ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот

Книга 1

Обращение от автора

Тому, кто держит эту книгу в руках.

Я не знаю, кто ты. Не знаю, сколько тебе лет, болит ли у тебя что-нибудь сейчас, спишь ли ты по ночам или тоже смотришь в потолок, перебирая в голове осколки сегодняшнего дня. Я не знаю, веришь ли ты в души, в стёкла, в Пустоту. Но я знаю одно: ты взял эту книгу не случайно. Может быть, тебя привлекла обложка. Может быть, кто-то сказал: «Прочитай, это про тебя». А может быть, ты сам тот самый человек, который ищет не развлечения, а разговора. Тихого, честного, без прикрас.

Я хочу поговорить с тобой. Не как автор с читателем свысока, из своего вымышленного мира. А как человек, который однажды тоже сидел на полу среди осколков и не знал, как их собрать. Я хочу рассказать тебе, откуда взялась эта история. И почему она не фэнтези. Она правда. Просто записанная странными словами.

В моей книге есть Стеклодув. Он создаёт мир из стекла прозрачный, чистый, без лжи. Звучит красиво, правда? Но красота эта обман. Потому что в стеклянном мире нет места ошибке. Ты не можешь передумать. Не можешь заплакать, если больно. Не можешь признаться, что боишься. Ты просто застываешь. И все видят тебя насквозь.

Многие из нас живут в таком мире. Не в буквальном, конечно. Но нас с детства учат быть «хорошими девочками» удобными, прозрачными, без трещин. Не злись. Не кричи. Не требуй. Улыбайся, даже если внутри всё разбито. Это и есть стеклянная вечность ты есть, но тебя не слышно.

Анна отказывается от такой вечности. Она предпочитает разбиться, но остаться живой. И я хочу, чтобы ты запомнила: трещина это не дефект. Это доказательство того, что ты сопротивлялась. Что ты не стала статуей.

Тебе может быть двенадцать, шестнадцать, двадцать пять или сорок неважно. В этой книге Анне восемь. Восемь лет, а она уже клянётся в убийстве. Это шокирует? Может быть. Но я не пишу сказку для малышей. Я пишу историю о том, что возраст не защищает от боли. И что девочка в восемь лет может быть сильнее взрослого мужчины, если у неё есть ради чего жить.

Я не хочу тебя жалеть. Жалость это тоже стекло, оно делает тебя прозрачной и беспомощной. Я хочу, чтобы ты посмотрела на Анну и сказала: «Я могла бы так же». Не потому что ты жестокая. А потому что в тебе есть то же самое огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг пепел.

Я писал эту книгу для тебя. Не для критиков, не для литературных премий, не для того, чтобы меня похвалили. Для тебя. Потому что я верю, что ты заслуживаешь истории, где героиня не ждёт спасения, а идёт сама. Где её тело не объект, а инструмент. Где её слёзы не слабость, а сила. Где её клятва это не пустые слова.

Ты главная причина, по которой эта книга существует. Каждый раз, когда я сомневался, стоит ли продолжать, я представлял себе тебя. Ты сидишь на подоконнике или в метро, или в кровати под одеялом с фонариком. Ты читаешь и чувствуешь, что это про тебя. И тогда я писал дальше.

О том, чего я не знаю

Я не знаю, каково это быть девушкой в мире, который постоянно говорит тебе, что ты должна быть тише, скромнее, благодарнее. Я не знаю, каково это бояться идти домой одной. Я не знаю, каково это слышать «ты слишком эмоциональна» каждый раз, когда ты защищаешь свои границы.

Но я знаю другое. Я знаю, что я никогда не пойму тебя до конца. И это честно. Любой автор, который утверждает, что «полностью познал женскую душу», лжёт. Я не познал. Я лишь смотрел, слушал, запоминал. И пытался переложить в слова то, что видел. Если где-то ошибся прости. Если где-то попал в точку спасибо тебе, что ты есть. Потому что без тебя, без твоей боли и твоей силы, этой книги не было бы.

О стекле в руках

Ты заметила, как часто в книге кровь? Анна режет руки осколками. Это не жестокость ради жестокости. Это метафора. Правда всегда режет. Когда ты решаешь быть честной с собой, ты обязательно поранишься. Когда ты отказываешься от стеклянного мира, в котором всё гладко и прозрачно, ты идёшь по острым краям.

Но знаешь, что важно? Она не бросает осколки. Она сжимает их сильнее. Потому что боль это не то, от чего нужно убегать. Боль это компас. Если тебе больно, значит, ты жива. Значит, ты ещё не застыла. Значит, ты можешь идти дальше.

Я не хочу тебя ничему учить. Учить это позиция сверху. Я просто хочу напомнить. Твоя сила не в том, чтобы терпеть. Твоя сила в том, чтобы выбирать. Выбирать, кому верить. Выбирать, за что бороться. Выбирать, кого любить, даже если любовь делает тебя уязвимой.

Ты можешь быть разбит. Ты можешь состоять из осколков. Но это не делает тебя слабой. Это делает тебя множеством. Каждый осколок это твой опыт, твоя боль, твоя радость, твоя злость. И ты имеешь право не склеивать их в идеальную картинку. Ты имеешь право быть неровной, колючей, прозрачной только там, где хочешь сама.

Ты дочитаешь эту книгу. Может быть, заплачешь. Может быть, рассердишься. Может быть, закроешь и забудешь навсегда. Но я надеюсь на другое. Я надеюсь, что ты вспомнишь Анну в тот момент, когда мир скажет тебе: «Сдайся». И ты ответишь, как она: «Я приду».

И если тебе страшно сожми кулак. Даже если в ладони осколки. Даже если больно. Потому что, когда ты сжимаешь кулак, мир становится меньше, а ты больше.

О структуре этой книги: почему три части и тринадцать глав

Рассуждение, которое можно пропустить, но лучше не надо

Читатель, прежде чем ты войдёшь в историю, я хочу объяснить кое-что. Не потому, что без этого ты не поймёшь сюжет. Поймёшь. Но потому, что форма это тоже часть содержания. Иногда даже более важная, чем слова.

Ты держишь в руках книгу, в которой три части. В каждой части тринадцать глав. Это не случайность и не дань традиции. Это выбор. И у этого выбора есть философия, которую я хочу тебе предложить. Ты можешь согласиться или нет история от этого не пострадает. Но если ты задумаешься, то увидишь, что числа живут своей жизнью. Они дышат. Они режут, как стёкла. Они держат форму, как пустота держит тишину.

О том, как я не любил математику

Признаюсь честно: в школе я не любил числа. Они казались мне сухими, бездушными, чуждыми всему живому. Уравнения, формулы, теоремы всё это было про правильные ответы, а я искал вопросы. Я думал, что математика убивает тайну. Потом я вырос и понял, что ошибался. Математика не убивает тайну она её организует. Она даёт тайне форму, в которой тайна становится видимой.

Возьми любой живой организм. У него есть ритм: сердце бьётся, лёгкие дышат, клетки делятся. У всего живого есть число и порядок. Не потому что кто-то придумал правила, а потому что порядок это условие жизни. Хаос не живёт. Он просто есть. А жизнь это всегда структура.

То же самое с историей. История без структуры это поток сознания, интересный разве что тому, кто его породил. Чтобы читатель мог войти в историю, остаться в ней и выйти другим, история должна иметь скелет. Кости, на которых держится плоть слов. В этой книге скелет это числа 3 и 13.

Почему три?

Три это первое число, которое создаёт объём. Одна точка это ничто. Две точки это линия, путь из прошлого в будущее, но у него нет глубины. Три точки это плоскость. А когда у тебя есть плоскость, появляется пространство. В нём можно жить.

Но это только геометрия. Есть и другое.

Три это время. Прошлое, настоящее, будущее. Без прошлого нет корней. Без настоящего нет действия. Без будущего нет надежды. В моей книге Анна постоянно живёт в трёх временах сразу: она помнит отца (прошлое), она сражается сейчас (настоящее), она клянётся вернуться через год (будущее). Ты не можешь выбросить ни одно из них. Попробуй представить человека без прошлого это младенец. Без настоящего это призрак. Без будущего это статуя. Стеклянная статуя, если хочешь.

