институционализма, институты – это совокупности правил поведения, имеющих в качестве важнейшей своей функцией ограничение свободы выбора субъекта социально-экономической деятельности. Институционалисты существенным образом откорректировали постулат традиционной экономической теории, который гласил, что главной целью функционирования любого экономического агента – человека, организации, государства и др. – является прибыль (а точнее ее увеличение), и он обладает всеми средствами, чтобы законно, и, конкурируя с другими агентами, ее достичь. Институционалисты обратили внимание на три факта реальной жизни, которые не укладываются в эту столь логичную и притягательную для разума человека конструкцию. Во-первых, человек не столь всесилен, и сознание его существенным образом ограничено. Ограничения связаны как с отсутствием информации или сложным доступом к ней, так и ценностными ориентациями человека. Последние налагают невидимые «шоры» на процесс познания, отсекая то, что не укладывается в систему ценностей и интересов человека. Так возникает феномен ограниченной рациональности. Во-вторых, люди не столь честны, чтобы всегда действовать законно и, что называется, «с открытым забралом». Они обманывают друг друга, стремясь к максимизации прибыли. Это стремление само по себе не может привести к ситуации «выигрыш-выигрыш»: обманутые однозначно становятся проигравшими. Так появляется оппортунизм, о котором применительно к образованию речь пойдет ниже. Наконец, в-третьих, и это самое важное, человек достигает только ту прибыль, которую позволяет ему сделать институциональное окружение. Он пленник ценностей, предрассудков и традиций. Например, мусульманин, исповедующий Коран, где четко сформулирован запрет кредитования под проценты, будет склонен не выбирать работу в традиционном (не мусульманском) банке, который по самой своей природе нарушает этот запрет. И даже если там будут платить очень много, он выберет менее оплачиваемую работу в страховой компании, ритейле или другом «негрешном» месте. Так институциональный фактор – в данном случае исповедуемая человеком религия – ограничивает максимизацию прибыли или, говоря более общими словами, нахождение лучшего варианта.

Если не все так рационально в деятельности людей, то тем более не может быть однозначных рациональных моделей по отношению к институциональным факторам, определяющим их поведение. Изменение институтов происходит в соответствии с законом естественного отбора. Следует сразу сказать, что биологическая аналогия при этом была изрядно скорректирована. В данном случае под селекцией понимался не слишком рациональный выбор правил поведения и закрепление на практике наиболее «подходящих» из них. Здесь нужно сделать особый акцент на том, что речь в институционализме не идет о лучших правилах, не о том, что в процессе эволюции человечество отбирает нечто наиболее совершенное (выживает сильнейший, наиболее приспособленный, наиболее совершенный и т. п.). В рамках данной методологии отобранные правила являются именно наиболее подходящими к той или иной институциональной среде.

Эволюция общественного устройства явилась тем самым процессом естественного отбора социальных институтов. Продолжающееся развитие институтов человеческого общества и самого человека можно в общих чертах свести к естественному отбору и процессу вынужденного приспособления социальных институтов к меняющемуся с развитием общества окружению.

Традицию исследования естественного отбора социальных институтов продолжили представители эволюционного институционализма. Их главный вклад заключается в том, что они доказали возможность выживания неэффективных институтов в ходе эволюции. В отношении многих отраслей можно поставить под сомнение возможность селекционным образом уничтожить все организации, которые не столь эффективны как лидеры рынка. Рыночный отбор может быть сильным в одних отраслях, и слабым в других. Самое главное, что и институты могут быть не оптимальными, но настолько укорененными в практику, что никому не придет в голову от них отказываться.

