Мусорщик. Последний выживший

Глава 1: введение

С тех пор, как я вернулся на Землю, прошло семьсот девяносто восемь дней, шесть часов и пять минут.Откуда я точно знаю эти цифры? Браслет на руке отсчитывает каждую секунду. Словно часовая бомба, он тикает, горит алым и напоминает мне: человеку нельзя находиться на планете с черным уровнем загрязнения дольше восьми суток.

Восемь суток. Я должен был пробыть здесь всего восемь суток.

Что ж, вам наверняка интересно, как вышло, что Земля стала утраченной планетой, и как я тут застрял. Но сейчас мне пора спуститься в бункер прежде, чем зайдет солнце. Ночью здесь ужасные бури. Выжить, попав в такую, практически невозможно.

И так каждый день: я спускаюсь под землю, словно червь, и жду рассвета. Что я делаю на поверхности? Об этом я тоже расскажу.

Вот так. Толстенная дверь из титана заперта, фильтрация воздуха включена, а меня встречает тишина нерабочей системы. Я завожу генератор, включаю единственную лампочку над койкой и ложусь, закидывая руки за голову. Весь в песке и мусоре, ведь душ давно стал недостижимым удовольствием.

А теперь начнем.

Когда-то, слишком давно, наша планета была цветущим раем. Зеленые легкие и синяя гладь мирового океана. Но людям не понадобилось много времени, чтобы превратить ее в нечто мертвое, покрытое горами мусора. Глобальное потепление, дыры в озоновом слое, таяние ледников... Но начал все это дело мусор.

Мусор. Вот главная проблема, убившая Землю. Мы отправляли его в космос, перерабатывали, сжигали. Но его становилось только больше, словно он размножался сам по себе.

Сначала появились свалки. Под них выделяли территории, следили за уровнем, старались перерабатывать пластик. Это даже работало какое-то время, пока небольшие площади не превратились в города. Ну а отчего бы и нет, верно? Если люди бежали оттуда, как крысы, зачем пытаться сохранить остатки природы? Лучше полностью завалить их мусором!

Целые города пришлось отдавать под мусор. Людей оттуда выселяли: кто-то уезжал куда почище, а кто-то не мог себе этого позволить и оставался жить в грязи, роясь в отходах и ими же питаясь. Тогда мы еще не осознавали, что стоим на пороге катастрофы.

Первым делом в еще борющихся городах отключили воду. За ней пропали свет и газ. Люди замерзали, голодали, тонули в тоннах мусора. Экологическая катастрофа? Пожалуй. Ледники таяли так быстро, что было уже поздно что-то исправлять. Земля разогрелась до сорока одного градуса. Где именно? — да везде.

Потом мы преодолели и этот максимум. Но именно в тот момент страны наконец объединились. Власти дали людям надежду на выживание, создав план эвакуации. И куда? — в космос. Мы не нашли подходящую планету, но космические станции уже могли принимать переселенцев.

Как рассказывал дед, мы попали в программу «Горизонт» всей семьей. Он был совсем маленьким, но запомнил: им разрешили взять всего по одной личной вещи. Позже стало известно, что спасать всех правительство не собиралось. Увезли ровно столько людей, сколько было рабочих мест. Станции потом соединились в одну всемирную под названием «Рой».

Там я и родился.

В целом, жить в Рое было… Ну, другого я не знал. Крошечные кабины для сна, полное отсутствие личных вещей, строгий распорядок. Мы вставали в одно время, занимались гигиеной, шли завтракать. Точное количество калорий на душу. Затем работа. У каждого своя, заниматься которой придется до конца жизни. Ни зарплаты, ни карьерного роста, ни отпуска.

Когда анонсировали проект «Рокада», многие вписались в него не задумываясь. Среди них был и я. Мне до чертиков надоело перебирать нерабочие запчасти. Я сидел в своей каморке годами, день ото дня, перебирая провода, моторы и прочие приблуды.

Узнав о возможности увидеть Землю, я сразу отправил заявку. Да, нас предупредили: на Земле у нас будет та же работа, уборка. Сортировка мусора, погрузка в космические капсулы, уничтожение в специальных жерловинах.

Звучит круто, правда? Я не мог дождаться ответа. А когда меня подтвердили на седьмой рейс, едва сдерживался от радости. Мне удалось пообщаться с парой вернувшихся ребят и я по-настоящему впечатлился их историями!

Они рассказывали о Земле… За почти сто пятьдесят лет отсутствия людей планета начала восстанавливаться. Температура с семидесяти двух градусов упала до сорока девяти. Все еще безумно жарко, но жизнь возможна. Конечно, если помогать, если разобрать завалы, вывезти их с планеты и уничтожить.

Откуда на сухой планете кислород? Почему люди вдруг решили вернуться обратно? Как выжить на Земле, если что-то пойдет не так?

Я такими вопросами не задавался. Взял и собрался лететь, ведь мои товарищи по Рою были в восторге, а значит — все правдиво и безопасно, с чего бы им лгать? Мы же все отсюда!

Подготовка шла на ура, нас не обременяли вещи и незавершенные дела. Капсулы были новенькими, блестящими, словно мы летели не мусор разгребать, а на отдых. Отдых, которого никто из нас никогда не видел.

Уверенности прибавляли браслеты. Они отсчитывали время до ухода в бункер, на уборку и, что самое успокаивающее, до возвращения домой. Работали они на солнечных батареях, что прогнозировало им долгую жизнь. Я еще и лучшего друга подбил на эту авантюру, уверенный, что мы получим золотой билет.

Провизии и запасов электричества было на восемь суток. Генераторы, вода в стеклянных колбах, а другую тару на Землю доставлять было запрещено, интересно почему? — и резервуары для мусора. Тогда я ни о чем не задумывался, просто грезил о том, как увижу землю, траву и может даже животных.

Нас вылетало двенадцать. Восемь мусорщиков, два исследователя и два инженера. В моей голове все складывалось логично: исследователи будут искать растения, инженеры помогут в случае проблем.

Да? Нет.

Мы приземлились в Москве, на уже расчищенной территории. Но когда двери капсулы открылись, я понял, что все это время верил в космические байки.

Никакой зелени не было. Только мусор. Горы мусора, гниющего на солнце столетиями. Пыль, грязь, отходы жизнедеятельности и следы попыток все исправить. Господи… Я застыл, не желая покидать начищенные полы капсулы. Но меня подтолкнули другие мусорщики, еще не потерявшие надежду. Браслеты ведь вели отсчет, а значит — наша миссия помочь.