Три это выбор. В каждой значимой точке истории у Анны есть три пути: остаться, уйти, или изменить правила игры. Остаться значит смириться. Уйти значит сбежать. Изменить значит рискнуть всем. Ты увидишь, что она почти всегда выбирает третий путь. Потому что первые два это пути стеклянного мира. Третий это путь живой крови.

Три это состояние. Твёрдое, жидкое, газообразное. Стекло это твёрдое тело, но оно было жидким, когда его плавили. А потом остыло. Анна проходит через все три состояния: она твёрдая, когда клянётся; она текучая, когда плачет; она становится почти невидимой, когда затаивается в Пустоте. Три состояния три части книги.

Три это диалог. Автор, читатель, герой. Без автора нет текста. Без читателя текст мёртв. Без героя не о чем говорить. В этой книге мы трое встречаемся. Я не знаю тебя, читатель. Я не знаю Анну она пришла ко мне сама, я только записывал. Но когда ты открываешь книгу, мы все трое становимся одним кругом. Три, которые держатся друг за друга.

Три это религия. Не в смысле веры в бога, а в смысле структуры, которая организует смысл. Во многих традициях три это священное число: Троица, три мира (верхний, средний, нижний), три времени года (в древних календарях), три возраста человека. Я не религиозен в обычном смысле. Но я верю в ритм. Три это ритм, который слышит каждый. Даже тот, кто не умеет считать.

Почему именно три части в книге, а не четыре и не пять? Потому что четыре это уже повторение. Четыре стороны света да, но это просто две линии, пересечённые под прямым углом. Четыре это стабильность, но стабильность стекла, которое не бьётся только потому, что его не трогают. Пять это кризис, перебор, лишний угол. Три это минимальная сложность, которая даёт свободу. Три части это три попытки Анны не сломаться. Три шанса. Три двери.

Почему тринадцать?

Тринадцать число, которого боятся. В некоторых зданиях нет тринадцатого этажа. В некоторых странах самолёты не имеют тринадцатого ряда. Люди отменяют встречи, если число выпадает на пятницу, тринадцатое. Почему? Потому что тринадцать это число, которое ломает порядок.

Двенадцать это совершенное число. Двенадцать месяцев в году. Двенадцать часов на циферблате. Двенадцать апостолов. Двенадцать знаков зодиака. Двенадцать это круг, завершённый и замкнутый. Двенадцать это обещание, что всё на своих местах. А тринадцать это то, что выходит за круг. Тринадцатый месяц (которого нет). Тринадцатый час (который не бьёт). Тринадцатый апостол (который предал, или был забыт, или был женщиной легенды расходятся).

Тринадцать это число перехода. Оно стоит на пороге между порядком и хаосом, между известным и неизведанным, между жизнью и смертью. В картах Таро тринадцатый аркан это Смерть. Не физическая смерть, а смерть старого, чтобы родилось новое. Именно это происходит с Анной в каждой части. Каждая тринадцатая глава это смерть чего-то в ней: страха, надежды, иллюзии, невинности. И рождение чего-то другого.

Тринадцать это напряжение перед разрядкой. Ты когда-нибудь наблюдал за стеклодувом? Он нагревает стекло, оно становится текучим, мягким, податливым. Но если он передержит его на огне стекло потечёт, потеряет форму. Если недодержит треснет при первом же движении. Тринадцать минут, тринадцать секунд в искусстве стекла всё решают мгновения. Тринадцатая глава в каждой части это то самое мгновение, когда стекло либо застынет в идеальной форме, либо разлетится на осколки.

Тринадцать это число пути. Тринадцать глав в части тринадцать шагов. Не двенадцать, потому что двенадцать шагов это круг, а тринадцатый это выход из круга. Ты идёшь по кругу, делаешь двенадцать шагов и возвращаешься туда, откуда начал. А на тринадцатом шаге ты либо падаешь, либо взлетаешь, либо ломаешь стену. В каждой части Анна делает тринадцать шагов. Тринадцатый всегда самый страшный. И самый важный.

Тринадцать это число одиночества. В толпе из двенадцати человек ты один из многих. А тринадцатый это лишний. Тот, кого не ждали. Тот, кто нарушает гармонию. В этом смысле Анна тринадцатая. Она не вписывается в стеклянный мир Стеклодува, где всё должно быть прозрачно и правильно. Она трещина в идеальной поверхности. Она число, которое ломает счёт.

Тринадцать это число клятвы. Клятва не бывает лёгкой. Нельзя поклясться на двенадцать двенадцать это закон, порядок, правило. Клятва это всегда шаг за пределы правила. Это обещание, которое ты даёшь, когда все нормальные люди сказали бы «я подумаю». Анна клянётся в восьмилетнем возрасте. Это тринадцатый поступок в мире, где двенадцать поступков были безопасными.

Почему именно три части по тринадцать глав? Сто семнадцать глав в трилогии

Посчитаем. В каждой книге три части. В каждой части тринадцать глав. Итого в одной книге 39 глав. В трёх книгах 117 глав.

Сто семнадцать.

Это число мне кажется красивым. Не круглым, не правильным, а именно красивым как трещина на идеальном стекле, которая делает его уникальным. Сто семнадцать это три раза по тридцать девять. А тридцать девять это три раза по тринадцать. Везде тройка и тринадцать. Структура вложена сама в себя, как русская матрёшка. Как стеклянный шар, внутри которого ещё один шар, а внутри того третий.

Но дело не только в красоте. Сто семнадцать это количество глав, которое даёт истории дышать. Ни больше, ни меньше. Сто семнадцать шагов от первой главы первой части до последней главы третьей части третьей книги. Если ты пройдёшь их все, ты изменишься. Не потому что я так хочу. А потому что сто семнадцать это достаточное число, чтобы что-то начать, пройти через кризис и прийти к концу. Недостаточное, чтобы устать. Достаточное, чтобы повзрослеть.

О времени и возрасте Анны

Обрати внимание: в первой книге Анне 7–8 лет. Во второй 9–10. В третьей 11–14. Три возрастных отрезка. Семь-восемь это возраст, когда ребёнок начинает понимать, что мир небезопасен. Девять-десять возраст, когда ребёнок начинает действовать. Одиннадцать-четырнадцать возраст, когда ребёнок перестаёт быть ребёнком и становится тем, кто сам выбирает свою клятву.

Три части в каждой книге соответствуют трём этапам внутри каждого возраста. В первой части столкновение с проблемой. Во второй поиск решения. В третьей плата за выбор. А внутри каждой части тринадцать глав, тринадцать попыток, тринадцать ошибок и побед.

Я не случайно растянул третью книгу на три года (11–14). Потому что четырнадцать это не просто число. Это возраст, когда ты можешь дать клятву, которую сдержишь. В семь лет ты клянёшься от отчаяния. В четырнадцать от ответственности. Три оборота один круг. Три книги одна судьба.

Структура как этика

Читатель, я хочу, чтобы ты понял одну важную вещь. Эта структура не техническое решение. Это этическое решение. Я мог бы написать книгу с любым количеством глав. Я мог бы разбить её на части случайным образом. Но я выбрал 3 и 13 потому, что они честны по отношению к тому, о чём я пишу.

Честность числа 3: жизнь не линейна. Она состоит из возвращений. Ты не идёшь по прямой от рождения к смерти. Ты возвращаешься в те же точки, те же боли, те же вопросы. Но каждый раз ты возвращаешься другим. Три части в книге это три возвращения в Пустоту. Первое из страха. Второе из гнева. Третье из любви. Это разные возвращения, хотя Пустота одна и та же.

Честность числа 13: в жизни нет идеальных кругов. Двенадцать это иллюзия завершённости. Тринадцать это напоминание, что всегда есть что-то за пределами. Тринадцатая глава в каждой части это глава, которую ты не ждёшь. Это удар, которого ты не предвидел. Это спасение, о котором не просил. Это потеря, к которой не готовился. И это честно. Потому что жизнь именно такова: она всегда добавляет тринадцатый шаг, когда ты думал, что сделал двенадцать.

Стекло, Пустота и числа

В мире, который я создал, есть Стеклодув. Он любит порядок. Он хочет, чтобы всё было прозрачным, правильным, предсказуемым. Он бы предпочёл, чтобы в книге было 12 частей по 12 глав. Или 24 по 24. Круглые числа, замкнутые системы, никаких трещин. Но Анна живой человек. Она ломает этот порядок. Она тринадцатая в мире двенадцати.