Образование служит ярчайшим примером того, что одновременно в одной сфере жизнедеятельности может существовать множество совершенно непохожих друг на друга организаций. В любой относительно большой стране существует множество видов школ – от самых простых до элитных гимназий и лицеев. Одновременно в этой же сфере существует множество моделей высшего образования – от заочных вузов, предлагающих программы по астрологии и психоанализу, до фундаментальных университетов, имеющих многовековую историю. Разные системы правил в образовании существуют десятилетиями или столетиями. Какие-то из них вроде бы оказываются неэффективными или вообще представляют собой некие «подделки» реального образования, но они не закрываются, подобно закусочным, парикмахерским или прачечным, не выдержавшим конкуренции и вытолкнутым с рынка более эффективными предпринимателями. Как уже говорилось ранее и о чем красноречиво свидетельствует отечественная ситуация в образовании, уничтожение неэффективной образовательной организации чаще всего бывает инициировано контролирующими органами, а не свободным рынком. Столь разные цели ставят перед собой обучающиеся и столь отдаленной по времени является «поверка» эффективности образования, что рыночная конкуренция, действующая «здесь и сейчас», не в состоянии отфильтровывать неэффективные образовательные организации.

Представители эволюционного институционализма подчеркивают важность исторического времени в процессе исследования социальных явлений. Быть первым в этом смысле может означать заложить основы того или иного института, причем данный институт по прошествии времени не будет выглядеть оптимальным. В связи с этим подчеркиваются различные динамические феномены, приводящие к неоптимальным для хозяйства результатам. Прежде всего, данная ситуация возникает вследствие феномена зависимости от пройденного пути (англ. path dependence). Пройденный путь, как ничто другое, ограничивает рациональность возможного выбора. В его прохождение было вложено столько средств и столько привычек при этом образовалось, что отказаться даже от очевидно нерациональной вещи оказывается исключительно сложно.

Зависимость от пройденного пути характерна для множества организаций и рынков. Несовершенный закон, принятый парламентом и действовавший достаточно долго, или некая ключевая инновация, случившаяся на данной территории, формируют структуру рыночных отношений как совокупности правил.

Замечательным примером зависимости от пройденного пути является использование палочек как инструментов для поглощения пищи на Востоке. Они появились еще в третьем тысячелетии до нашей эры в Китае и за столь долгую историю повлияли на развитие восточной кухни. Во всех странах, где их используют, пища мелкорубленая. Маленькие кусочки пищи можно обжаривать или отваривать, но у них никогда не будет вкуса, который возникает, когда готовится большой кусок чего бы то ни было. Именно поэтому вплоть до сегодняшнего дня самые смелые эксперименты поваров-новаторов на Востоке и в других частях света сильно отличаются друг от друга. Когда же в Таиланде в XIX веке король приказал подданным использовать европейские столовые приборы вместо палочек, это был подлинный «институциональный переворот», подобный тому, что совершил у нас Петр I, отрезая боярам бороды. Но выяснилось, что пользоваться ложкой вилкой и ножом, в общем-то, удобнее, чем палочками. Единственной рациональной нишей их применения стала традиционная лапша, с чем власти вынуждены были согласиться. Этот пример показывает, насколько результат естественного отбора институтов может отличаться от рационального выбора оптимального варианта.

В сфере образования о феномене зависимости от пройденного пути можно говорить, рассматривая длительность урока или академического часа в разных странах. Она сильно различается в разных странах. В Австралии вообще нет четко предписанных временных границ уроков – продолжительность некоторых из них определяется каждым учителем индивидуально. Нечто подобное на законодательном уровне существует и в России. До 2014 года размер академического часа в российских вузах устанавливался уставом вуза, но был ограничен в пределах 40–80 минут[14], а в настоящее время любой вуз вправе устанавливать продолжительность часа локальными документами. Кроме того, допускается применять не академические, а астрономические часы[15].

Однако общее расписание требует наличие единой единицы измерения времени, а также в каждом обществе формируется традиция – институциональное правило – в определении длительности обучения. В СССР на основе психологических исследований начала ХХ столетия размер академического часа был установлен в 45 минут. Было придумано и логическое объяснение такой продолжительности: астрономический час оставался при этом единой единицей измерения времени, однако для обучающихся он распадался на 45 минут занятий и 15 минут перемены. Но в рамках высшего образования выяснилось, что в 45 минут очень трудно уложить необходимый материал. Занятия стали спаривать.