Восемь суток мы пахали. Ночью спускались в бункер, отдыхали, с рассветом выходили на поверхность. Дышать было нечем, тело отказывалось работать в жару. Но мы продолжали: сортировали, грузили, сбрасывали в жерловины. Мы расчистили целую площадь и смогли рассмотреть старое здание.

Оно было из красного камня, почти целое, с башенками и забитыми мусором глазницами окон. Красота этого строения поражала. Самобытное, изящное, словно построенное чистыми душами, не загрязненными мусором. Этот вид внушал веру: скоро все наладится. Неважно, сколько лет придется летать сюда и разбирать все вручную, но мы справимся.

Вот только уже после заката женщина-исследователь Лейна собрала мусорщиков в нашей коморке. Она выглядела странно бодрой, с какой-то жутковатой улыбкой. Глядя на нее, мы даже не представляли, что нас ждет. Ее тонкие, ненакрашенные губы произнесли слова, прозвучавшие приговором:

— На рассвете мы покинем Землю, — она вздохнула, поправляя за ухо идеальную светлую прядь. — Но с этим мусором места хватит лишь четверым.

— Что это значит? — Рита вскочила на ноги. — Вы оставите нас?

— Совсем ненадолго, — Лейна подняла руки, будто сдаваясь. — На складе есть все необходимое. Вы пробудете пару дней, затем вас заберет следующая капсула. Мы нашли то, что раньше не было известно, и не можем ждать. А вы за это время еще принесете пользу: может, откопаете то строение полностью?

Да-да, даже тогда мы были достаточно наивны, чтобы поверить. Не судите нас. Мы привыкли, что нами командуют люди сверху. Мы всю жизнь исполняли приказы и теперь не стали сопротивляться. Провожали исследователей и инженеров, веря, что следующие мусорщики заберут и нас.

Но стоило взлететь тем четверым, как свет в бункере погас.

Шон, как раз мой лучший друг, не поверил, что нас могли кинуть без электричества. Он немного разбирался в системах и принялся проверять. Вердикт был неутешительным: запасов энергии не осталось.

В кладовой мы нашли воду и продовольствие. Правда, нам забыли дать ключ от замков, но мы их взломали. Ничтожно мало припасов на восьмерых, но… точно хватит на пару дней.

Как вы можете догадаться... Через пару дней никто не прилетел. Через неделю тоже. И даже через две мы все еще были совершенно одиноки на жаркой планете, заваленной мусором по самые уши.

Первой погибла Рита. Молодая светловолосая девушка, чье тело не выдержало жажды. Это случилось на сорок шестой или сорок седьмой день.

Мы исследовали бункер вдоль и поперек, используя оставленные лампы и свечи. Очень скоро мы поняли, что случилось на самом деле, найдя черновики записей на виртуальном компьютере, который удалось запитать, используя собранные Шоном генераторы.

Исследователи ничего не обнаружили. Данные о возвращении растительности не подтвердились. Планета оставалась мертвой мусорной свалкой, на которой больше незачем было убираться. Мы тогда ужасно ломали головы, как же мы дышим? Откуда кислород, если ни растительности, ни воды на всей планете нет?

— Как же быть? — Рита тогда испугалась сильнее всех. — Значит, за нами никто не прилетит?

Ответом была тишина и наша решимость выжить любой ценой.

Мы не собирались подыхать здесь, позволив так просто собой пренебречь. До последнего мы выходили наверх, задрав головы, высматривали капсулы.

Но они так и не прилетели.

Вода кончилась спустя месяц. Если без света мы жить могли, то без воды — совсем никак. Мы решили искать что-нибудь здесь. Остатки роскоши, ведь иногда нам удавалось найти хорошо сохранившиеся тары, которые бережно кто-то припрятал. Рома все надеялся, что может быть дождь пойдет, выставляя пустые емкости. Мы как крысы сновали всюду, уже не разгребая мусор, а просто роя в нем ходы.

С утра, как только браслет отсчитывал рассвет, мы выходили на поверхность. Солнце стояло в зените, и воздух дрожал. Я забыл, каково это не чувствовать, как плавится кожа. Жара сбивала с ног, но мы продолжали искать продовольствие и воду. Еще нас интересовали запчасти, которые Шон потом мастерски использовал для раций, новых генераторов и как запчасти для внутрянки бункера.

Но прежде всего нам нужна была вода. Потому что для восьми человек в бункере медленно умирать от жажды было… Больно. И ужасно хотелось сделать хоть что-то.

Мы все были разными. Семь человек, не считая меня. Рома, Кира, я и Рита — одной нации и языка. Москва была нам почти родной. Су Ли — азиатка. Марк, Лиам и Шон — из западной станции. И за эти ужасные два года мы успели столкнуться с самыми сложными событиями и вещами. Все они погибли ужасными, но такими разными смертями, каждая из которых калечила мою душу все сильнее.

Но, как видите, я все еще жив столько времени спустя. Рита погибла примерно полтора месяца спустя приземления, а сейчас… Прошло уже два года. Да, а я жив, причем даже не там, под грудой мусора, а наверху. Проблема только в том, что остался я совсем один.

Рита, за ней Лиам, за ним Шон, Рома, Марк и последней ушла Су Ли. Каждая смерть была для меня настолько болезненной, что отнимала куда больше сил, чем выживание на Земле. И каждый раз, когда мы складывали тела на брезентовые настилы, волоча их подальше от бункера… Нам казалось, что мы хороним в мусоре не только товарищей. Мы хороним там осколки прежней жизни.

Как-нибудь я расскажу вам, что случилось со всеми мусорщиками, прилетевшими со мной на седьмом рейсе, но не сейчас. Сейчас вам осталось узнать лишь одно: жить здесь оказалось еще сложнее, чем я полагал даже спустя гибель половины группы.

И еще я расскажу, каково выживать на погибшей планете совсем одному.

Глава 2: Рита и последний мусорщик

Крошечный будильник, заряженный от генератора, запищал. Я сел, потянулся, чувствуя, как трескается сухая кожа, выпаленная солнцем за два года. Я оглядел комнату в которой сидел, поджимая губы.

Бункер был не просто комнатой… он был кладбищем. Пять коек вдоль стен, на четырех из которых уже никто не спал. На пятой валялся мой спальник, прожженный в нескольких местах искрами от генератора, залатанный кусками старой куртки.