Ты заметишь, что в книге много стёкол, осколков, витрин. Стекло это материал, который одновременно обладает порядком (кристаллическая решётка) и хаосом (осколки не предсказуемы). Число 13 похоже на стекло. Оно имеет структуру (13 простое число, его нельзя разбить на множители), но оно же нарушает порядок (выходит за пределы дюжины). Анна похожа на стекло. Она хрупкая и острая одновременно. Она может быть прозрачной, но может и отражать.

Пустота это пространство, где нет ничего. Но в ней есть структура. Пустота это не хаос. Это отсутствие, организованное в форму. Три части это три зала в Пустоте. Тринадцать глав тринадцать шагов через каждый зал. Если ты заблудишься в счёте, ты заблудишься в Пустоте. Поэтому я даю тебе числа. Как нить Ариадны. Как осколки, по которым можно вернуться.

Что это даёт тебе, читатель?

Ты можешь читать книгу, не думая о структуре. Это твоё право. Многие так делают, и это нормально. Но я предлагаю тебе другой опыт: обращать внимание на то, какая сейчас глава. Если ты на тринадцатой главе первой части знай, что сейчас что-то случится. Не обязательно взрыв или смерть. Но что-то переломится. Если ты на первой главе второй части знай, что это новое дыхание, новая попытка.

Числа станут твоими маяками. Когда Анне страшно, она считает. Не вслух, а про себя. Она считает шаги до Пустоты. Она считает осколки в ладони. Она считает дни до встречи со Стеклодувом. Счёт даёт ей опору. Я даю опору тебе.

Кроме того, эта структура создаёт ритм, который действует на подсознание. Три части это как три удара сердца: систола, диастола, пауза. Тринадцать глав это как тринадцать вдохов перед прыжком в воду. Ты не замечаешь их, но они готовят твоё тело к тому, чтобы нырнуть глубже.

Возражения и ответы

Я слышу, как ты, читатель, возможно, думаешь: «Всё это красиво, но зачем мне знать про 3 и 13? Я хочу просто читать историю».

Ты прав. История важнее чисел. Я не настаиваю. Но я заметил одну вещь: люди, которые понимают структуру, получают от книги больше. Они видят, где автор закладывал смысл, где героиня делает выбор, где скрыта ловушка. Они чувствуют ритм, даже если не могут его объяснить. Это как музыка: ты можешь просто слушать и наслаждаться, но если ты знаешь, что такое такт и размер, ты слышишь больше.

Кроме того, эта структура не моя прихоть. Она выросла из самой истории. Когда я начал писать, я не планировал 3 и 13. Я просто писал. А потом перечитал и увидел: Анна всегда делает три попытки. Всегда проходит через три испытания. Всегда на тринадцатом шаге случается главное. История сама выбрала эти числа. Я только заметил и дал им имя.

Числа в мировой культуре

Я не первый, кто использует 3 и 13. Три это число сказок: три брата, три желания, три дороги. Три это число драмы: завязка, кульминация, развязка. Три это число философии: тезис, антитезис, синтез. Тринадцать это число тайны: Тайная вечеря (13 участников), тринадцатый подвиг Геракла (некоторые мифы), тринадцатый знак зодиака (Змееносец, который забыли). Я встаю в этот ряд не потому, что считаю себя великим. А потому, что чувствую: есть вещи, которые работают всегда, потому что они укоренены в том, как человеческий мозг ищет смысл.

Мозг любит тройки. Три факта запоминаются лучше, чем четыре. Три аргумента убедительнее, чем пять. Три части истории легче удерживать в голове. А тринадцать это число, которое мозг не любит, но запоминает. Оно выделяется. Оно остаётся в памяти, потому что оно странное. Именно это мне и нужно: чтобы ты запомнил не только сюжет, но и ощущение. Чувство, что эта история имеет форму, как стеклянная ваза, которую можно обвести руками.

Три книги три оборота

В третьей книге есть подзаголовок: «Три оборота один круг». Это и есть суть всей конструкции. Три книги это три оборота вокруг Пустоты. Каждый оборот приближает Анну к центру, к отцу, к Стеклодуву, к себе настоящей. Но каждый оборот это не повторение. Это спираль. Ты возвращаешься в ту же точку, но на другом уровне. Ты снова встречаешься со страхом, но ты уже больше, чем страх. Ты снова видишь стекло, но ты уже знаешь, как оно режется.

Сто семнадцать глав это сто семнадцать точек на этой спирали. Если ты пройдёшь их все, ты выйдешь на новый круг. Не обязательно в моей следующей книге. В твоей собственной жизни. Потому что истории для того и существуют, чтобы мы, проходя чужие круги, лучше понимали свои.

Вместо заключения

Читатель, я не буду настаивать, чтобы ты запомнил все эти рассуждения. Ты можешь перевернуть страницу и начать читать первую главу первой части первой книги. И это будет правильно. История ждёт.

Но если ты когда-нибудь задумаешься: «Почему эта глава тринадцатая?» или «Почему часть закончилась именно здесь?» вспомни этот текст. Вспомни, что числа это не враги живого. Числа это кости, на которых живое держится. И что трещина между двенадцатью и тринадцатью это самое живое место во всей конструкции. Потому что там, где порядок встречается с хаосом, рождается смысл.

Анна рождается именно там. В трещине. В осколке. В тринадцатом шаге, которого никто не ждал.

Анатолий Шигапов

А теперь читай. История ждёт. Счёт начинается.

Предыстория. Семь лет счастья

Анна проснулась оттого, что солнечный зайчик прыгал у неё на носу.

Это был не простой зайчик папа специально по утрам, перед тем как уйти в кабинет, настраивал старинное трюмо в прихожей так, чтобы оно ловило первый луч солнца и отправляло его прямо в детскую, через две комнаты и длинный коридор с коврами. Анна знала этот секрет. Папа делал так каждое утро, когда был дома. А дома он был почти всегда, потому что работал там же, в своём кабинете с дубовой дверью и тяжёлыми шторами, которые папа называл «портьеры, Аннушка, запомни это слово, оно красивое».

Девочка приоткрыла один глаз, потом второй. Солнечный зайчик терпеливо ждал, дрожа на её переносице золотым пятнышком. Анна улыбнулась, но не согнала его. Ей нравилось чувствовать это тепло крошечное, ласковое, будто кто-то гладит её по лицу кончиком пера. Кровать у Анны была огромная с балдахином из бледно-голубого шёлка, с горой подушек, в которых она утопала по ночам, как в сугробе. Мама говорила, что это кровать из Франции, что её привезли специально для Анны, когда та родилась. Анна не очень понимала, что значит «из Франции», но слово звучало важно и сладко, как «карамель» или «выходной».

Аннушка, вставай, соня! голос мамы прозвучал откуда-то из глубины квартиры, мягкий, как шёлк, тёплый, как тот самый солнечный зайчик. Твои блинчики с клубникой стынут!

Я не сплю! крикнула Анна в ответ, хотя только что не спала. Я просто думаю!

О чём можно думать в семь утра, лёжа в кровати? мама появилась в дверях, и солнечный свет ударил ей в спину, обведя её фигуру золотым контуром.

Мама была красивая. Анна знала это не потому, что кто-то ей говорил она просто видела, как папа смотрит на маму, когда та не смотрит на него. Этот взгляд был долгим, тёплым и немножко грустным, будто папа боялся, что мама может исчезнуть, если он отведёт глаза. Анна не понимала тогда этой грусти. Она поймёт её много позже, когда от мамы останется только запах духов на подушке и кольцо в шкатулке.

Я думаю о том, почему зайчик не убегает, сказала Анна, показывая пальцем на свой нос.

Мама подошла и села на край кровати, и кровать прогнулась под её весом совсем чуть-чуть, потому что мама была лёгкая, как птица. Она провела рукой по Анниным волосам, распутывая утренние колтуны.

Потому что он тебя любит, сказала мама. Как мы с папой.

А зайчик он настоящий?

Самый настоящий. Просто он из света. А свет это самое настоящее, что есть на свете.

