ОБСКУРА

Обскура

Родители не знали человека, кому давали имя, потому что тогда он ещё ничего из себя не представлял – так считала она. Поэтому у неё было много имён. Она сменяла имена как перчатки, в зависимости от того, в каком состоянии находилась и кого видела в зеркале. И каждый раз, снова и снова она отрекалась от своей личности, называя её по-новому.

Сейчас она назвалась Обскурой. Обскура – это «темнота».

По поверхности рулона – грубой серой бумаге – полз маленький таракан, неся свою тяжёлую продолговатую спинку, с длинными усами. Перебирал крошечными ножками. Обскура сонно наблюдала за его движениями и думала, как же он, такой маленький, один целеустремлённо ползёт куда-то на своих тоненьких ножках, на первый взгляд бесцельно, а эти тонкие ножки такие хрупкие и их так легко оторвать.

Потом она смотрела на своё отражение в зеркале – внимательно всматривалась в лицо за кулисами чёрных волос, чтобы разглядеть в нём Обскуру.

В целом, у неё не было имени. Окружающие звали её бесцветно и обычно – Настя. Это было настолько простое, распространённое имя, что с него как слова стёрлась любая окраска, любое значение, делавшее его именно именем, а не названием; и она, которая сейчас Обскура, не могла никак привыкнуть, увязать его и себя. «Настя, Настя, Настя, Настя», – слышала она извне и на долю секунды замирала, когда к ней обращались по имени: к ней ли?

– Настя! – послышался за спиной голос матери.

Она вздрогнула, судорожно натягивая длинные рукава пижамной кофты по самые кончики пальцев – рефлекторно.

Из крана сверкающе-прозрачой струёй протянулась вода.

– Давай быстрее. Мне тоже надо.

– Да, сейчас, – отозвалась она сиплым голосом.

Мать исчезла.

Обскура смогла обнажить запястья, сдвинув намокшие рукава. Там, с тыльной стороны и по самому предплечью поверх синих изломов вен, кожа исчерчена тонкими белёсыми шрамами, поперечными.

За новым шрамом следует новое имя.

Обскура появилась после самого свежего – резкого, тринадцатого от запястья на левой руке.

– Настенька, ты будешь завтракать? – спрашивала бабушка. – Нет? Ну хоть бутербродик, хоть с собой возьми... – а её тошнило от одной мысли о еде, Обскура зашла на кухню только затем, чтобы выпить воды.

Потом она взвалила через плечо тяжёлый чёрный портфель, большой, на широком ремне, и вышла в туманное осеннее утро.

От наушников побаливали уши. По своему обыкновению, всю дорогу от дома до университета она слушала музыку.

Войдя в лекционную аудиторию, она ни с кем не поздоровалась, а сразу прошла на галёрку, скинула с плеча портфель и под музыку принялась разбирать свои вещи. В наушниках стоявший в аудитории галдёж слышался не так сильно и не раздражал.

Обскура села. К ней обернулся одногруппник – мускулистый спортсмен – и поздоровался. Обскура подняла на него тёмные серо-зелёные глаза и ничего не ответила, лишь молча кивнула и уселась поудобнее, сложила на столе руки. Парень изобразил на лице досаду и вздохнул со словами:

– Насть, почему в тебе так много негатива?..

Вместо ответа она показала средний палец, а затем положила голову на сложенные на столе руки.

Первую часть лекции по римскому праву Обскура проспала.

Потом, в перерыве, она подняла голову, разлепила веки и достала наушники из уставших ушей. Первым, что она услышала, был голос общажницы Лены, её одногруппницы, сидевшей за партой на соседнем ряду – милой на вид девочки с покрашенными в золотисто-рыжий и красиво уложенными, как у героинь из фильмов семидесятых, волосами и в очках в тонкой оправе. Обскура прямо почувствовала, как Лена косится на неё, говоря это:

– И как Настю ещё не отчислили?..

Рядом с Леной, одетой в большой чёрный с белым узором кардиган, сидела её подруга староста Ира. Обскура видела только её высокий светлый хвост на затылке.

А Лена, спустя какое-то время, обратилась к Ире:

– Слушай, я слышала, Маша беременна!

– Что? – удивилась Ира.

– Мне Аня сказала. Они на одном этаже живут.

– А от кого?

– Не знаю... Наверно, он Димы.

– Жесть.

– Ага.

Потом повисла пауза, в которую Лена рассматривала свой маникюр. Затем она снова обратилась к подруге:

– Ира, а ты начинала курсач писать?

– Ну... так...

Лена запрокинула голову и далее – затяжной кивок.

– Я вот открыла, посмотрела, – сказала она, – и поняла, что ничего не поняла.

– Я примерно так же.

– А потом окажется, что уже половина написана, – саркастично заметила Лена, затем запрокинула голову и вновь воззрилась на Обскуру, чтобы спросить уже у неё. – Настя, а ты начала писать курсач?!

– Нет, – буркнула та.

Их разговор прервало появление крылатой фигуры, вернее – в аудитории появился Нил в своём извечном зелёном пончо.

Он был из другой группы.

Обскура замерла, рефлекторно натянув рукава полосатого свитера до самых обкусанных ногтей.

Нил опоздал на лекцию и зашёл в аудиторию, в которой уже практически не осталось свободных мест. Быстро оценив обстановку, он прошёл на галёрку и остановился над партой, за которой расположилась Обскура.

– Я сяду с тобой? – спросил он.

Обскура подвинула по скамейке к себе сумку, освобождая место сесть.

Нил был высоким, с тонкими белыми руками, а какие волосы – шелковистые тёмно-каштановые кудри. Прядка, как упругая пружинка, упала на крутой лоб, и светится тёплым латунным отблеском.

Нил пах сигаретами. В каждом его движении, тревожащим грубые складки пончо, таился этот запах. Обскура думала, что вдыхала бы его вечно, потому что, несмотря на то, что почти все в институте курят сигареты, а конкретно Нил курит довольно дешёвые, ни на ком этот запах так не приятен, как на нём. Когда весь институт пропах табачным дымом, Нил пропах по-особенному.