Возникло всем известное понятие «пара», которое, несмотря на многие десятилетия своего существования, не нашло законодательного определения. В первые годы такого спаривания 5-минутный перерыв между занятиями сохранялся. Но очень быстро стало понятно, что этот перерыв нарушает работу студентов: они не успевают выйти и зайти в аудиторию, а сами при этом сильно отвлекаются от умственной активности. Перерыв убрали. И тут возникло две традиции: пара могла длиться 130 или 120 минут. Продолжительность занятия в 130 минут отвечала законодательным нормам и вроде бы выглядела логично, но сторонники 120-ми-нутной пары обладали своими аргументами. Они считали, что, убрав перерыв в 5 минут, мы также экономим время до и после этого перерыва (на то же рассаживание студентов и восстановление их внимания). Поэтому пара может быть короче на 10 минут. Кроме того, с самого начала было понятно, что продолжительность занятия в полтора часа слишком велика с точки зрения поддержания высокого уровня внимания, и нужно под каким-то предлогом ее сократить. Высшая школа экономики, пользуясь своими привилегиями, до сих пор сохранила у себя размер продолжительность одного занятия в 120 минут. Но и здесь отечественные преподаватели сталкиваются с ситуацией, что после часа лекции или другого вида занятий удерживать внимание аудитории и поддерживать ее «дееспособность» очень трудно. Однако традиция есть традиция. Возникла зависимость от пройденного пути, и, даже, при осознании неоптимальности такой продолжительности занятий и при наличии законодательной возможности что-то изменить, почти вузы России используют 130-минутную пару в качестве единицы измерения времени обучения в течение дня.

В других странах сформировались другие традиции. Некоторые из них кажутся более привлекательными с точки зрения психологических основ организации учебного процесса. Так, по мнению сотрудника Института высшей нервной деятельности и нейрофизиологии Российской академии наук К.М. Левкович, в среднем люди способны сосредотачиваться на 55–60 мин. В США и Франции занятие у студентов составляет 55 минут[16]. Все те, кто сталкивался с обучением в этих странах, свидетельствуют о том, что так учиться, действительно, удобнее, и внимание удерживать в разы легче.

Несмотря на имеющиеся результаты научных исследований по психологии восприятия информации и существующий международный опыт организации занятий, очень сложно преодолеть зависимость от пройденного пути, даже обладая такой информацией. Необходимость менять законодательство и привычки менеджеров от образования, радикально переделывать все расписания занятий в стране, а также неопределенность данных о внимании в психологической науке – все это не дает возможности реализовать на практике более оптимальный (да и, наверное, эффективный) формат обучения.

Внутри организаций, где по идее должна была доминировать четкая рациональность, по мнению эволюционистов, господствуют рутины, сочетающие в себе элементы эффективности и привычки. Рутины представляют собой нечто вроде устойчивых стереотипов поведения. Иными словами, рутины в значительной мере являются аналогом привычек, при этом часто они носят бессознательный характер. Организации в своем функционировании управляется не оптимизационными расчетами, а рутинами. Они накапливают устойчивые стереотипы поведения, от которых можно отказаться только с большим трудом. При этом сам процесс изменения рутин, называемый поиском, управляется опять-таки соответствующими рутинами, только, что называется, более высокого уровня.

В качестве примера рутины в образовательной деятельности можно привести заседание кафедры. Она возникла в период, когда кафедры были относительно большими, а системы телекоммуникаций были не развиты. Сложились определенные ритуальные параметры исполнения данной рутины. В «лучшие времена»» кафедру собирали раз в неделю или немногим реже. Заведующий открывал заседание, часто говорил он очень долго, донося до сотрудников приказы и пожелания высшего руководства. Также он обязательно высказывал свои соображения по насущным вопросам. Затем предусматривалось обсуждение (или дискуссия), которое велось с соблюдением правил научного этикета с обращениями «на вы» по именам и отчествам. Определенные вопросы выносились на голосование. Если на кафедре складывался хороший морально-психологический климат и коллеги тепло относились друг к другу, заседание могло заканчиваться чаепитием или иной формой неформального общения. Все это действо могло длиться в течение нескольких часов. И такой формат заседания был в целом оправдан еще двадцать-тридцать лет назад.