Анна подумала, что это звучит как загадка. Она любила загадки. Папа каждый вечер за ужином загадывал ей одну, и если Анна отгадывала, получала дополнительную ложку варенья к чаю. Варенье было вишнёвое, густое, с целыми ягодами, которые лопались на языке сладким взрывом. Бабушка привозила его из деревни, и Анна считала, что это лучшее варенье в мире, потому что на банке был нарисован красный петух.

А можно я буду есть блинчики в кровати? спросила Анна, надевая на лицо самое жалобное выражение, какое только могла.

Мама вздохнула так, как вздыхают, когда уже готовы согласиться, но хотят сделать вид, что их уговаривают.

Только сегодня. И только потому, что воскресенье.

Ура! Анна подпрыгнула на кровати, и подушки разлетелись в разные стороны, как снежки. Одна попала в маму, и мама рассмеялась звонко, по-девчоночьи, совсем не как взрослая.

Это был звук, который Анна слышала каждый день, поэтому не знала ему цены. Она узнает цену позже, когда этот звук перестанет существовать в мире, и окажется, что никакая запись, никакое видео не могут передать того, как мама смеялась, запрокидывая голову и прикрывая рот ладонью, будто стесняясь собственного счастья.

Через пять минут в комнату вошёл папа с подносом. Поднос был тяжёлый, деревянный, с вырезанными по краям виноградными лозами папа сам сделал его в своей мастерской, которую называл «мужской территорией» и куда Анне разрешалось входить только по специальному приглашению. На подносе стояла тарелка с блинчиками тонкими, кружевными, уложенными горкой, чашка с какао, в которой плавали зефирки, и маленькая вазочка с клубничным вареньем.

Завтрак для принцессы, объявил папа, ставя поднос на Аннины колени.

Папа был высокий и широкоплечий, с руками, которые умели всё: чинить машину, вырезать по дереву, играть на пианино и обнимать так, что мир становился безопасным. У него были серые глаза с мелкими морщинками в уголках папа много смеялся и много смотрел на солнце без очков, хотя мама говорила, что это вредно.

Спасибо, папочка, Анна чмокнула его в щёку, и папа сделал вид, что утирается.

Какая колючая принцесса, сказал он. Надо брить щёки чаще.

Не надо, сказала мама из-за его спины. Мне нравится.

Анна откусила блинчик. Он был тёплый, нежный, таял во рту, смешиваясь со сладостью клубничного варенья. В этот момент а она не знала, что это момент, потому что моменты не подписывают свои имена мир был идеален. Он был сделан из света, любви, блинчиков и воскресного утра, когда никто никуда не спешит.

А что мы сегодня делаем? спросила Анна с набитым ртом.

Мама, скажи ей про жевать, сказал папа.

Аннушка, жуй с закрытым ртом, сказала мама. А сегодня мы едем за город. На дачу.

Ура! Анна чуть не подпрыгнула вместе с подносом, и папа едва успел придержать какао. А Сахарок там?

Сахарок там, подтвердил папа. И тебя заждался.

Сахарок был пони. Маленький, белый, с чёрными пятнами на крупе, похожими на кляксы, Анна называла их «печеньками». Папа купил его, когда Анне исполнилось пять, потому что она «заслужила», хотя за что именно никто не объяснил. Сахарок жил на даче в тёплом деннике, и каждые выходные Анна приезжала его кормить морковкой, чистить щёткой и кататься по лугу.

А можно я сегодня сама его оседлаю?

Можно, сказал папа. Но под моим присмотром.

И под моим, добавила мама. Двойной присмотр для двойной опасности.

Анна не опасность, сказал папа. Анна приключение.

Мама посмотрела на него с тем особенным выражением, которое Анна не могла расшифровать, но которое всегда заставляло её чувствовать себя защищённой. Будто мама и папа были крепостной стеной, а она городом внутри.

Дом, в котором жила Анна, стоял на Поварской улице. Это было старое здание из красного кирпича с лепниной на фасаде ангелы, виноградные лозы, какие-то женщины в длинных платьях, которых папа называл «кариатиды», а мама говорила, что «это слишком сложно для ребёнка, Серёжа». Но Анна запомнила слово «кариатиды». Ей нравилось, как оно звучит: торжественно и немножко грустно, как музыка, которую папа включал по вечерам, когда думал, что никто не слышит.

У них было тридцать комнат. Анна не верила в это, пока однажды не решила пересчитать. Она сбилась на двадцатой, потому что запуталась в коридорах, и папе пришлось её искать. Он нашёл её в библиотеке, где она сидела на полу между стеллажами и плакала от обиды.

Почему у нас так много комнат? спросила она тогда.

Потому что твой прадедушка был богатым человеком, сказал папа, усаживая её к себе на колени.

А мы богатые?

Папа помолчал. Он смотрел куда-то поверх Анниной головы, в окно, за которым падал снег.

У нас есть самое главное богатство, сказал он наконец. Мы есть друг у друга.

Анна тогда не поняла, почему папа не ответил на вопрос. Она поймёт это много позже, когда поймёт и то, почему папа иногда смотрел на маму тем долгим, грустным взглядом. Когда поймёт, что богатство может быть не только деньгами, но и проклятием, и что их дом на Поварской был не просто домом, а крепостью, за стенами которой прятались от чего-то большого и тёмного.

В тот воскресный день, когда Анне было семь лет и три месяца, они выехали на дачу около полудня. Машина была большая, чёрная, с кожаными сиденьями, которые пахли чем-то дорогим и взрослым. Анна сидела на заднем сиденье в своём детском кресле, которое ненавидела, потому что «оно меня пристёгивает, а я хочу прыгать!». Но мама сказала, что если она не пристегнётся, то Сахарок останется без морковки, и Анна пристегнулась.

Она смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей, собак, и ей казалось, что весь мир движется, а она стоит на месте. В этом было что-то волшебное быть центром вселенной, вокруг которой кружится Москва с её пробками, светофорами и бесконечными стройками.

Папа, а почему у нас нет брата или сестры? спросила Анна, когда они выехали на шоссе.

Мама и папа переглянулись. Этот взгляд был быстрее, чем обычно будто они обменялись целым разговором за долю секунды.

Потому что ты у нас особенная, сказал папа. Настолько особенная, что на тебя уходит вся наша любовь. Другим бы не осталось.

А мне кажется, у вас бы осталось, сказала Анна. У вас много любви.

Мама обернулась к ней с переднего сиденья, и у неё были глаза на мокром месте. «Гормоны», сказал бы папа, но Анна уже знала, что мама иногда плачет от счастья, как другие люди плачут от боли.

Спасибо, солнышко, сказала мама. Это самые красивые слова, которые я слышала.

Анна не поняла, что такого красивого она сказала. Она просто сказала правду. У мамы и папы было много любви её хватило бы на десятерых детей. Но был только один ребёнок. Одна Анна.

Она узнает почему. Но слишком поздно.

Дача была за городом, в часе езды от Москвы. Это был не маленький домик с огородом, а целая усадьба двухэтажное здание из светлого дерева с башенкой, верандой, увитой диким виноградом, и большим садом, в котором росли яблони, груши и даже одна слива, которую Анна называла «моя слива» и ревностно охраняла от птиц.

Когда они приехали, первым делом Анна побежала к Сахарку. Пони стоял в деннике, жуя сено, и когда увидел Анну, радостно заржал и застучал копытом о землю.

Сахарок! закричала Анна, бросаясь ему на шею.

Пони был тёплый, пах сеном и лошадью этот запах Анна любила больше всех запахов в мире, даже больше, чем мамины духи и папин кофе. Она обняла его морду, и Сахарок ткнулся носом ей в плечо, требуя морковку.

Я привезла! Я привезла! Анна вытащила из кармана куртки три морковки, которые мама положила с утра, и скормила их все сразу.

Оставь ему на ужин, сказал папа, подходя сзади. А то он разбалуется.

Он заслужил, сказала Анна. Он меня ждал целую неделю.

Ты права, сказал папа и погладил пони по гриве. Ты всегда права, когда дело касается любви.

Это было правдой: Анна никогда не ошибалась в том, кого и сколько любить. Она любила Сахарка безоговорочно. Она любила маму всей душой. Она любила папу всем сердцем. Она любила бабушку, которая приезжала раз в месяц, хотя бабушка была строгой и заставляла Анну учить английские слова. Она даже любила дворника дядю Ваню, который каждое утро подметал дорожки и рассказывал ей смешные истории про своего кота Борьку.

