Бездна объятий

Бездна объятий

Саша Гончих

Дорога текла облачным днём – лучи солнца то нежно касались грубой кожи моего лица, то исчезали за дразнящими облаками. Каждый шаг отдавался эхом в задворках тревожных дум, словно мы шли не по земле, а по собственным воспоминаниям, вывернутым наизнанку. Мы петляли, срезали путь, возвращались вспять – но всегда, всегда незримая сила выправляла маршрут. Ведя нас сюда. К просеке, затерянной в чаще, – её не найти на картах.

Воздух здесь спёртый, сладковатый, пахнет прелыми листьями и чем-то металлическим, будто кто-то разгрыз батарейку. Или кровь скопилась в дёснах. Деревья стоят тесно, как свидетели на закрытом процессе, ветви сплетены в плотный купол, не оставляющий места для света или сомнений. Тишина – не отсутствие звука, а его противоположность. Гулкое, давящее затишье, в котором слышен собственный кровоток и комья земли, липнущие к подошвам.

Мы не договаривались о месте. Оно не требовало слов. Как знают, куда дует ветер перед грозой. Как знают, что рано или поздно придётся посмотреть в глаза тому, что осталось от нас двоих.

Я шёл первым. Не потому, что смелее. Боялся увидеть её спину, исчезающую в туманной дымке меж стволов, – тогда во мне что-то надломится окончательно. Лучше уж смотреть в лицо.

Глаза вглядывались в туман, выискивая знакомый силуэт. Но видели лишь очертания, готовые рассыпаться при первом же дуновении. Руки сами сжались в кулаки – не от злости, а от желания ощутить что-то твёрдое, реальное, пока всё остальное расползалось под ногами зыбучим песком.

Где-то впереди, в самом сердце зелёной ловушки, нас ждал ответ. Единственный, который мы были готовы принять.

Тишину разрезал хруст – сухой, отчётливый, будто кто-то наступил на гортань лесу. Я замер. Страх отступил – заговорило осознание. Так хрустела ветка под копытом оленя где-то в дебрях моего прошлого, когда охота ещё была простой. Когда целью было мясо, а не призрак взаимности. Примитивные создания, счастливые неведением, – они не знают, что охотиться можно, чтобы заткнуть дыру в груди, что свистит на сквозняке бездны одиночества.

Я – опытный охотник. Мои угодья – тёмные помещения, пропитанные потом и неоновым светом, подвальные клубы, где тяжёлый бас резонирует в рёбрах, выбивая из лёгких последние сомнения. Моё оружие – взгляд, выверенный до миллиметра, улыбка с правильным количеством цинизма и нежности, тело, обученное двигаться с ленивой уверенностью хищника, который уже знает исход. Я садился в засаду, растворяясь в толпе, выслеживал, выбирал, целился. Фея, смех которой звучал обещанием, взгляд с той же жаждой забвения – законная добыча. Запустить руки под кожу, нащупать хоть каплю тепла, пока дурман не рассеялся.

В одной из таких ночей, под рёв синтов, бьющихся о стены запертой птицей, я увидел её.

В ней не осталось ничего от очередной цели. Нимфа, кружащаяся в самом эпицентре человеческого стада, но словно заключённая в собственный прозрачный кокон из света. Каждое её движение было падением, длящимся вечно, – и всякий раз она останавливала его за миг до приземления. В глазах жила тихая потребность – не жажда забвения, а что-то древнее. Будто она сама была призраком, ищущим плоть, чтобы на миг вспомнить, что такое тяжесть.

Её волосы – не просто белые, а выбеленные до состояния пепла, до цвета блеклого металла под луной, который казался холоднее самого воздуха. Лёгкая дымка, ореол, в котором пульсировал синий и красный от неоновых ламп. А под ними – глаза. Ярко-голубые, как лёд, в который вморозили цианид. Никакой бездны – только плоская, идеальная поверхность, отражающая всё и ничего. Нос – с аккуратной, почти нарочитой горбинкой, тем самым изломом на идеальном фарфоре, который делает лицо не кукольным, а живым, страдающим, настоящим. Губы – пухлые, будто слегка припухшие от укуса, хранящие след чьих-то зубов или собственных слов, сказанных шёпотом в пустоту.

В танце жило змеиное биение. Тело не гнулось – оно плелось, кольцами, спиралями, то закручиваясь вокруг собственной оси, то расплетаясь в медленном, мучительном выдохе. Руки обвивали талию, как удавы, и тут же отпускали, чтобы взметнуться вверх, словно ядовитые побеги. Только текучесть, только гибкая, почти болезненная пластика – никакой человеческой угловатости. Казалось, под кожей не скелет, а хребет из ртути, и каждый удар баса заставляет его вибрировать, рассыпаясь на тысячи блестящих капель, которые потом вновь собираются в форму. Техно танцевало ею. Она стала его воплощением – механическим, ритмичным, бездушным, и оттого невыносимо прекрасным. В этом змеином извиве жила древняя угроза – соблазн отступил перед ней. Не «возьми меня», а «остановлю твое дыхание».

И я понял, что выследил не жертву. Она – лишь зеркало. Такая же одинокая, ядовитая, завороженная собственным падением тварь.

