Пираты желтого пояса

Глава 1

Раф Карра проснулся от того, что его собственный кашель вытолкнул солёную воду из лёгких. Солнце не спрашивало разрешения — оно просто ворвалось сквозь щели в крыше рыбацкого сарая и расстелило на полу полосы, похожие на следы от плётки. Пахло тиной, старой древесиной, которая помнит ещё тех моряков, что утонули до того, как их внуки научились плавать. Где-то за стеной женщина ругалась на кого-то низким голосом, похожим на скрежет днища о риф. Раф поднялся, и каждый его позвонок издал звук, как у разбираемого стула.

Он не помнил, как оказался в этом сарае. Последнее, что хранила память — это палуба «Скользкой Улитки», шхуны контрабандистов, которая должна была доставить его на остров Трёх Костей. Потом был шквал — такой, что небо перевернулось вместе с морем, а море превратилось в кулак, который бьёт без передышки. Потом — темнота, вода во рту, и чьи-то руки, которые тащили его за воротник куртки.

На куртке теперь висела селёдка. Мелкая, но наглая.

Раф выплюнул соль, оглядел сарай. В углу лежали сети с дырами, которые никто не зашивал — просто завязывали узлами, как бинты на старых ранах. На крюке висела лампа без масла. На полу валялся сапог с подмёткой, отделившейся от хозяина, словно предатель. Всё здесь пахло бедностью, которая даже не пытается притворяться чем-то другим.

Дверь открылась с таким визгом, будто кто-то резал кошку тупым ножом.

Вошедший был стар, но не той старостью, что просит пощады. Его лицо напоминало кору дуба, в которую стреляли из рогатки раз сто — все морщины были разной глубины, и некоторые, казалось, уходили прямо к кости. Левый глаз смотрел чуть в сторону, как будто ему было лень заниматься тем же, чем правый.

— Очухался, — сказал старик. Голос у него был как галька в жестяной банке. — А я думал, ты уже на корм крабам. Хотя крабам и получше перепадало.

— Где я? — спросил Раф. Горло саднило, как будто он проглотил наждачную бумагу.

— В моём сарае. В моей рыбе. На моём острове, который ты, видимо, решил удобрить своей тушей. — Старик подошёл, пнул сапог, тот жалобно шлёпнулся в угол. — Остров называется Гнилой Зуб. И если ты думаешь, что название метафора, то ошибаешься. Здешняя вода вымывает из костей всё, кроме желания умереть поскорее.

Раф попытался встать. Ноги слушались, но с ленцой, как подростки, которых заставили мыть палубу. Пол под ним качнулся — или это всё ещё качалось море внутри него.

— Мне нужна лодка, — сказал он.

— Тебе нужен новый язык, — ответил старик без злобы. — Этот ты, похоже, где-то посеял вместе с вежливостью. Лодок нет. Лодки у нас жрут скаты. Деревянных скатов, которые живут в доках и питаются надеждами моряков. — Он хмыкнул, и этот звук напоминал треск сухой ветки. — Но ты можешь спросить у Слепого Бензо. Он даст тебе лодку. Правда, потом попросит что-нибудь взамен. Обычно — палец. Или воспоминание. Слепой Бензо коллекционирует чужие воспоминания, как девки — побрякушки.

Раф потёр шею. Под пальцами была шишка — подарок от шквала или от доски, которая решила познакомиться с его затылком.

— Где этот Бензо?

Старик указал пальцем, который был согнут в двух местах так, что напоминал молнию, застывшую в дереве.

— Иди к причалу. Там увидишь дом на курьих ногах. Нет, не метафора. Реальные куриные ноги. Здоровенные. Бензо считает, что так дом лучше чувствует землетрясения. Насчёт землетрясений не знаю, но от воров помогает — никто не хочет забираться в дом, который может в любой момент клюнуть.

Раф вышел из сарая. Снаружи остров выглядел как выброшенная на берег челюсть какого-то гигантского зверя — серые скалы, покрытые лишайником, похожим на запёкшуюся кровь. Деревья росли криво, как будто земля под ними всё время пыталась выскользнуть. Воздух пах одновременно рыбой, серой и чем-то сладковатым, что могло быть либо цветами, либо началом гниения.