Анна не знала, что любовь это риск. Что когда любишь сильно, то и теряешь сильно. Что боль, которую она почувствует через несколько месяцев, будет пропорциональна всей этой любви, которую она раздавала направо и налево, не зная меры.

Она оседлала Сахарка сама с папиной помощью, конечно, потому что седло было тяжёлое, а пряжки тугие. Но Анна была упрямая. Когда она что-то решала, переубедить её могла только мама, и то не всегда.

Готова? спросил папа, держа пони под уздцы.

Готова! Анна сидела в седле прямо, как солдатик, и сжимала поводья так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Расслабь руки, посоветовала мама с крыльца. Он чувствует твоё напряжение.

Анна расслабила руки. Сахарок двинулся вперёд медленно, важно, как будто понимал, что везёт самую главную девочку в мире.

Они объехали сад, потом луг, потом остановились у старой берёзы, где Анна всегда слезала, чтобы собрать букет полевых цветов. Сегодня там росли колокольчики синие, хрупкие, с прозрачными капельками росы на лепестках.

Маме, сказала Анна, срывая один. И папе. И Сахарку.

Сахарку не надо, он их съест, сказал папа.

Тогда я сама съем, сказала Анна и положила цветок в рот.

Аннушка! мама бежала к ней через луг, и ветер развевал её длинные тёмные волосы. Цветы нельзя есть! Они могут быть ядовитыми!

Это колокольчики, они не ядовитые, сказал папа. Но лучше не надо.

Анна выплюнула цветок и засмеялась. Она смеялась легко, звонко, и эхо подхватывало её смех и разносило по всему лесу. В тот момент она была абсолютно, безусловно, безоговорочно счастлива. Она ещё не знала, что счастье это хрупкая вещь. Она думала, что оно такое же прочное, как стены их дома на Поварской, как дубовые двери, как кожаные сиденья в машине.

Вечером они сидели на веранде. Папа включил старый фонарь, который собирал из осколков цветного стекла, и веранда стала похожа на шкатулку с драгоценностями красные, синие, зелёные пятна лежали на полу, на столе, на лицах.

Мама читала книгу. Не вслух про себя, но иногда останавливалась и пересказывала Анне самые интересные места. Это была сказка про девочку, которая попала в зазеркалье и встретила там говорящего кота. Анна слушала, положив голову на мамины колени, и смотрела, как папа режет яблоки тонкими дольками и складывает их на тарелку в форме цветка.

А если я попаду в зазеркалье, спросила Анна, вы меня найдёте?

Мама и папа снова переглянулись. Этот взгляд был другим не быстрым, а долгим, почти бесконечным. Будто они спрашивали друг у друга разрешения сказать правду.

Мы всегда тебя найдём, сказал наконец папа. Где бы ты ни была.

Даже если я буду далеко-далеко?

Даже тогда.

Даже если я буду в другом мире?

Тем более тогда, сказала мама. Потому что в другом мире без нас нельзя.

Анна улыбнулась и закрыла глаза. Она не знала, что её родители говорят правду но не ту правду, которую она хотела услышать. Они действительно найдут её. Но не так, как она думала.

В декабре Анне исполнилось семь лет и два месяца (она считала дни до восьми, потому что «восемь это почти десять, а десять это уже взрослая»). В тот год зима была снежной сугробы выше колен, деревья в инее, как в серебряной паутине. На день рождения папа подарил ей кукольный домик, который строил сам целых полгода. В нём было всё: крошечная мебель из красного дерева, фарфоровая посуда, которую Анна могла ставить на стол только под маминым присмотром, и даже маленькая люстра, которая загоралась от нажатия кнопки.

Это самый лучший подарок, сказала Анна, обнимая папу.

Это не подарок, сказал папа. Это обещание. Я всегда буду строить для тебя дома. Где бы ты ни жила.

Мама подарила кольцо. Оно было недорогое серебряное, с маленьким белым камнем, который переливался на свету голубым и розовым. Мама купила его на ярмарке, где продавали всякие старые вещи, и заплатила совсем мало.

Это не просто кольцо, сказала мама, надевая его на Аннин палец. Это оберег. Пока оно с тобой, я всегда буду рядом.

А если я потеряю его?

Не потеряешь. Оно само найдёт тебя.

Анна не поняла, что это значит, но кольцо ей понравилось. Оно было красивым не таким, как у мамы (у мамы было большое кольцо с рубином, которое она никогда не снимала), но особенным. Когда Анна смотрела на камень, ей казалось, что внутри него движется что-то живое не вода, не свет, а что-то третье, чему нет названия.

Можно я никогда его не сниму? спросила Анна.

Можно, сказала мама. Но когда вырастешь, ты сама захочешь его снять.

Не захочу.

Посмотрим.

Она не сняла. Даже когда кольцо стало слишком маленьким и впивалось в палец. Даже когда мама умерла. Даже когда кольцо треснуло и потеряло почти всю свою силу. Она носила его всегда через интернат, через побег, через битвы и потери. Оно было единственным, что осталось от того вечера на веранде, когда папа резал яблоки и мама читала про зазеркалье.

Новый год праздновали дома, в Москве. Приехала бабушка мамина мама, строгая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и острыми глазами, которые видели всё, даже то, что Анна прятала под кровать. Бабушка привезла подарки: английскую книжку с картинками, вязаный шарф и банку с малиновым вареньем на этот раз без петуха, зато с надписью «с любовью» на крышке.

Как успехи в школе? спросила бабушка, когда Анна разворачивала шарф.

Хорошо, сказала Анна. Я лучшая по чтению.

А по математике?

Тоже хорошая. Но не лучшая.

А должна быть лучшая, сказала бабушка, но без злости, скорее, как констатацию факта.

Папа кашлянул. Мама положила руку ему на колено этот жест означал «не спорь, она старая, она не изменится».

У Анны всё хорошо, сказала мама. Она у нас молодец.

Я не говорю, что не молодец, сказала бабушка. Я говорю, что надо стараться больше. Мир жесток, и только знания спасают.

Анна тогда не поняла, что бабушка знала что-то, чего не знали мама с папой. Что бабушка видела ту тень, которая ползла к их семье уже много лет, и пыталась вооружить Анну единственным оружием, которое было доступно знаниями. Потому что настоящего оружия магии бабушка боялась. Она всегда боялась. И именно поэтому выжила, когда все остальные погибли.

В полночь, когда часы пробили двенадцать, Анна стояла у окна и смотрела на салют. Красные, зелёные, золотые огни взрывались в небе, и ей казалось, что это феи празднуют Новый год вместе с людьми.

Что ты загадала? спросил папа, подходя сзади и кладя руки ей на плечи.

Чтобы мы всегда были вместе, сказала Анна.

Это хорошее желание.

А оно сбудется?

Папа помолчал. За окном взорвался очередной фейерверк, и на секунду его лицо стало белым, как бумага.

Я сделаю всё, чтобы оно сбылось, сказал папа.

Он сдержал слово. Он сделал всё. Но «всё» иногда бывает недостаточно.

В марте что-то изменилось. Анна не могла сказать, что именно, но она чувствовала это кожей так чувствуют приближение грозы за час до первого удара грома.

Папа стал чаще смотреть на телефон. Мама дольше задерживаться в кабинете. По вечерам они говорили тише, чем обычно, и если Анна входила в комнату, замолкали и переводили разговор на погоду или на то, что Сахарка пора подковывать.

Вы что-то скрываете, сказала Анна однажды за ужином.

Мама и папа переглянулись. Этот взгляд был испуганным такого Анна не видела никогда.

Ничего мы не скрываем, сказал папа. Просто у взрослых есть свои тайны.

А у детей?

У детей есть секреты. Но тайны это другое.

А какая разница?

Мама погладила Анну по голове. Её рука дрожала совсем чуть-чуть, но Анна почувствовала.

Тайны это то, что нельзя рассказать, даже если очень хочется. А секреты это то, что можно рассказать лучшему другу.

А я могу быть вашим лучшим другом?

Ты уже, сказал папа. Поэтому мы не можем рассказать тебе тайну. Потому что тогда она перестанет быть тайной.