Именно на заседаниях кафедры люди могли свободно общаться друг с другом, высказывать свои мнения. Без таких заседаний они не могли узнать волю высшего руководства вузов и определиться со своей позицией. Повестка дня могла включать в себя важные административные вопросы, научные дискуссии, а также ритуальные голосования, требуемые по уставу организации.

Но время шло, менялся контекст осуществления образовательного процесса, и заседания кафедр все в большей степени стали обозначать свою рутинную природу. После произведенных множественных сокращений, большинство кафедр в стране стали маленькими, а небольшое количество людей, их составляющих, стали постоянно общаться в интернете и мессенджерах. Руководство вузов и факультетов в свою очередь стало ориентироваться на императивы «прозрачности» (транспарентности) принятия решений. Для того чтобы узнать эти решения, стало не нужным выслушивать длинные речи заведующего кафедрой. Кроме того превалирование административных бюрократических методов руководства привело к тому, что ответ на его сегодняшние решения стало нужно давать «уже вчера». В этих условиях 7-10 человек могут постоянно и эффективно общаться безо всяких заседаний. Но, как уже говорилось, рутину очень сложно изжить или даже изменить. Формально заседания кафедр происходят, но часто сводятся к дистанционному заполнению соответствующего протокола, который нужен для вышестоящих инстанций.

Уничтожение данной рутины чаще всего происходит вместе с уничтожением самих кафедр, как это имеет место во множестве современных вузов России. Там же, где они сохраняются, заседания приобретают новую форму (например, превращаясь целиком в неформальные встречи, мозговые штурмы или мини-конференции) при видимом соблюдении правил, заложенных в рутину многие годы назад.

1.4. Субъекты, цели и эффективность институционального управления

На практике институциональное управление может быть использовано во множестве ситуаций и множеством субъектов. Последних можно разделить на два больших класса: (1) тех, которые могут выбирать между административным и институциональным управлением, и (2) тех, которые вынуждены использовать институциональное управление, даже если им бы хотелось реализовывать систему приказов и субординации. Как уже говорилось выше, к первым относятся государство и менеджмент организаций. В исторической ретроспективе в их деятельности административное управление было главным. Принципиально значимым оно остается и сегодня. Для институционального управления выделялись специфические структуры – парламент в государстве и совет директоров в акционерном обществе.

В рамках республиканской формы правления законодательная ветвь власти, представленная парламентом, создает правовые институты. Нормы и правила в данном случае облекаются в форму законов. Принятию закона предшествует общественная дискуссия (по крайней мере, это подразумевается). Именно она и служит важнейшим коммуникационным воздействием на общество в целом или на его часть, которую предполагается регулировать будущим законодательным актом. Инициатор его принятия убеждает людей в том, что предлагаемые нормы и правила будут им выгодны, что без него жизнь будет хуже, чем при его наличии.

Именно в ходе таких дискуссий обнаруживается вечная проблема институционального управления, которую часто образно называют «проблемой дорожек в парке» (см. подробнее на с. 48). В одном случае нормы и правила, закрепляемые в законе, уже существуют в головах и отчасти в поведении людей. Формальный институт лишь закрепляет такое положение вещей, делая его «правильным» и/или всеобщим. В другом случае инициатор принятия закона сознательно хочет «насиловать» общественную реальность, круто меняя традиции и устоявшиеся модели поведения. Понятно, что в первом случае коммуникационное воздействие может быть слабее и не таким агрессивным, как во втором.

Когда же закон принят, наступает черед задействования метода «кнута» и «пряника». За неисполнение закона, как правило, предусматриваются санкции той или иной степени жесткости. Одновременно в ряде ситуаций для тех, кто начинает активно исполнять закон, предусматриваются определенные бонусы. Например, во многих странах, включая Россию, при одобрении парламентом новой формы бизнеса для тех предпринимателей, которые первыми начнут ее использовать, какое-то время действуют определенные льготы[17].