Рядом с койкой стояла моя фляга, единственная из восьми, что дожила до сегодняшнего дня. В ней плескалось на три глотка воды, которую я накопил за два дня. Каждый глоток был отмерен временем: один на рассвете, один в полдень, один на закате. Так я держался уже третий месяц.

У стены, где когда-то стоял стол с картами, теперь громоздился хлам, который я тащил с поверхности, надеясь, что хоть что-то можно будет починить. Три старых фонаря без лампочек, которые я разобрал до винтиков, но заменить перегоревшие элементы было нечем.

Два аккумулятора от каких-то приборов, которые я выкопал из мусора на пятом месяце. Они не подавали признаков жизни, но я все равно протирал их каждую неделю, будто они могли воскреснуть от моего внимания. Сломанная рация, которую я нашел в груде битой электроники. Я перепаял в ней все, что мог, но динамик молчал уже полгода. Иногда я все равно включал ее, надеясь услышать хоть шипение, хоть помехи.

Над койкой, на стене, я выцарапал имена. Под именами красовались даты. Почти восемьсот дней назад здесь нас было восемь. Теперь я один.

На полу, у генератора, стояли мои запасы. Две банки тушенки, найденные в старом складе месяц назад, которые я берег на случай, когда совсем нечего будет есть. Половина пакета сухарей, которые превратились в твердые плитки, но все еще пахли съедобным.

Я потянулся к своей фляге, сделал глоток, и вода обожгла горло холодом. Пора было выходить и искать припасы, как и каждый из этих проклятых дней. Солнце скоро встанет, а мне нужно успеть до жары.

Вздохнув, я взглянул на пустую койку Риты, чувствуя, как сердце на миг замирает. В груди защемило так ощутимо, что я коснулся ее рукой. Те семеро были единственными людьми на Земле, но и они оставили меня. Я мог бы обижаться, кричать, что они меня бросили, но... каждая их смерть была столь кошмарной, что язык не поворачивался заикаться об этом.

Сейчас я хотел встать и уйти, но события 47-го дня после приземления накрыли меня, лишая возможности вдохнуть полной грудью и набрать в легкие вонючего жженого воздуха. Это происходило периодически, просто, чтобы я не расслаблялся. Зато это помогало мне помнить, что я не всегда был здесь один. Что, может быть, придет кто-нибудь еще.

У меня тогда оставалась вода. Полфляги, которую я растягивал уже вторую неделю. Смачивал губы, держал во рту, пока слюна не начинала казаться сладкой, потом глотал. Су Ли тоже еще держалась, она нашла свою флягу на дне рюкзака на десятый день и с тех пор пила меньше всех. Остальные… у остальных вода кончалась со скоростью сверхзвуковой космической капсулы.

И Риту это настигло раньше всех. Всего сорок семь дней она сумела выживать на планете, где кроме нас не было никакой жизни.

Она была маленькой, светловолосой, с острым лицом и руками, которые всегда казались слишком тонкими даже для нее. В Рое она работала в гидропонике, возилась с ростками, которые никогда не видели солнца. Она рассказывала, что у нее были самые точные пальцы на всем секторе. Я не знал, что это значит, но она смеялась, когда говорила об этом, и я запомнил ее смех. Такой высокий, быстрый, похожий на перезвон колокольчиков.

На Земле ее смех пропал где-то на пятнадцатый день.

Сначала она просто стала тише. Сидела на своей койке, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Потом перестала выходить на поверхность с остальными и говорила, что нет сил. Мы не спорили. На поверхности делать все равно было нечего, мы уже перестали верить, что капсулы вернутся.

Потом она начала просить воду.

— Рита, — тихо, со стыдом, молил ее Шон. — Ты ведь понимаешь, что мы поделили запасы поровну?

— Но у меня больше нет, — шептала она, заставляя нас всех чувствовать себя какими-то ублюдками.

Шон проверял ее флягу. Там было пусто. И мы не могли просто позволить ей медленно умирать у нас на глазах. Так что все по кругу делились с ней, понимая, что роем сами яму, в которую и ляжем. Сначала Марк, потом Шон, Рома. Потом я. Мы таяли, как шоколад, который по праздникам нам выдавали в Рое.

На сорок пятый день Рита перестала вставать.

Я помню, как сидел рядом с ней, держал ее руку и она была горячей, сухой, кожа шелушилась. Глаза ввалились, губы потрескались до крови. Она смотрела на меня и что-то шептала, но я не разбирал слов. Казалось, она говорит сама с собой.

— Ритуль, — позвал я, уже просто не зная, чем могу ей помочь. — Ты меня слышишь?

Она моргнула. Медленно, тяжело, будто веки весили тонну.

— Там была вода, — сказала она. — Внизу. Я слышала.

— Что?

— Вода... она течет. Я слышу ее по ночам...

Я посмотрел на Шона. Он покачал головой, прекрасно зная, что внизу, под бункером, ничего не текло. Мы проверяли, надеясь найти нечто похожее на проход куда-нибудь, ну или грунтовые воды. Что уж там, даже сам грунт неплохо было бы обнаружить. Нашли пару спусков вниз, но там ничего интересного, в основном, пустая территория, лишенная удобств.

— Ты слышишь? — повторила она, и в ее голосе появилось что-то детское, испуганное. — Она там. Я знаю.

— Хорошо, — ничего не было хорошо уже очень давно. — Я схожу. Проверю.

Я не пошел. Я боялся оставить ее одну. Я боялся, что вернусь, а ее уже не будет. И еще я боялся, что внизу ничего нет, и тогда она умрет с этой последней надеждой, которую я у нее заберу.

На сорок шестой день она перестала шептать.

Лежала тихо, с открытыми глазами, и дышала так редко, что я проверял, жива ли она. Пальцем у горла, как учили в Рое искать пульс. Он был, слабый, едва различимый, но был.

В тот день Марк сказал, что мы должны что-то решить.

— Если мы не найдем воду в ближайшие дни, — сказал он, глядя на неподвижную Риту, — следующим буду я. Потом ты. Потом Шон. Су Ли держится дольше всех, но и она не вечна. Что там у Киры и Ромы я вообще боюсь представить.

— Заткнись, — только и смог выдавить из себя я. Марк... был человеком дела, но сейчас это не могло бы нам помочь. Да ничего не могло.