Дорога к причалу была вымощена ракушками, которые хрустели под ногами, как сухие кости. Рафу показалось, что он идёт по кладбищу — каждое нажатие подошвы издавало звук, которого не должно быть у мёртвых вещей. Он насчитал сто сорок три хруста, пока не увидел причал.

Причал выглядел так, будто его строили пьяные плотники, а потом доделывали трезвые садисты. Доски торчали в разные стороны, некоторые были прибиты гвоздями, которые торчали шляпками вверх — специально, чтобы босые моряки танцевали. Вода у причала была чёрной, маслянистой, и на её поверхности плавали пузыри, которые не лопались по нескольку минут.

Дом на курьих ногах стоял в самом конце.

Ноги были настоящие. Три пары — две спереди, одна сзади. Лапы толщиной с руку взрослого мужчины, покрытые чешуёй, которая переливалась как рыбья чешуя, но была твёрдой на вид, как старый панцирь. Когти на лапах впивались в доски причала, и Раф заметил, что дерево вокруг них почернело — то ли от грязи, то ли от какого-то яда. Дом сверху был обычным — покосившиеся стены, окна без стёкол, затянутые рыбьими пузырями вместо плёнки. Дымоход изогнут так, что напоминал шею лебедя, которому свернули голову, но он не заметил.

— Заходи, — сказал голос изнутри. Голос был как струна, которую натянули слишком сильно, и она вот-вот лопнет. — Только сними ботинки. У меня ковёр из водорослей. Не хочу, чтобы ты принёс на подошвах вшей.

Раф снял. Носки оказались с дырками, и из одной выглядывал большой палец — синий, как утопленника.

Внутри дома было темно. Но темнота была не пустой — она пахла старыми картами, сушёными медузами и чем-то, что Раф опознал как страх. Чужой страх. Он висел в воздухе, как запах озона после грозы — невидимый, но осязаемый.

Слепой Бензо сидел в кресле, которое было выточено из цельного куска коралла. Глаза у него были закрыты, но не потому, что он их потерял — веки просто срослись, оставив тонкую розовую полоску, похожую на шрам. Лицо Бензо было как карта местности, где нанесли все реки, все горы, все дороги — морщины пересекались, накладывались друг на друга, и в некоторых углублениях, казалось, можно было утонуть.

— Раф Карра, — сказал Бензо. — Сын того, кто пытался плыть против прилива. Внук того, кто научил рыбу летать. И ты хочешь лодку.

— Откуда ты... — начал Раф.

— Я слепой, а не глухой. И не тупой. — Бензо усмехнулся, и его зубы оказались чёрными, как провалы в землю. — Твоя слава бежит впереди тебя. Бежит так быстро, что даже я её слышу. Ты тот парень, который украл у Морского Дракона его любимую ложку. Тот, кто переплыл Залив Плача на спине мёртвого кита. Тот, кто поспорил с виселицей и выиграл, потому что верёвка лопнула от отвращения к твоей шее.

Раф не стал уточнять, что ложку он не крал, а нашёл, кит умер сам по себе, а верёвка действительно лопнула, но потому что была гнилой. Иногда лучше, чтобы легенды оставались легендами.

— Мне нужна лодка, чтобы добраться до острова Трёх Костей, — сказал он. — Там меня ждёт команда.

— Ждёт? — Бензо приподнял сросшиеся веки — под ними ничего не было, кроме белой глазури, похожей на варёное яйцо. — Ты уверен, что они ещё ждут? Прошло три недели с тех пор, как «Скользкая Улитка» утонула. Твои друзья могли решить, что ты уже украшаешь собой чей-то риф в виде скелета с открытым ртом.

— Они ждут. — Раф сказал это так, будто сам факт его слов мог заставить вселенную подчиниться. — Дамир будет ждать, даже если ему придётся перебить всех морских пехотинцев на острове. Зиф уже, наверное, нарисовала карту острова сто раз и теперь рисует его заново, потому что ей кажется, что береговая линия сдвинулась на два дюйма. Глод изобрёл новый способ ловить рыбу, который работает через раз, но он в это верит. Флор...