Анна надулась, но спорить не стала. Она вообще не любила спорить она любила, когда все были счастливы. А мама с папой в последнее время не выглядели счастливыми.

В апреле папа уехал на три дня. Мама сказала, что «по работе», но Анна знала, что папа не ездит по работе он работал дома. Она спросила, куда он уехал, и мама ответила: «В командировку, солнышко, это когда папа нужен в другом месте».

В ту ночь Анна не спала. Она лежала в своей огромной кровати под балдахином и смотрела на звёзды за окном. Ей казалось, что одна звезда мигает чаще других не хаотично, а в такт её сердцу. Она загадала желание: чтобы папа вернулся. Звезда мигнула три раза и погасла.

Папа вернулся на четвёртый день. Он был бледный, с тёмными кругами под глазами и почему-то без своего кольца большого серебряного перстня, который никогда не снимал. Мама увела его в кабинет, и они говорили там до утра. Анна подкралась к двери и услышала слово, которое запомнила на всю жизнь:

Стеклодув.

Она не знала, что это значит. Она подумала, что это кто-то, кто дует стекло как в том мультике про гномов. Она не знала, что это имя палача.

В мае Анна впервые осталась одна. Не совсем одна с няней, тётей Леной, которая приходила каждый день и жарила котлеты. Но без мамы и папы.

Они уехали на неделю. Куда не сказали. Сказали только: «Нам нужно уладить одно дело, это важно, это касается всех нас».

Перед отъездом мама долго обнимала Анну. Так долго, что Анна забеспокоилась.

Ты чего? спросила она. Вы же всего на неделю.

Я знаю, сказала мама. Просто хочу запомнить, как ты пахнешь.

Я пахну шампунем, засмеялась Анна.

Нет. Ты пахнешь домом.

Папа обнял их обеих так сильно, что Анна пискнула.

Береги кольцо, сказал он. И не снимай его. Что бы ни случилось.

А что может случиться?

Ничего, сказал папа. Поэтому и береги.

Они уехали на чёрной машине. Анна стояла у окна и смотрела, как машина выезжает со двора, сворачивает за угол и исчезает. На заднем стекле она разглядела мамину ладонь мама махала ей.

Анна помахала в ответ. Она не знала, что видит маму в последний раз.

Неделя тянулась бесконечно. Анна ходила в школу, ела тёти-Ленины котлеты, читала книжки, играла с кукольным домиком. Но всё было не так. Воздух стал каким-то тяжёлым, будто в нём растворилась печаль.

На пятый день позвонил папа. Голос у него был странный не такой, как всегда.

Аннушка, у нас всё хорошо, сказал он. Мы скоро вернёмся.

А когда? спросила Анна.

Через два дня.

Вы скучаете?

Очень. Я люблю тебя.

И я тебя люблю.

Пообещай мне кое-что.

Что?

Если когда-нибудь тебе будет страшно, вспомни этот разговор. Вспомни, что я люблю тебя. И не бойся.

А чего мне бояться?

Ничего, сказал папа. Поэтому и не бойся.

Он повесил трубку. Анна посмотрела на кольцо оно блестело на свету, переливаясь голубым и розовым. Ей показалось, что внутри камня что-то движется. Что-то живое.

В субботу утром Анна проснулась оттого, что солнечный зайчик не пришёл. Она открыла глаза, посмотрела на потолок ничего. Только серый свет пасмурного утра.

Папа забыл, сказала она себе. Он просто забыл.

Она оделась сама без маминой помощи, потому что мама с папой собирались куда-то ехать и встали рано. Когда она вышла в коридор, папа уже был в пальто, а мама застёгивала сапоги.

Ты куда? спросила Анна.

Мы по делам, солнышко, сказала мама. Вернёмся через два часа.

Возьмите меня!

Нельзя, сказал папа. Это скучные дела, взрослые. Ты лучше оставайся с тётей Леной, она тебе блинчиков напечёт.

С клубникой?

С клубникой, пообещала тётя Лена из кухни.

Мама поцеловала Анну в макушку. Папа поцеловал в лоб. Их губы были сухими и холодными может быть, оттого, что на улице было ветрено. А может быть, оттого, что они уже знали.

Мы скоро, сказала мама. Я привезу тебе куклу. Какую хочешь.

С волосами до пола, сказала Анна.

Будет тебе кукла с волосами до пола.

Они ушли. Дверь закрылась. Анна слышала их шаги на лестнице, потом звук лифта, потом хлопок входной двери внизу.

Она подошла к окну, чтобы помахать им. Машина стояла у подъезда чёрная, блестящая, с тонированными стёклами. Папа сел за руль. Мама на переднее сиденье. Машина завелась, выехала со двора и свернула на Поварскую.

Анна помахала. Никто не помахал в ответ.

Прошёл час. Анна съела блинчики с клубникой (три штуки), посмотрела мультик про Винни-Пуха, порисовала в альбоме нарисовала маму, папу, себя и Сахарка. Все улыбались. Даже Сахарок.

Прошло два часа. Мама и папа не вернулись.

Они, наверное, застряли в пробке, сказала тётя Лена. В субботу всегда пробки.

Анна кивнула. Она смотрела на телефон. Телефон молчал.

Прошло три часа. Анна начала ёрзать. Она не знала, что такое тревога до этого дня она никогда не тревожилась. Но сейчас в груди у неё поселился холодный комок, который рос и рос.

Позвони им, попросила она тётю Лену.

Тётя Лена позвонила. Папин телефон не отвечал. Мамин тоже.

Может, села батарейка, сказала тётя Лена, но голос у неё был уже не уверенный.

Прошло четыре часа. Анна сидела на подоконнике и смотрела в окно. Каждая чёрная машина, которая сворачивала на их улицу, заставляла её сердце биться быстрее. Но ни одна не остановилась у их подъезда.

В пять часов вечера позвонил телефон. Тётя Лена взяла трубку. Слушала долго так долго, что Анна успела подойти к ней, дёрнуть за рукав, спросить «кто это?». Тётя Лена не ответила. Она слушала. А потом заплакала.

Анна никогда не видела, чтобы взрослые плакали. Папа не плакал даже когда порезал палец ножом. Мама не плакала даже когда умерла её любимая кошка Муся, которая прожила восемнадцать лет. Тётя Лена плакала, и это было страшнее всего, что Анна видела в своей жизни.

Что случилось? спросила Анна. Тётя Лена, что случилось?

Тётя Лена опустила трубку. Посмотрела на Анну. В её глазах было что-то, чему Анна не знала названия. Потом она узнает это называлось «как сказать ребёнку, что его родители умерли».

Аннушка, сказала тётя Лена, и голос её дрожал, как натянутая струна. Твои мама и папа… с ними произошла авария.

Авария? Анна не поняла. Как на машине?

Да. На машине.

Они поцарапались?

Тётя Лена закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Анна стояла и смотрела, и ей казалось, что время остановилось. Что сейчас тётя Лена перестанет плакать, скажет, что это была шутка, и мама с папой войдут в дверь с куклой с волосами до пола.

Но дверь не открылась. Тётя Лена не перестала плакать.

Через час приехали чужие люди в чёрной форме. Они говорили тихо и вежливо, называли Анну «девочка» и спрашивали, может ли она показать, где мамина комната. Анна показала. Она не плакала. Она не могла плакать внутри всё сжалось в тугой узел, и слёзы не могли пробиться сквозь него.

Она стояла в дверях спальни родителей и смотрела, как чужие люди открывают шкафы, выдвигают ящики, складывают вещи в пакеты. Один из них молодой, с усталыми глазами нашёл мамино кольцо на тумбочке. Большое, с рубином.

Вещдок, сказал он другому.

Анна не знала, что значит это слово. Но она увидела пакет, в который положили мамино кольцо, и на пакете было написано что-то чёрным маркером. Она запомнила только одно слово: «вещдок».

А где моё кольцо? спросила она.

Какое? спросил усталый человек.

Которое мама мне подарила. На день рождения.

Человек посмотрел на её руку. Кольцо было на пальце маленькое, серебряное, с белым камнем. Анна сжала кулак, чтобы его не забрали.

Это твоё, сказал человек. Можешь оставить.