— Я просто говорю факты.

— Факты — это то, что она еще жива. А ты сидишь и рассуждаешь, кто следующий.

Марк замолчал. Он был прав, но я не хотел тогда слышать правду, никто не хотел. Мне была нужна надежда, что все еще можно исправить, что мы не умрем здесь, как… как погибли все жившие здесь люди.

Ночью я не спал. Сидел рядом с Ритой, сжимая в руке свою флягу, а в кресле спала Су Ли. У меня в запасе было еще на два глотка и я знал, что должен отдать их Рите. Знал, что это не спасет ее, но оттянет конец. Но я не мог., прекрасно понимая, что это глупость. Ведь... если я отдам эти глотки, у меня не останется ничего, а я еще не был готов умирать.

Я ненавидел себя за это. Все мы ненавидели сами себя, зная, что именно в такие моменты оголяется человеческая натура. Именно на острие ножа видно, кто кем является и чье нутро здорово подгнило.

На сорок седьмой день я проснулся от звука.

Рита металась по койке. Глаза открыты, но не видят, руки хватают воздух, ноги дергаются, будто она пытается бежать. Я подскочил, схватил ее за плечи, но она была сильнее в этой агонии, в этом последнем рывке тела, которое отказывалось сдаваться, она была сильнее меня.

— Вода, — хрипела она, оцарапывая меня костлявыми пальцами с содранными до мяса ногтями. — Вода, дайте воды, пожалуйста, я прошу, я все отдам, я все сделаю, только воду, пожалуйста, пожалуйста!..

Я смотрел на нее и не мог двинуться. Шон подбежал, пытался удержать, но она вырывалась, царапала его руки, билась головой о койку.

— Где вода?! — кричала она, изгибаясь. — Вы спрятали! Вы пьете без меня! Я знаю, я знаю, я видела, у тебя есть, у тебя есть вода!

Она смотрела на меня, прямо в глаза, и в этом взгляде не было узнавания, только животный ужас и жажда, такая огромная, что она заполнила все, что когда-то было Ритой.

— Ритуль, — осипшим голосом прошептал я, отшатываясь. По телу бежали мурашки осознания, ведь в носу уже зачесалось от вони подступающей смерти. — Ритуль, посмотри на меня. Это Миша.

Она замерла на секунду. Моргнула.

— Воды, — почти беззвучно прошептала она одними потрескавшимися губами. — Пожалуйста.

Я взял свою флягу, будто позабыв обо всем на свете, открутил крышку и поднес к ее губам.

— Не надо, — Шон перехватил мою руку, пытаясь вразумить. Его небесно-голубые глаза сверкнули страхом. — Если ты отдашь ей, у тебя не останется. Ты готов умереть вместо нее?

— Но она умирает прямо сейчас... — едва сумел проговорить я, почти не шелохнувшись. — У меня есть время, а у нее нет.

— Она все равно умрет, — друг покачал головой, оставляя пальцами следы на моей коже. — Этого глотка хватит на минуту.

Я знал, что он прав, но не мог смотреть, как она задыхается без воды. Я наклонил флягу и почти тягучая капля упала ей на губы, и Рита дернулась, как от удара током, вцепилась зубами в край фляги и вырвала ее у меня из рук.

Стыдливо опустив глаза, я не сопротивлялся.

Она выпила все, осушив мои последние два глотка. Я смотрел, как движется ее горло, как по подбородку течет вода, смешиваясь с кровью из треснувших губ. Она выпила и откинулась на койку, тяжело дыша, прижимая пустую флягу к груди.

— Спасибо, — просипела она, тут же изнеможенно закрыв глаза.

Я сидел рядом, смотрел на ее лицо, которое на секунду стало спокойным. Она не умерла сразу, нет, дышала ровно, тихо, будто спала. Мы все ждали, что же будет дальше, помогла ли моя жертва? Не делали ставок и не пытались проверить, просто... стояли тенями по углам и смотрели на нее.

Через час Рита перестала дышать.

Я не плакал, ведь вообще редко привык показывать эмоции. Я просто сидел, сжимая пустую флягу, и смотрел на ее руки, такие тонкие, белые, с длинными пальцами, которые когда-то умели растить зелень там, где никто не верил, что что-то вырастет.

Внутри не осталось той надежды, что слепо жила там со дня улета тех четверых, бросивших нас тут. И я встал и вышел из бункера.

Солнце стояло в зените, жара ударила в лицо, но я не чувствовал. Я шел по мусору, не разбирая дороги, переступал через груды пластика и стекла, спотыкался, поднимался, шел дальше. Я не знал, куда иду. Я просто не мог оставаться там, где она лежала.

Я шел, пока не упал на колени перед какой-то грудой, чувствуя, как все тело раскаляется нещадным жаром. Мне хотелось выть, как волку из сказок, ведь тогда впервые я понял, что нас всех ждет такой же конец. Что мы все последуем за Ритой, совершенно беспомощные. И тогда я увидел ее.

Банка. Алюминиевая, мятая, наполовину засыпанная песком. Красная этикетка выцвела до розового, но я узнал — это была газировка. Та самая, которую пили на Земле до того, как все полетело к черту. Я схватил банку, перевернул.

На дне что-то плеснулось.

Я тряс ее, слушал, как внутри шлепает жидкость. Может, глоток. Может, два. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как эта банка оказалась здесь, но внутри что-то было. Я не стал пробовать, чтобы не тратить время, ведь любая жидкость лучше, чем ничего. И, может быть, Рита не успела умереть, может нам показалось?

Дыша этой фантазией, я бежал обратно в бункер, сжимая банку в руке, спотыкаясь, падая, вставая, снова неустанно перебирая ногами. Я думал: она еще жива, я успею, она выпьет этот глоток и, может быть, это вытянет ее еще на день, на два, на три, а там что-то придумается, там будет вода, я найду воду, я обязательно найду.

Едва не расшибившись о тяжелую дверь, я влетел в бункер.

Шон сидел на корточках рядом с ее койкой, Марк стоял у стены, отвернувшись. Су Ли сжимала в руке свой нож, смотрела на меня, и я понял все до того, как раздался голос.

— Она ушла, друг, — сказал Шон так тихо и печально, что я не мог этого отрицать и дальше.