— Повар Флор, — перебил Бензо. — Тот, кто ищет море, которое пахнет корицей. Да, я слышал о вашей шайке. Пираты Жёлтого пояса. Дурацкое название. Кто придумал?

— Я, — сказал Раф. — Потому что у всех нас есть один пояс на всех. Жёлтый. Мы завязали его узлом, и пока узел не развяжется, мы вместе.

— Сентиментальность, — скривился Бензо. — Хуже только морская болезнь. Ладно. Лодка у меня есть. Но ты должен за неё заплатить.

— У меня нет денег.

— Деньги? — Бензо засмеялся, и смех его был похож на треск льда под ногами. — Кому нужны деньги на Гнилом Зубе? Здесь даже свиньи отказываются от монет, потому что на них нет вкуса. Нет, Раф Карра. Я возьму не деньги.

Он протянул руку. Ладонь была как пергамент — жёлтая, исписанная линиями, которые не были венами. Это были слова. Кто-то вырезал на коже Бензо буквы — мелкие, как следы муравьёв, но Раф разглядел: имена, даты, названия кораблей.

— У тебя есть воспоминание, — сказал Бензо. — Я его чувствую. Оно торчит из тебя, как гвоздь из доски. Ты носишь его с собой каждый день, и оно тебе не нужно. Оно только мешает. Отдай его мне.

Раф замер. Он знал, о каком воспоминании говорит слепой. О том дне, когда море было спокойным, как стекло, и отец сказал: «Подожди здесь, я вернусь через час». А потом был взрыв. Крики. И красная вода, которая не смывалась с рук три дня.

— Нет, — сказал Раф. — Это моё.

— Твоё? — Бензо наклонил голову, и его шея хрустнула, как сухая ветка. — Это воспоминание ест тебя изнутри. Оно превратило тебя в человека, который боится тишины. Который не может спать, если рядом нет шума волн. Который видит лицо отца в каждой луже. Ты думаешь, что хранишь его, но это оно хранит тебя — в клетке.

— Всё равно нет.

Бензо вздохнул. Этот вздох был длинным, как путь от одного горизонта до другого.

— Тогда заплатишь иначе. На острове Трёх Костей есть человек. Он носит имя, которое никто не произносит вслух, потому что буквы этого имени похожи на зазубрины на лезвии. Он знает, где находится Таш.

Сердце Рафа сделало кульбит. Таш. Сокровище Короля Пиратов Диг Лу. То, ради чего он вообще стал пиратом. То, ради чего собрал команду. То, ради чего терпел вонь рыбацких сараев, плевки в спину и ночи, когда пустой желудок пел песни громче любого шанти.

— Ты приведешь этого человека ко мне, — продолжил Бензо. — Живым. С руками и ногами. И с языком — я люблю, когда мои гости могут говорить. Тогда я дам тебе не просто лодку. Я дам тебе карту. Карту, на которой нарисовано не то, где находится Таш, а то, как до него добраться, не сойдя с ума.

— Почему ты сам не пойдёшь за ним? — спросил Раф.

— Потому что, — Бензо улыбнулся, и его чёрные зубы сверкнули в полумраке, как камни на дне колодца, — я уже пытался. Два раза. Первый раз я потерял зрение. Второй — своё имя. Третьего раза я не переживу. А ты — молодой, глупый, и твоя смерть пока что ничего не стоит. Идеальный кандидат.

Раф посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от голода. Он не ел уже дня два, если не три. Желудок напоминал о себе тупой болью, похожей на удар молотка по ржавому гвоздю.

— Сначала лодка, — сказал он. — Я доплыву до Трёх Костей, заберу своего человека, привезу его сюда. Потом ты даёшь карту.

— Сначала ты даёшь слово, — возразил Бензо. — Не мореходу и не королю. Просто слово. И я поверю. Потому что ложь пахнет иначе, чем правда. А ты пахнешь... — он принюхался, и его ноздри раздулись, как жабры у вытащенной рыбы. — Ты пахнешь человеком, который уже один раз пообещал себе умереть, но забыл выполнить. Такие не врут. Им лень.