Он сказал это таким голосом, будто делал ей одолжение. Будто кольцо не было самым дорогим, что у неё осталось. Будто оно не было единственным, что могло согреть её в те ночи, когда она будет просыпаться от крика своего собственного крика, который она не узнавала.

Похороны были через три дня. Анна стояла у двух гробов маминого и папиного и смотрела на их лица. Мама выглядела спокойной, будто спала. Папа нет. Папа выглядел так, будто в последний момент увидел что-то страшное и не успел закрыть глаза.

Они не страдали, сказал кто-то из чужих взрослых.

Анна не поверила. Она видела лицо папы.

Тётка приехала в день похорон. Она не плакала она была сухая, собранная, как перед экзаменом. Она обняла Анну один раз жёстко, по-деловому и сказала:

На выходе с кладбища Анна оглянулась. Два свежих холмика земли, венки, ленты с надписями, которые она не могла прочитать, потому что буквы расплывались. Ей показалось, что мама и папа стоят вдалеке, под старой берёзой, и машут ей рукой.

Она хотела побежать к ним, но бабушка держала крепко.

Не оборачивайся, сказала тётя. Плохая примета.

Анна не обернулась. Но она знала они были там. Они всегда будут там, под старой берёзой, на краю кладбища, махать ей рукой, которую она никогда больше не сможет взять.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: СЕРАЯ ВЕТКА

Глава 1. Чужой дом

Через неделю Анну отвезли в интернат «Серая Ветка». Тётя сказала, что не может оставить её у себя у неё маленькая квартира, ей самой трудно, Анна будет мешать. Сказала так, будто Анна была чемоданом, который некуда поставить.

Я буду приезжать, сказала бабушка.

Она не приехала. Ни разу.

Интернат «Серая Ветка» находился на окраине города, за железнодорожными путями и старым промышленным районом, где воздух пах мазутом и тоской. Здание было дореволюционным когда-то в нём располагалась женская гимназия, потом госпиталь, потом детский дом для детей фронтовиков, а теперь казённое учреждение для девочек, у которых не осталось никого.

Анна приехала сюда в конце октября, когда листья уже облетели и ветер гонял по асфальту чёрные комья мокрой листвы. Тётя высадила её у ворот, не выходя из машины. Она опустила стекло ровно настолько, чтобы сказать: «Веди себя хорошо. Не позорь фамилию». Потом стекло поднялось, машина развернулась и уехала, оставив Анну стоять посреди серого двора с одним маленьким чемоданом, в котором поместились только смена белья, мамина фотография и папина зажигалка.

Кольцо было на пальце.

Анна смотрела вслед удаляющейся машине, и ей казалось, что вместе с ней уезжает всё, что осталось от её прошлой жизни. Небо было низким и тяжёлым, как свинцовая крышка. Ветер дул в лицо, холодный, сырой, и Анна вдруг поняла, что забыла шапку. Мама всегда говорила: «Без шапки не выходи, заболеешь». Но мамы больше не было, а шапка осталась в том доме, в котором Анна больше никогда не будет жить.

Ты новенькая? голос прозвучал откуда-то сбоку, резкий, как удар хлыста.

Анна обернулась. У входа в здание стояла женщина в тёмно-синем халате и белой косынке. У неё было широкое лицо с мелкими невыразительными чертами и глаза цвета мутной воды. Она смотрела на Анну так, будто оценивала, сколько в ней мяса и можно ли его выгодно продать.

Я Анна, сказала девочка.

Фамилия?

Верещагина.

Женщина что-то пометила в потрёпанном блокноте, который держала в руке, и кивнула в сторону двери. Заходи. Расселение после обеда. Пока посиди в коридоре и не отсвечивай.

Анна вошла внутрь. Первое, что ударило в нос, запах. Тяжёлый, удушливый, состоящий из кипячёной капусты, дешёвого стирального порошка, хлорки и ещё чего-то кислого, что Анна не могла определить. Этот запах был полной противоположностью того, к чему она привыкла дома, там пахло деревом, кофе, мамиными духами «Шанель» и свежеиспечёнными булочками по воскресеньям.

Коридор был длинным, с высоким потолком, на котором когда-то была лепнина, но теперь от неё остались только грязные разводы. Стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, который в больницах называют «успокаивающим», но который на самом деле вызывает только тошноту. Полы каменные, холодные, и даже сквозь подошву ботинок Анна чувствовала, как от них тянет ледяным сквозняком.

Она села на деревянную скамью у стены, поставила чемодан между ног и обхватила его руками, будто это был последний островок безопасности в бушующем море. Кольцо на пальце было холодным. Она потёрла его большим пальцем, пытаясь согреть, но камень не реагировал.

Мимо проходили девочки. Они были разного возраста от пяти до шестнадцати, но все смотрели одинаково: с любопытством, смешанным с жестокостью. Некоторые замедляли шаг, чтобы разглядеть новенькую получше. Одна, рыжая и конопатая, даже остановилась напротив Анны и уставилась на неё в упор.

Ты чего такая чистая? спросила она.

Анна не знала, что ответить. Она была чистой, потому что тётя Лена выстирала её вещи перед отъездом. Но разве это плохо?

Из богатеньких, что ли? спросила другая девочка, постарше, с длинными грязными волосами и цыганскими серьгами в ушах.

Мамка с папкой померли, сказала рыжая, как будто это было забавно. Вон как она вырядилась. Наверное, наследство получила.

Какое наследство, дура? цыганистая девочка презрительно скривилась. Она же сюда попала. Значит, никому не нужна.

Они засмеялись. Смех был злой, колючий, как битое стекло. Анна сжала чемодан ещё сильнее и опустила голову. Она не плакала. Она не могла плакать слёзы застряли где-то глубоко, в том месте, куда она их загнала после похорон.

Ладно, пошли, сказала цыганистая. С ней ещё натанцуемся.

Они ушли. Анна осталась одна в длинном сером коридоре, под выцветшим плакатом «Чистота залог здоровья», на котором была нарисована девочка с неестественно белыми зубами. Ей казалось, что она попала в другой мир не просто в другое место, а в другую вселенную, где нет цвета, нет тепла, нет любви.

Кольцо молчало.

После обеда, который Анна не ела она только поковыряла ложкой в тарелке с жидкой гречкой и вылила чай обратно в кружку, потому что он был без сахара и горчил цикорием, женщина в синем халате (её звали Лидия Павловна, воспитательница) отвела Анну в спальню.

Спальня находилась на втором этаже, в конце длинного коридора, где пахло ещё более остро, чем внизу здесь к капусте и хлорке добавлялся запах немытого тела, старого постельного белья и чего-то сладковато-тошнотворного, что Анна потом узнает как запах детской мочи.

В комнате стояло десять железных кроватей, застеленных одинаковыми серыми одеялами с казёнными номерами в углу. Между кроватями тумбочки, ободранные, с отломанными ручками. На окнах тяжёлые шторы защитного цвета, которые не пропускали свет даже днём.

Твоя кровать у окна, сказала Лидия Павловна, указывая на дальний угол. Тумбочку подпишешь завтра. Вещи не распаковывай до вечера, сейчас будет подъём.

Какой подъём? спросила Анна. Было три часа дня.

Общий подъём, ответила воспитательница тоном, не терпящим возражений. В интернате всё общее. Подъём, отбой, завтрак, обед, ужин. Привыкай.

Она ушла, оставив Анну стоять посреди спальни с чемоданом в руке.

Десять кроватей. Десять девочек, которые будут спать рядом. Ни одной свободной стены, ни одного угла, где можно спрятаться и побыть одной. Анна вдруг почувствовала, как её грудь сдавило не больно, а тяжело, будто кто-то положил ей на сердце камень.

Дома у неё была целая комната. Собственная. С балдахином, с ковром, по которому она ходила босиком, с кукольным домиком на подоконнике. Дома она могла закрыть дверь и лечь на кровать в любой момент, не спрашивая ни у кого разрешения. Дома мама приходила к ней каждый вечер, садилась на край кровати и пела колыбельную тихую, тягучую, на языке, которого Анна не понимала, но который казался ей самым красивым в мире.

Мама больше не придёт. Не сядет на край кровати. Не споёт.