Я остановился. Банка выпала из руки, покатилась по полу, звеня. Я смотрел на Риту, на то, как она лежала на спине: глаза закрыты, руки сложены на груди, и наконец ее лицо стало спокойным. Не мучительным, не искаженным жаждой. Просто спокойным.

На подкашивающихся ногах я сел на пол рядом с банкой. Поднял ее и открыл.

Внутри была жидкость, кошмарно мутная, пахнущая металлом, с какими-то хлопьями. Но я все равно поднес ее к губам и выпил, морщась от того как горько, кисло и противно. Но я выпил все до капли.

Шон не стал больше ничего говорить.

— Мы должны ее похоронить, — пригладив рыжие когда-то волосы, просипел Марк. — Не оставлять же здесь.

— Где? — спросил я почти беззвучно, у меня не было сил даже на разговоры. — Кругом мусор.

— Мы найдем место, — поднявшись на шатающихся ногах, заверил Шон.

И мы нашли.

В ста метрах от бункера, там, где мусор был не таким глубоким, мы нашли место с грудой мягкого пыльного мусора, уже ставшего похожим на песок. Мы копали весь остаток дня: лопатами, железками, руками. Солнце пекло, пот заливал глаза, пальцы сдирались в кровь, но мы копали. Яма была маленькой, просто потому, что и Рита была маленькой.

Мы завернули ее в простыню, которую нашли в бункере. Чистую, сухую, единственную. Я держал ее за плечи, Шон за ноги, мы спустили ее в яму. Она была легкой: за сорок семь дней прекрасная молодая женщина превратилась в ничто.

Я стоял на краю, смотрел на ее лицо, на светлые волосы, прилипшие к вискам, на руки, сложенные на груди. И не мог ничего сказать. Шон встал рядом, Марк отошел в сторону, остальные стояли чуть поодаль, не подходя ближе. Кира плакала, она вообще часто плакала здесь.

— Рита любила зелень, — только и сумел тогда выдавить из себя я. — В Рое она говорила, что мечтает увидеть настоящий лес. Не гидропонные стебли, а лес. С деревьями, с травой. Поэтому и решила полететь сюда… Где увидела лишь горы треклятого мусора.

Я замолчал, Шон, отряхнувшись от налипшей грязи, положил руку мне на плечо.

— Может когда-нибудь здесь и будет снова расти лес, — сказал он, пока на его лице играли тени садящегося за горизонт солнца. — И её тело станет ему пищей.

Я кивнул, хотя давно уже перестал верить, что здесь возможно что-то вернуть. Исследователи из Роя не нашли ничего. Ни единого живого клочка земли. Только мусор, смерть, только конец.

Шон взял лопату и начал засыпать яму. Я смотрел, как песок и мусор скрывают ее лицо, как исчезают волосы, руки, простыня. Когда яма заполнилась, я нашел большой кусок бетона и поставил его там, где находилась голова Риты.

У меня не было чем писать, хоть я и надеялся найти в мусоре что-нибудь подходящее. Пришлось выцарапать ножом: «Рита. 47 дней на Земле».

Мы вернулись в бункер. Я лег на свою койку, уставился в потолок. Браслет отсчитывал время до заката. У меня не было воды, и я не знал, что мне делать дальше. Искать? Или выйти ночью в бурю, чтобы товарищам по несчастью не пришлось также убиваться над моим телом?

Шон сидел в углу, смотрел на пустую койку Риты.

— Мы должны остановить это, — сказал он, сцепив костлявые руки в замок. — Иначе мы все последуем за ней.

Повисла согласная тишина. Мы прекрасно понимали, что он прав, но так и не знали, что сделать, чтобы выжить в месте, где сама жизнь просто невозможна.

И мы не смогли. Сейчас я прекрасно мог оглянуться назад и оценить все то, что мы сумели сделать ради выживания. Что случилось с каждым из них и… как остался я. Мне до одури хотелось моргнуть и оказаться в самом начале. Я не знаю, что изменил бы.

Не полетел на Землю? Требовал гарантий? Или… с первого дня бросил все силы на поиски воды?

Теперь это было все равно неважно.

Я надел высокие сапоги, твердые перчатки и шляпу с широкими полями: солнце всегда стремилось испепелить чувствительную человеческую кожу.

Дверь за спиной захлопнулась, и мир превратился в печь. Солнце только взошло, но воздух уже дрожал над грудой мусора, расплавляя горизонт. Я зажмурился, даже сквозь веки этот свет резал глазам. За два года я так и не привык.

Я стоял на пороге, вдыхая. Это нельзя было назвать дыханием, нет. Я просто втягивал в себя раскаленный воздух, и он обжигал горло, нос, легкие. Пахло химией, гнилью и пылью. Пыль была везде, она покрывала кожу, забивалась в глаза, скрипела на зубах. Я выплюнул комок слизи с черной крупой, вытер губы тыльной стороной перчатки.

Передо мной была Москва.

Ветер подул с востока, и я отвернулся, прикрывая лицо рукой. Он нес с собой мельчайшие соринки, то, что когда-то было всем. Бутылки, пакеты, пленка — все это столетиями перемалывалось солнцем и ветром, превращаясь в ядовитую пыль. Она оседала на кожу, проникала под одежду, въедалась в волосы. Я уже не помнил, каково это — выдохнуть и не почувствовать на языке вкус пластика.

Нужно было отойти, ведь ветер нес только боль, но… Я остался стоять, вглядываясь в горизонт.

Ничего. Только мусор. Бесконечный, однообразный, серо-бурый.

Птиц не было, насекомых не было, как и животных. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Иногда ветер приносил звук осыпающегося мусора, что-то падало где-то далеко, и эхо катилось по пустынным проходам, затихая через несколько секунд.

Я посмотрел на браслет. Тот отсчитывал время до следующего заката, у меня было десять часов, чтобы успеть вернуться. Десять часов, чтобы пройти по этой мертвой земле, найти что-то полезное и не сдохнуть от жары.

Ждать было нечего и я двинулся вниз по склону мусорной горы, оставляя за собой следы, которые через час заметет ветром. Я не оглядывался на бункер, я смотрел только вперед, туда, где среди серой бесконечности маячил силуэт красной башни. Может быть, сегодня мне повезет. Может быть, я найду там то, что искал все эти дни.

А может, просто доживу до вечера…

Мне будет достаточно отыскать контейнер с остатками в нем продовольствия и что-то с водой. Тогда я смогу хоть немного успокоиться и расслабиться, перестав бежать, будто за мной гонится Смерть. Хотя, по сути, так оно и было. Я не исключал того, что погибну, как и все остальные. Может быть, я даже ждал этого.