Лодка, которую Бензо отдал Рафу, была не лодкой в привычном смысле. Это был скелет. Деревянный каркас, обтянутый кожей какого-то морского зверя — шершавой, с рубцами от старых ран. Внутри — две банки (одна сломана, другая притворялась, что держится), кусок паруса, который больше походил на носовой платок гиганта, и вёсла. Вёсла были разные — одно длинное и тонкое, как палка для размешивания зелий, другое короткое, широкое, с вырезанной на лопасти надписью: «Если ты это читаешь, ты уже ошибся».

— Она не утонет, — сказал Бензо, когда Раф смотрел на это чудо кораблестроения с чувством, близким к ужасу. — По крайней мере, не сразу. У неё есть характер, так что не спорь с ней. Если она решит пойти налево, а ты направо — она перевернётся просто чтобы доказать, кто здесь главный.

— Ты шутишь.

— Я не шучю с тех пор, как моя тётя превратила моего попугая в суп. Попугай умел говорить три фразы на древнем языке, и суп получился восхитительным, но с тех пор я стал серьёзным. — Бензо сунул Рафу в руку мешочек. Там была вяленая рыба, кусок хлеба, похожий на подмётку, и маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Пей, когда станет совсем плохо. Но не больше глотка. Иначе увидишь такое, от чего захочешь вырвать себе глаза и подарить их мне — у меня хотя бы есть куда их вставить.

Раф сел в лодку. Дно было влажным, и под его весом кожа прогнулась, издав звук, похожий на вздох.

— Помни, — сказал Бензо, когда Раф отвязал верёвку. — Человек на Трёх Костях — он не прячется. Он ждёт. Не знаю, чего именно, но он ждёт. Возможно, тебя. Возможно, свою смерть. Возможно, просто ужин. Не доверяй ему. Не верь ни одному его слову. И если он предложит тебе сыграть в кости — откажись. Даже если ставкой будет Таш. Даже если ставкой будет твоя жизнь. Откажись.

— Почему?

— Потому что он никогда не проигрывает. И дело не в удаче. Просто он играет не по тем правилам, которые ты видишь. У него всегда есть кость, которой нет в твоём стакане.

Раф оттолкнулся от причала. Дом на курьих ногах проводил его скрипом — одна из лап почесала брюхо дома, и Рафу показалось, что здание довольно.

Море вокруг Гнилого Зуба было странным. Не злым — странным. Оно не качало лодку, а как будто разглядывало её. Волны подходили, касались борта кончиками, как пальцы слепца, и отступали, что-то прошептав. Вода была цвета старого серебра, и в ней не было видно рыбы — только иногда проплывали тени, слишком большие, чтобы быть рыбами, и слишком медленные, чтобы быть опасными. Или наоборот.

Раф поставил парус. Ветер был слабым, но упрямым — он дул не туда, куда нужно Рафу, а туда, куда хотел сам. Раф не спорил. Он помнил совет Бензо — не спорь с лодкой. Может, и с ветром тоже не стоит.

Он взял весло — длинное, тонкое — и начал грести. Весло входило в воду без звука, как нож в масло, но выходило с хлюпаньем, похожим на чавканье. Лодка двигалась медленно, но уверенно. Раф посмотрел на небо. Оно было чистым, если не считать одной тучи на севере. Туча была зелёной — такого Раф не видел никогда. Зелёный, как гнилое яблоко, с прожилками фиолетового.

— Не обращай внимания, — сказал он сам себе. — Это просто облако. Облака не падают.

Туча ответила. Не звуком — движением. Она начала опускаться.

Раф налёг на вёсла. Лодка ускорилась, но с явной неохотой — ей, кажется, нравилось смотреть на приближающуюся зелёную массу. Туча опускалась всё ниже, и теперь Раф видел, что это не туча. Это была стая. Медузы. Тысячи, десятки тысяч медуз размером с ладонь, но таких зелёных, что от них шёл свет — болезненный, пульсирующий, как сердцебиение больного зверя.

Медузы коснулись воды. И вода зашипела.