Коммерческие организации – компании или фирмы – используют институциональное управление в двух различных случаях. В первом случае, как уже говорилось выше, руководство может вводить нормы и правила для персонала, что является почти полной аналогией с государством в последовательности использования методов управления. Аналогом парламента в акционерных обществах выступает совет директоров. Иногда корпоративные нормы и правила требуют утверждения общим собранием акционеров, что соответствует проведению референдума в стране. Однако деление на виды власти в компаниях не такое строгое, как в государствах. Ряд институциональных норм может принимать менеджмент или директор. В небольших фирмах, где совет директоров отсутствует, именно они, наряду с административным управлением, занимаются внедрением в поведение сотрудников норм и правил. Последние могут касаться как технико-технологической и управленческой сторон деятельности организации, так и бытовых аспектов жизни сотрудников. Так, руководство компании может ввести запрет на курение, ввести определенный дресс-код, разрешить приводить на работу домашних животных (сделать компанию pet-friendly) и др.[18].

Как и в государстве, после принятия инструкции – внутрикорпоративного закона или формального корпоративного института – вступают в силу поощрения и наказания. Сегодня власть менеджмента в компании оказывается сильнее власти правительства в демократическом государстве. По части использования «кнута» и «пряника» руководство современных фирм более схоже с царями, королями и шейхами прошлого. За невыполнение определенных норм можно поплатиться самим членством в организации – быть уволенным, а используемые менеджментом системы поощрений и санкций во много раз превосходят по количеству своих элементов те, что используются государством.

Второй случай использования институционального управления коммерческими организациями – это преобразование поведения тех групп населения, с которыми они контактируют. Прежде всего, речь идет о потребителях. Их никак нельзя назвать подчиненными, по отношению к ним не работают приказы. Следовательно, фирмы могут воздействовать на них только, внедряя в их сознание и поведение нормы и правила. И многие компании действительно создают не только товары и услуги, но и нормы поведения, культурные ценности. Adidas сделала кроссовки повседневной обувью. McDonald’s создала правила для функционирования целой индустрии фаст-фуда и сформировала вкусы миллионов людей. В нашей стране и за рубежом за последние пять лет различные службы доставки создали новые правила игры на рынке ритейла и изменили поведение людей в сфере потребления как продуктов питания, так и множества других потребительских товаров. Все они не могли и не могут указывать потребителям, что покупать. Они формируют образ жизни, закладывая в свою продукцию определенные правила, которые потребители как бы «распредмечивают» и начинают жить в новых условиях. Однако меняя как сами товары, так и способы их реализации подобные компании привносят в социальную реальность новые правила, формируют у потребителей новые поведенческие паттерны, создавая тем самым новый образ жизни. В этом случае в институциональном управлении используется широкая палитра методов маркетинга – реклама, стимулирование сбыта, PR, личные продажи и др.

Как уже не раз говорилось ранее, в современных условиях возникает все больше обстоятельств, склоняющих не отдельные части, а все субъекты первой группы отказываться от сложившейся веками практики жесткого подчинения и вместо этого устанавливать правила игры для подчиненных и/или партнеров.

Вторая группа субъектов начисто лишена административной власти, но они также преобразуют социальную реальность. И такое преобразование происходит на основе использования институционального подхода к управлению. В постиндустриальном обществе таких субъектов становится все больше. Это и некоммерческие организации, и СМИ, и субъекты, работающие в креативных индустриях, и социальные сети. Все они могут серьезно ограничивать возможность применять административные меры субъектам первой группы. А в том что касается создания правил игры в обществе, они в ряде случаев могут быть даже более успешными.