Но пока этот мой час еще не пришел и я могу немного побороться.

Мусор хрустел под ногами, как и каждый божий день. И я все также шел, будто ведомый чьими-то руками. Пот стекал по лицу, расходуя так необходимую влагу.

Но я знал, что обязательно что-нибудь найду. И это помогало двигаться дальше.

Глава 3

Я шел уже пять часов.

Солнце перевалило зенит и теперь медленно сползало к западу, но жара не спадала. Воздух был таким плотным, что я вдыхал его, как будто глотал кипяток. Каждый шаг давался с трудом: ноги утопали в сыпучем мусоре, подошвы скользили по спрессованному пластику, ботинки разваливались, и я чувствовал, как острые края стекла и жести прорезают подметки.

Я остановился, выпрямился, огляделся.

Вокруг был только мусор.

Не просто кучи, не просто свалки, а настоящий океан, подрагивающий в мареве от жара. Это по истине океан: бесконечный, серо-бурый, уходящий за горизонт. Я стоял на вершине очередного холма из спрессованных отходов, и куда бы я ни посмотрел, везде было одно и то же. Пластик, стекло, ржавый металл, битый бетон. Ни одного здания, ни одной трубы, ни одного ориентира. Только волны мусора, застывшие в полуденном мареве.

Я смотрел и не мог оторваться. Мысли крутились в голове, как та самая пыль, что забивалась в глаза. Как я мог так далеко уйти? Я же пометил путь, оставлял знаки на самых высоких кучах, запоминал направление по солнцу. Но сейчас солнце было прямо над головой, тени не отбрасывало, и я не понимал, где восток, где запад, где мой бункер.

Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и горло обожгло мерзкой вонью. Я открыл их снова, но ничего не изменилось.

Ни-че-го.

Я прошел уже столько, что ноги гудели, спина ныла, руки были исцарапаны до крови. Я перерыл десятки завалов, заглянул в каждую щель, куда мог пролезть. Ничего полезного. Ни воды, ни еды, ни инструментов. Только то, что не могло пригодиться даже самому отчаянному выживальщику. Битое стекло, гнилые тряпки, ржавые банки, пластик, который рассыпался в пальцах.

Я не нашел ничего.

Я опустился на колени, чувствуя, как острые обломки впиваются в кожу сквозь штаны. Сел на груду мусора, свесил голову. Пот капал с носа, с подбородка, с кончиков волос. Я смотрел на свои руки.

На левой, чуть выше браслета, расползалось черное пятно.

Я заметил его три дня назад. Сначала маленькое, размером с ноготь. Теперь оно выросло, кожа вокруг стала серой, сухой, будто мертвой. Я трогал его, но оно не болело. Оно вообще ничего не чувствовало, и это было страшнее любой боли. Я знал, что это. Заражение. Кожа гниет заживо, потому что я слишком долго здесь. Потому что воздух, вода, пыль, да все здесь медленно убивает. Браслет предупреждал: восемь суток. Я пробыл уже восемьсот.

Я смотрел на пятно, и отвращение поднималось откуда-то изнутри, перехватывало горло. Я хотел содрать эту кожу, вырвать, отрезать, но понимал, что это не поможет. Оно уже внутри. Оно растет.

Утерев пот, я поднялся. Ноги дрожали, и я сделал шаг в ту сторону, где, как мне казалось, должен быть бункер. Потом еще один. Потом споткнулся.

Мусор под ногами провалился.

Я не успел среагировать, и земля (если это можно было назвать землей) ушла из-под ног, и я полетел вниз, раздирая руки о края какой-то странной ямы, скрытой под тонким слоем пластиковой крошки. Я ударился спиной, потом боком, потом головой. Что-то хрустнуло, и острая боль пронзила левую руку, заставив закричать.

Сипя, я лежал на спине, пытаясь отдышаться. Вокруг было темно, только сверху, где-то далеко, светился размытый круг, вход в эту яму. Глубоко. Метра три, может, четыре. Стены были неровными, из спрессованного мусора торчали куски арматуры, обрывки ткани, осколки пластика.

Я попробовал пошевелить левой рукой и зашипел от боли. Кисть висела неестественно, пальцы не слушались. Вывих. Или перелом. Я не знал. Я прижал руку к груди и сел, оглядываясь.

Яма была не просто ямой. Это был провал в старый слой, в то, что лежало под верхними наростами мусора. Воздух здесь был другим, тяжелым, спертым, но не таким горячим. Я глубоко вдохнул и закашлялся, пахло плесенью, ржавчиной и чем-то сладковатым, от чего к горлу подступила тошнота.

Отряхнув с себя мусор целой рукой, я поднял голову. Стены ямы уходили вверх почти отвесно, зацепиться было не за что. Я попытался встать, но нога соскользнула, и я снова упал, ударившись больной рукой. Темнота перед глазами сгустилась, я закусил губу, чтобы не заорать.

Так я и сидел на дне, прижимая руку к груди, и смотрел на этот узкий круг света вверху. До заката оставалось часа четыре. Если я не выберусь, то останусь здесь. Ночью придут бури, и эта яма станет моей могилой.

Я перевел взгляд на то, что меня окружало.

В углу, наполовину засыпанная мусором, стояла машина.

Я не сразу понял, что это она. Слишком старая, слишком убитая временем. Когда-то она была, наверное, черной, но сейчас краска облупилась, металл покрылся слоем ржавчины, колеса сплющились и превратились в труху. Но стекла были целы. Я смотрел на них и не верил своим глазам. Сквозь слой пыли и грязи они блестели, отражая слабый свет сверху.

Собравшись с силами, я поднялся, опираясь на здоровую руку, и пошел к машине. Каждый шаг давался с трудом: я увязал в каком-то липком месиве, ноги проваливались между кусками пластика и битого стекла. Я добрался до водительской двери, дернул ручку. Она не поддалась. Я дернул сильнее и с третьего раза дверь открылась с протяжным скрипом, и из салона пахнуло застоявшимся, спертым воздухом.

Водительское сиденье было пусто. Я заглянул внутрь.

На полу, в ногах, валялись какие-то тряпки, рассыпавшиеся в труху при первом же прикосновении. В бардачке я нашел документы, бумагу, которая превратилась в серые хлопья. Я отбросил их.