…И вот я снова здесь, среди стволов, что тянутся к небу, как последняя молитва. Воспоминание о той ночи схлынуло, оставив после себя липкий осадок – смесь нежности и тоски по тому, чего уже не вернуть. Ноги сами несут дальше, вглубь, где лес становится гуще, а воздух – тяжелее.

Мы любили друг друга. В этом не было сомнений. Но любовь – странная субстанция. Одновременно клей и яд. Мы прилипали друг к другу так сильно, что уже не могли дышать раздельно, но каждое слово, каждая попытка выдохнуть воспринимались как предательство.

Я думал о том, как две души способны желать друг другу самого чистого счастья – и при этом вцепляться в глотку, отстаивая свою правоту. Это эгоизм? Или сама суть любви – в этом вечном конфликте, в желании обладать и одновременно отпустить?

Один известный творец, которого занесло в эти края задолго до нас, говорил: люди никогда не бывают вполне счастливы, пока не поймут, что счастье – это не отсутствие страдания, а умение жить с ним в обнимку. Но что делать, если страдание стало слишком тяжёлым? Если оно перевешивает всё, ради чего стоило терпеть?

Любовь. Что это вообще такое? Химия, заставляющая сердце биться чаще? Иллюзия, которую мы создаём, чтобы не смотреть в лицо пустоте? Или единственная реальная вещь, ради которой стоит умирать?

Мысль петляла, натыкалась на тупики, возвращалась назад и снова уходила в лабиринт. А лес вокруг становился всё темнее, всё гуще. Солнце, которое ещё недавно пробивалось сквозь листву, исчезло совсем. Ветви сплелись в плотный купол, сквозь который не просачивался ни один луч. Воздух здесь был другим – прохладным, почти ледяным, и эта прохлада пробирала до костей, заставляя кожу покрываться мурашками.

Я остановился, чтобы перевести дух, и тут же понял: я на месте.

Поляна открылась внезапно – будто лес раздвинулся, уступая дорогу чему-то важному. В центре, на замшелом пне, близ молодого деревца лежал револьвер.

Револьвер.

Я подошёл ближе, опустился на колено. Это был не просто пистолет – привет из другой эпохи. Времён, когда люди выходили на дуэль и смотрели друг другу в глаза, зная, что один из них не вернётся. Классический Smith & Wesson, тяжёлый, с барабаном на шесть гнёзд и длинным стволом, от которого всё ещё пахло смазкой и пороховой гарью. Рукоять из тёмного ореха хранила тепло чьих-то ладоней.

Я взял его в руку. Правильный вес – не тяжёлый, не лёгкий, а именно такой, каким должен быть вес окончательного решения. Откинул барабан. Шесть патронов смотрели медными кругляшами, обещая скорую развязку.

Она была где-то рядом. Я чувствовал это – так охотник чувствует приближение добычи.

Я встал, сунул револьвер за пояс и шагнул в ту сторону, куда указывал внутренний компас. Где-то там, в этой темноте, меня ждала та, ради которой стоило пройти весь этот путь.

И умереть, если понадобится.

Я стоял посреди чащи, сжимая в пальцах холодную тяжесть револьвера, и думал о том, смогу ли.

Смогу ли нажать на спуск, если увижу её? Если она посмотрит на меня своими глазами, в которых когда-то было всё, а теперь – только пустота? Или проще сделать это сейчас, здесь, одному, под серым небом, которое всё равно не заметит моей смерти? Пустить пулю в висок, и пусть лес засыпает листвой моё тело, как забытую тропу.

Но что-то внутри – не совесть, не страх, а что-то более древнее – удерживало палец. Может, надежда. Может, трусость. Может, то самое проклятое любопытство: а что будет, если дойти до конца?

Я поднял голову и увидел её.

Она стояла в двадцати шагах, среди стволов, и смотрела так, будто я был призраком, материализовавшимся из её собственного кошмара. Или надежды. Я не мог разобрать.

Встреча случилась сама собой – без треска веток, без предупреждения, без единого звука. Просто лес раздвинулся, и она оказалась здесь, напротив, будто всё это время шла параллельным курсом, и наши тропы наконец пересеклись.

Первое, что бросилось в глаза – волосы. Раньше они струились до лопаток, белым металлом, холодным и манящим. Теперь – каре, ровное, чёткое, будто она отрезала что-то важное вместе с длиной. Отрезала и выбросила, как ненужное напоминание.

А потом я встретил её взгляд.

Глаза. Те самые миндалевидные глаза, в которых я когда-то тонул, как в море. Сейчас никакого блеска. Совсем. Только тоска – тяжёлая, липкая, разрывающая изнутри. Взгляд потерянного ребёнка, который забрёл слишком далеко и не знает дороги назад.

И в этот миг воспоминания хлынули через край.

Как она смотрела на меня с ненавистью – острой, словно лезвие секиры. Когда мы расходились по углам, не в силах выносить друг друга. Как те же глаза сияли счастьем, когда мы бродили по нагорью у моря, и ветер трепал её волосы, а она смеялась, запрокинув голову. Как купались в тёплой воде – она выныривала рядом, мокрая, счастливая, целовала в плечо.