Любой житель нашей страны может даже, что называется, «невооруженным глазом» увидеть размах тех общественных трансформаций, в которых эти субъекты социального управления принимали и принимают участие. В столичных городах нашей страны за последние годы в разы сократилось количество кортежей, для движения которых перекрывали улицы. И немалый вклад в эту трансформацию внесло «Общество синих ведерок». Одновременно автомобилисты стали пропускать пешеходов на нерегулируемых переходах, что еще некоторое время назад было редкостью, особенно, в больших городах. Еще 5–6 лет назад о привычке убирать с газонов фекалии за собаками говорили как о «зарубежной экзотике». Сегодня такая норма стала уже почти общепринятой. Спортивные и иные организации создали ощутимую всеми ориентацию на здоровый образ жизни. Буквально во всех странах экологические организации активно формируют институциональный контекст развития экономики, иногда даже «перегибая палку», как будто имеют право кому-то приказывать, что производить, а что нет, какими источниками энергии пользоваться.

Наиболее значимым, хотя пока и незаметным для большинства россиян, успехом институционального управления, осуществляемого некоммерческими организациями, стало активное внедрение в жизнь людей нормы благотворительности. Согласно всемирному индексу благотворительности Россия поднялась со 124-го места в 2017 году на 35-е в 2023 году[19]. Объективным фактором, способствующим такому «революционному» изменению, несомненно, стала Специальная военная операция на Украине, которая вызвала активизацию взаимопомощи и стремления людей оказать посильную поддержку солдатам и жителям территорий, на которых разворачиваются военные действия. Но нельзя сбрасывать со счетов и субъективные усилия тех, кто развивает благотворительность в стране.

Государство как субъект институционального управления также способствовало становлению нового статуса благотворительности, но его действия в данном вопросе были существенным образом ограничены. Во-первых, широкое применение налоговых льгот для благотворителей в России сдерживается вполне рациональным мнением о возможности серьезных злоупотреблений в этой сфере. Во-вторых, неудачный опыт внедрения благотворительности посредством создания связанных с государством фондов в 1990-е и начале 2000-х гг., когда чиновники буквально «выкручивали руки» предпринимателям для того, чтобы те жертвовали средства на социальные нужды, предотвращает пока активные действия государства в области содействия филантропии.

Поэтому именно некоммерческие организации, лишенные какой-либо власти, сыграли важнейшую роль в становлении благотворительности – в виде пожертвований, волонтерства и взаимопомощи (именно так определяется индекс благотворительности) – как нормы существования в современной России. Это еще раз свидетельствует о том, что некоммерческие организации в современном мире являются эффективными субъектами институционального социального управления.

Одним из ключевых для современного мира субъектов институционального управления являются и социальные сети. Важно понимать, что социальные сети всегда имели значимую роль в качестве одного из фундаментальных паттернов человеческой жизни: «где бы ни находили жизнь, мы находим сети»[20]. В античных обществах, в исламской и иных восточных культурах, в развитии систем торговли – везде проявлялась роль сетей в социальной организации. Другое дело, что в исследовательском фокусе социологии долгое время изучение механизма действия социальных сетей было соподчинено изучению вертикальной интеграции ресурсов и субъектов управления. И лишь цифровая эпоха позволила в полной мере ощутить и понять весь тот потенциал гибкости, адаптивности, масштабируемости и способности к самонастраиванию, которые даруют социальные сети. Все то, что делало сети менее эффективными, чем вертикально организованные командно-административные структуры в прежние времена – размер, сложность координации и т. д. – оказалось преодолено. Современные социальные сети обладают беспрецедентными возможностями объединять огромные массы людей, оперировать невероятными объемами информации. В 2025 году 5,24 млрд. людей на планете (63,9 % от общего населения мира) являются постоянными пользователями социальных сетей, потребляют 21,6 ГБ трафика в месяц, проводя в них в среднем 2 часа 21 минуту ежедневно[21]. Если посмотреть на размер отдельных социальных сетей, то можно констатировать, что их устойчивая аудитория существенно превышает население стран – например, только видеохостинг You Tube имеет постоянную аудиторию пользователей 2,53 млрд., а мессенджер Telegram свыше 1 млрд.

Интернет-технологии, особенно в первоначальный этап своего развития, создали пространство с высокой степенью автономности и свободы входа и выхода,