Потом я увидел бутылку.

Она стояла в подстаканнике между сиденьями. Стеклянная, с металлической крышкой. Прозрачная, чистая, будто ее поставили туда вчера. Я протянул руку, взял. Крышка не поддавалась, прикипела за полтора века. Я дернул сильнее, и она открылась с резким хлопком.

Внутри была вода.

Я смотрел на нее, не веря. Прозрачная, без осадка, без мути. Я поднес бутылку к носу, понимая, что оттуда ничем не пахло. Я сделал маленький глоток. Вода была теплой, с легким привкусом металла, но это была вода. Настоящая, черт ее подери. Я сделал еще глоток, потом еще. Остановился. Нельзя было пить все сразу, иначе желудок скрутит. Я закрыл бутылку, сунул за пазуху.

И только тогда я перевел взгляд на пассажирское сиденье.

Там, откинувшись на спинку, сидел скелет.

Я вздрогнул, хотя должен был ожидать. Человек — мужчина, судя по остаткам одежды — сидел прямо, руки сложены на коленях, череп чуть склонен набок, будто он спал. Одежда истлела почти полностью, остались только какие-то лохмотья и ремень. На костях не было уже ни мяса, ни сухожилий, только серая, выбеленная временем кость.

Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он сидел здесь полтора века. Ждал, наверное. Или прятался. А может, просто заехал сюда, в этот тупик, и не смог выбраться. Мусор сомкнулся над ним, похоронил заживо. А он сидел и ждал, пока вода в бутылке не кончится. Или пока не кончится он сам.

Я отвел глаза и вдруг увидел радио.

Оно стояло на заднем сиденье, пристегнутое ремнем безопасности. Большой, тяжелый ящик с ручкой и металлической сеткой динамика. Я перегнулся через спинку, потянулся к нему здоровой рукой. Ремень поддался не сразу, за года он заржавел, задубел, но я расстегнул его и вытащил радио наружу.

Оно было целым.

Корпус покрылся пылью, но не проржавел. Ручки крутились с усилием, но крутились. Сзади, в отсеке, я нашел аккумулятор — большой, тяжелый, запаянный в металл. Я потряс его и внутри что-то булькало. Жидкий. Значит, не высох.

Я прижал радио к груди и поднял голову. Свет сверху стал оранжевым — солнце садилось. У меня был час, может, два, чтобы выбраться отсюда. Я посмотрел на скелет. На его череп, склоненный набок, на пустые глазницы, смотрящие в никуда.

— Ну, не хворай, — махнул ему я рукой, хлопая дверью.

Уже чуть бодрее, я повернулся к стене ямы, прижимая одной рукой находки, и начал карабкаться наверх. Кисть болела, радио тянуло вниз, но я уже был просто окрылен шансом с кем-то связаться. Одно дело старые дряхлые рации, а тут...

Я не знал, как я выбрался.

Руки скользили по спрессованному мусору, ноги увязали в какой-то трухе, пальцы сдирали в кровь, пытаясь найти хоть какую-то опору. Левая кисть висела плетью, каждый раз, когда я нечаянно опирался на нее, перед глазами вспыхивали белые круги, и я едва не терял сознание. Радио я примотал к спине ремнем, который содрал с сиденья, и теперь тяжелый ящик бился между лопаток, тянул вниз, мешал дышать. Бутылка с водой, засунутая за пазуху, холодила грудь.

Я лез, срывался, лез снова. Острые края пластика врезались в ладони, какой-то прут арматуры пропорол штанину, распорол кожу на голени, но я не чувствовал боли, только животный страх застрять здесь, когда солнце уже уползало за горизонт.

Последний рывок. Я ухватился за край ямы здоровой рукой, подтянулся, перевалился через край и упал лицом в мусор. Лежал, тяжело дыша, чувствуя, как песок и пластиковая крошка набиваются в рот, в нос, в уши. Я снова выплюнул комок черной слизи, перевернулся на спину.

Небо над головой было уже не привычно серым. Оно выцвело до бледно-оранжевого, по краям наливалось багровым. Солнце коснулось горизонта, и ветер, который до этого был просто теплым, вдруг стал жестким. Он дул с востока, неся с собой тучи песка и пыли. Мелкая фракция — то, что когда-то было чем-то человеческим — впивалась в лицо, забивалась под веки.

Я встал. Ноги не слушались, колени подгибались, но я встал. Браслет показывал, что до темноты оставалось меньше часа. В обычный день я бы уже сидел в бункере, запер дверь, включил генератор. Сегодня я был черт знает где, без ориентиров, с вывихнутой рукой и радио за спиной.

Но как и каждый проклятый раз, я пошел.

Не помню, как нашел дорогу. Наверное, ноги сами несли меня в ту сторону, откуда я пришел. Или я просто шел наугад, падая, поднимаясь, снова падая. Ветер крепчал с каждой минутой. Он завывал в пустотах между горами мусора, срывал с верхушек легкий пластик и швырял его в лицо. Я прикрывался здоровой рукой, щурился, но шел.

Когда я увидел титановую дверь бункера, небо уже почернело.

Я рванул к ней, но ветер ударил с новой силой, сбил с ног, и я покатился по склону мусорной горы, больно ударившись спиной. Радио врезалось между лопаток, я заорал от боли, но вскочил и побежал. Не знаю, как мне это удалось: я бежал, спотыкаясь, падая на четвереньки, вставал и снова бежал.

Дверь. Я навалился на нее плечом, она не поддалась. Я дернул ручку, заклинило. Ветер дул в спину, швырял в меня куски пластика, песок, какую-то мелкую дрянь, от которой хотелось кричать. Я дернул снова, и наконец чертова дверь открылась, и я ввалился внутрь, упал на пол, перекатился, нашарил рукой внутреннюю ручку.

Дверь захлопнулась с глухим металлическим стуком.

Я сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и слушал, как ветер воет снаружи. Где-то там, за титановой дверью, буря разрывала мусор, швыряла его в небо, перемешивала с песком и пылью. Здесь, внутри, было тихо. Только мой хриплый, рваный выдох и стук крови в висках.

Успокоившись, я отвязал радио, поставил его на пол. Стянул с себя куртку, разорвал рубашку, туго замотал левую кисть, пытаясь зафиксировать ее в одном положении. Пальцы распухли, не гнулись, кожа наливалась синим. Я закусил губу, затягивая узел зубами, и откинулся на стену.