Анна села на свою новую кровать. Матрас был тонким, пружины впивались в бёдра. Подушка плоской, как блин, и пахла хлоркой так сильно, что щипало глаза. Одеяло кололось, потому что было из какой-то синтетической дряни, которую папа назвал бы «омерзительной».

Она положила чемодан на пол и открыла его. Сверху лежала мамина фотография мама на фоне моря, в белом платье, с распущенными волосами. Анна смотрела на неё и не могла понять, почему этот человек, который был её мамой, теперь стал просто картинкой. Где она сейчас? Что она чувствует? Видит ли она Анну?

Кольцо было холодным.

Анна закрыла чемодан, залезла на кровать с ногами, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. В таком положении она чувствовала себя меньше, незаметнее. Если стать очень маленькой, может быть, и боль станет меньше.

В спальню начали заходить девочки. Они возвращались с прогулки кто-то с красными щеками, кто-то с мокрыми волосами, кто-то в пальто нараспашку. Они шумели, толкались, смеялись. Но когда увидели Анну, сидящую на кровати у окна, шум стал тише.

Новенькая, сказала кто-то.

Вон её койка. У окна.

Повезло, сказала другая. Там сквозняк, она замёрзнет.

Среди девочек Анна узнала тех двух, которые встретили её в коридоре, рыжую и цыганистую. Рыжую звали Женя, цыганистую Света. Они были старше, лет по двенадцать, и в их глазах читалось что-то хищное.

Слышь, богатенькая, сказала Света, подходя к Анниной кровати. А ну покажи, что у тебя в чемодане.

Анна вцепилась в ручку. Там личное.

Личное? Света засмеялась. Здесь ничего личного нет. Всё общее. Поняла? Если ты тут живёшь, значит, всё, что у тебя есть, принадлежит всем.

Она попыталась выдернуть чемодан, но Анна не отпускала. Они боролись несколько секунд Света тянула, Анна сжимала ручку так сильно, что костяшки побелели. Вокруг собрались девочки, наблюдая за схваткой с живым интересом.

Отпусти, прошипела Света. Или хуже будет.

Нет, сказала Анна.

Голос её дрожал, но слова были твёрдыми. Она не знала, откуда взялась эта твёрдость может быть, от папы, который никогда никому не уступал, а может быть, от мамы, которая была мягкой, но несгибаемой, как ива.

Света разжала руку. Она посмотрела на Анну долгим, изучающим взглядом, потом улыбнулась недобро, с предвкушением.

Ладно, сказала она. Посмотрим, как ты запоешь через неделю.

Она отошла, увлекая за собой остальных. Девочки разбрелись по своим кроватям, но некоторые ещё долго косились на Анну, перешёптываясь и хихикая.

Анна спрятала чемодан под кровать, легла на спину и уставилась в потолок. Там, на белой известке, кто-то нарисовал рожицу круглые глаза, кривой рот, язык. Рожица ухмылялась, будто знала что-то, чего не знала Анна.

Вечером был ужин снова гречка, на этот раз с сосиской, которая оказалась резиновой и безвкусной. Анна съела хлеб и выпила компот из сухофруктов, который был приторно-сладким и пах дымом. Потом была «тихая подготовка ко сну» чистка зубов порошком (пасты не было), умывание ледяной водой, переодевание в пижаму, которую выдали в казённом складе.

Пижама была огромной, мужской, с застиранными полосками и дырой на локте. Анна завернулась в неё, как в палатку, и забралась под одеяло.

В десять часов выключили свет.

Спальня погрузилась в темноту. Только под дверью горела тусклая лампочка дежурное освещение, чтобы дети не боялись. Но Анна боялась. Она боялась не темноты дома она спала с выключенным светом и ей нравилось смотреть на звёзды за окном. Она боялась того, что её жизнь кончилась. Что мама и папа ушли и никогда не вернутся. Что она осталась одна в этом холодном, чужом месте, где никто не споёт ей колыбельную, не поцелует в лоб, не скажет «спокойной ночи, солнышко».

Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и сжимала в кулаке кольцо. Она сжимала его так сильно, что металл впивался в кожу, но не было ни тепла, ни света, ни магии только боль и холод.

Мама, прошептала Анна в подушку. Мамочка, пожалуйста. Я не хочу здесь быть. Забери меня.

Никто не ответил.

В соседней кровати кто-то заворочался, заскрипели пружины. Потом раздался голос не Светы, не Жени, кого-то младше, тихого, почти беззвучного.

Ты чего? спросил голос.

Ничего, прошептала Анна.

Плачешь?

Нет.

А почему дышишь так странно?

Анна не знала, как она дышит. Она просто пыталась не разрыдаться в голос, потому что знала: если она начнёт плакать, то не сможет остановиться. И тогда все увидят. И будут смеяться. Или хуже будут жалеть.

Меня зовут Катя, сказал голос. А тебя?

Анна.

Ты новенькая, да?

Да.

А почему ты здесь?

Анна хотела сказать «родители погибли», но слова застряли в горле. Они были слишком большими, слишком острыми, они царапали язык, когда она пыталась их произнести.

Они умерли, сказала она наконец.

Катя помолчала. Потом Анна услышала, как скрипнула кровать девочка села.

У меня тоже, сказала Катя. Мама. Она заболела и умерла. А папу я не знаю.

Анна не знала, что ответить. В её прошлой жизни не было разговоров о смерти. Смерть была чем-то далёким, нереальным, как чёрные дыры или Средневековье. Теперь она жила внутри смерти, дышала ею, спала на её простынях.

Держись, сказала Катя. Первую неделю тяжело. А потом привыкаешь.

Я не хочу привыкать.

Никто не хочет. Но приходится.

Катя снова легла. Спальня затихла. Только где-то вдали, за стеной, плакал маленький ребёнок монотонно, безнадёжно, как будто знал, что его никто не услышит.

Анна закрыла глаза. Она пыталась представить, что лежит в своей комнате, в своей кровати с балдахином, а завтра придёт мама и скажет: «Вставай, солнышко, блинчики стынут». Но вместо этого она видела только серые стены, железные кровати и лицо папы в гробу с открытыми глазами, которые смотрели в никуда.

Кольцо не грело.

Оно было холодным, как папины губы, как мамины руки, как этот новый мир, в который её выбросили без спасательного круга.

Анна просунула большой палец в кольцо и сжала его в кулаке. Она лежала так, пока не услышала, как часы на башне интерната пробили одиннадцать. Потом двенадцать. Потом час.

Она не спала.

Она смотрела на тёмный потолок, на котором ухмылялась нарисованная рожица, и ждала. Ждала, когда придёт утро. Когда придёт мама. Когда придёт хоть что-нибудь, что сделает эту боль хоть немного меньше.

Но ничего не приходило.

Только холод.

Только тьма.

Только кольцо, которое молчало.

И в этой тишине, в этой пустоте, в этом абсолютном одиночестве семилетняя девочка Анна Верещагина поняла впервые, что такое быть по-настоящему одной.

Это не когда ты в комнате без родителей.

Это когда ты понимаешь, что их больше нет нигде.

Во всей вселенной.

Нигде.

Она прижала кулак с кольцом к губам и прошептала в него:

Пожалуйста.

Кольцо не ответило.

Но где-то глубоко внутри камня, так глубоко, что это можно было скорее почувствовать, чем увидеть, что-то дрогнуло. Что-то маленькое, слабое, почти мёртвое но живое. Оно спало. Оно ждало. Оно не могло проснуться сейчас, потому что боль Анны была слишком свежей, слишком острой, слишком огромной для такого крошечного камня.

Но оно ждало.

Глава 2. Первая зима без мамы

Декабрь пришёл в «Серую Ветку» не снегом, а слякотью. Дождь шёл уже вторую неделю мелкий, колючий, он барабанил по жестяной крыше интерната с утра до вечера, и этот звук въедался в голову, как зубная боль. Окна в спальне запотевали, и Анна любила проводить пальцем по стеклу, рисуя цветы и домики. Дома она рисовала на запотевших окнах целые города с башнями, мостами и фонарями, в которых горел жёлтый свет. Теперь она рисовала только одно маму и папу, стоящих рядом, держащихся за руки. Но рисунки таяли через минуту, и ей приходилось рисовать заново.

В интернате готовились к Новому году. Воспитательницы достали из подсобки старую искусственную елку облезлую, с проволочными ветками, которые кололись,