Бутылка с водой выпала из-за пазухи, покатилась по полу. Я подобрал ее, поставил на стол. В свете единственной лампочки вода казалась жидким стеклом. Я смотрел на нее и не верил, что она у меня есть. Почти полная бутылка, полтора литра. Чистая, не остатки какой-то жидкой дряни в металических банках.

Я перевел взгляд на радио.

Оно стояло на полу, тяжелое, пыльное, с металлической сеткой динамика, в которую я мог разглядеть мембрану, совсем целую, не прорванную. Я подполз к нему, перевернул. Задняя крышка держалась на четырех винтах. Я нашел в куче хлама отвертку, которую притащил с поверхности месяц назад, и принялся откручивать.

Винты поддались с трудом. Ржавчина, грязь, полтора века небытия, но они поддались. Я снял крышку и увидел нутро.

Схема была сложнее, чем все, что я чинил в Рое. Провода, конденсаторы, резисторы, микросхемы, все это было покрыто слоем пыли, но не выглядело мертвым. Я дунул внутрь, и облако серой мути взметнулось в воздух, осело на лице, на руках. Я чихнул, протер глаза и начал разбираться.

Аккумулятор. Большой, герметичный, запаянный в металлический корпус. Я отсоединил его, проверил контакты, которые оказались чистыми, без окисления. Я потряс его и жидкость внутри снова забулькала. Я нашел в своем запасе два старых аккумулятора, которые выкопал из мусора на пятом месяце, разобрал их, достал клеммы и провода. Паяльника у меня не было, но была медная проволока и кусок канифоли, которую я выплавил из старого медицинского пластыря.

Дальше я паял, зубами. Серьезно. Зажимал проволоку в зубах, наматывал на контакты, капал расплавленной канифолью из нагретой над свечкой ложки. Пальцы не слушались, левая рука висела мертвым грузом, но я делал. Соединил аккумулятор с платой, закрепил изолентой, которую нашел в том же ящике, где лежали инструменты.

Включил.

Радио зашипело.

Я замер, не дыша. Шипение было ровным, белым, как снег, которого я никогда не видел. Я повернул ручку настройки и шум менял тональность, но голосов не было. Ничего. Только пустота эфира, молчащего полтора века.

Не проживи я в этом пекле два года, то, наверное, уже бы сдался. Но не теперь.

Я разобрал старый фонарь, достал из него медную антенну, тонкий, гибкий прут. Припаял ее к входному контуру. Сделал заземление из куска проволоки, прикрутил к трубе водоснабжения, которая торчала из стены. Повернул ручку громкости на максимум.

Шипение стало громче. В нем появились какие-то обертоны, что-то похожее на далекий свист, на треск статического электричества. Я крутил ручку медленно, миллиметр за миллиметром, вслушиваясь в каждый оттенок белого шума.

Ничего.

Я откинулся на стену, закрыл глаза. Кисть пульсировала тупой, тяжелой болью. В горле пересохло, губы потрескались до крови. Я взял бутылку, сделал глоток. Вода обожгла пищевод холодом, желудок скрутило, но я сдержал рвотный позыв.

Утерев рот, я снова взялся за ручку настройки.

Я крутил ее долго. Час, может, два. Рука онемела, я перестал чувствовать кончики пальцев. Шипение перетекало из одного тона в другой, иногда в нем прорезались какие-то ритмичные щелчки, но они пропадали так же быстро, как появлялись.

И вдруг — голос.

Я не понял сначала. Мне показалось, что это ветер за дверью, или кровь стучит в ушах, или просто мозг, уставший от тишины, начал додумывать звуки. Но я замер, задержал дыхание, вслушиваясь.

Голос был.

Тонкий, далекий, пробивающийся сквозь треск и шипение, как свет сквозь туман. Я не разбирал слов, только интонации, ритм, паузы. Кто-то говорил, я точно слышал человеческий голос!

Я вцепился в ручку настройки здоровой рукой, начал крутить медленно-медленно, ловя ускользающую волну. Голос становился то громче, то тише, то пропадал совсем, растворяясь в шуме. Я вертел ручку туда-сюда, возвращался на миллиметр, снова уходил.

Голос вернулся.

Теперь я слышал его отчетливее. Мужской, спокойный, с металлическими нотками, такой же голос, как у диспетчеров в Рое. Он что-то передавал, перечислял цифры, называл координаты. Я не понимал языка, или понимал, но слова тонули в помехах, рассыпались на слоги, теряли смысл.

Я сидел, прижимаясь ухом к динамику, и ловил каждое колебание мембраны. Голос говорил минуту, может, две. Потом он начал удаляться, тонуть в шипении, и я крутил ручку, пытаясь удержать волну, но он уходил, как вода сквозь пальцы.

А потом пропал.

Я еще долго крутил настройку, возвращался на ту же отметку, где слышал голос, но там было только шипение. Белое, ровное, бесконечное. Я отложил отвертку, откинулся на стену и посмотрел на шкалу.

Волна была на отметке 27.4.

Я запомнил это число. Вдавил в память, как выцарапывал имена на стене. 27.4.

Я сидел, сжимая в здоровой руке бутылку с водой, и смотрел на радио. Оно молчало. Только лампочка над головой мерцала, отбрасывая тени на стены, на пустые койки, на выцарапанные имена.

Я думал о том, что это могло быть.

Станция Роя. Другая станция, не та, с которой я прилетел. Они продолжали миссии. Где-то там, в космосе, кто-то говорил сейчас на волне 27.4. Может, они высаживались в другом месте, не в Москве, а в другом городе, на другом континенте. Может, они вообще не знали, что мы здесь. Может, наш рейс списали как потерянный, а эти люди работают, не подозревая, что в Москве, под слоями мусора, кто-то их слушает.

Или это был не Рой.

Я не знал. Я знал только, что голос был. Что кто-то там, наверху или на другой стороне планеты, говорил, передавал данные, жил. Что я не один.

Я посмотрел на браслет. Он отсчитывал время до рассвета. Шесть часов. Я закрыл глаза и снова услышал этот голос, тонкий, далекий, пробивающийся сквозь полтора века тишины.

Завтра я снова включу радио. И буду слушать, пока не разберу слова.

А пока я сидел в бункере, прижимая к груди бутылку с водой, и смотрел на шкалу приемника. 27.4. Волна, которая соединяла меня с кем-то живым.