Раф вжал голову в плечи и закрыл лицо локтем. Капли воды, смешанной с чем-то едким, брызнули на его куртку. Ткань начала дымиться. Он откинул плащ — жалко, но жизнь дороже — и продолжил грести. Медузы падали вокруг, как гнилые фрукты с дерева, и каждая оставляла на воде маслянистый след, который светился ещё минуту, прежде чем погаснуть.

Одна медуза упала прямо в лодку. Раф пнул её веслом, и она лопнула, обдав его брызгами. Левый рукав рубашки прожгло насквозь. Кожа под ним покраснела, но не загорелась — просто стало больно, как будто кто-то приложил к ней раскалённую монету.

Лодка, к удивлению Рафа, не пострадала. Кожа, которой она была обтянута, покрылась пузырями, но не прорвалась. Больше того — она впитала яд медуз, как губка, и стала темнее, плотнее. Лодка кормилась.

— Ты странная, — сказал Раф лодке.

Лодка чуть накренилась — то ли соглашаясь, то ли обижаясь на «странная». Раф решил больше не комментировать.

Стая прошла за десять минут. Небо снова стало чистым, но теперь оно пахло озоном и чем-то кислым — как уксус, в котором замочили медяки. Рука у Рафа болела, но он не стал доставать пузырёк от Бензо — ещё не настолько плохо, чтобы видеть то, от чего хочется вырвать глаза.

Он плыл дальше. Вёсла работали в такт — один гребок, второй, третий. Лодка начала напевать. Не словами, конечно — скрипами. Каждый скрип был разной высоты, и вместе они складывались в мелодию, похожую на ту, что поют матери детям, когда думают, что никто не слышит.

Раф закрыл глаза и позволил лодке вести его.

Он проснулся от того, что лодка остановилась. Не замедлилась — именно остановилась, как будто упёрлась во что-то невидимое. Раф открыл глаза и увидел берег.

Остров Трёх Костей выглядел как три позвонка какого-то чудовищного существа, торчащие из воды. Каждый позвонок был размером с холм, покрытый растительностью, которая не была зелёной — она была серой, белой, цвета старой кости. Между позвонками — проливы с водой такого чёрного цвета, что казалось, будто смотришь в дыру в мире. Раф направил лодку в ближайший пролив, и стены из камня и корней сомкнулись над ним.

Здесь пахло не морем. Пахло сушей. Тяжёлой, старой сушей, которая помнит времена, когда воды ещё не было. Землёй, которая никому не принадлежала, потому что никто не хотел на неё ступать.

Лодка ткнулась в песок. Песок был чёрным и холодным, как зола. Раф вылез, оставив лодку на берегу — она не уплывёт, он был уверен. У неё было своё мнение на этот счёт.

Тропинка вверх, к ближайшей кости, была вымощена плитами, которые кто-то вырезал из рёбер — настоящих, китовых или каких-то других, Раф не стал вглядываться. На плитах были знаки. Не буквы — рисунки. Рыбы, корабли, люди с головами осьминогов. И один повторяющийся символ — круг, пересечённый двумя линиями, похожий на глаз, который смотрит сразу во все стороны и никуда конкретно.

Раф поднялся на вершину кости. Отсюда открывался вид на весь остров — три позвонка, соединённые мостами из зарослей, которые перекидывались через проливы, как пальцы, сжимающие что-то невидимое. Посередине, между второй и третьей костью, стоял дом. Не такой, как у Бензо. Обычный. С черепичной крышей, трубой, из которой шёл дым, и даже забором. За забором сохло бельё — рубашки, штаны, что-то, похожее на женскую юбку, хотя Раф не был уверен, что на острове есть женщины.

Он пошёл к дому. Песок под ногами хрустел, как тот, на Гнилом Зубе — Раф подумал, что все странные острова, видимо, покрыты костями. Когда он подошёл к калитке, дверь дома открылась сама.

На пороге стоял человек. Он был невысоким, с круглым лицом, на котором улыбка казалась слишком широкой для такого маленького рта. Одет в простую рубаху, подвёрнутые штаны и башмаки с пряжками, которые блестели, как два глаза. Волосы — соломенного цвета, редкие, и ветер шевелил их, как пальцы, перебирающие струны. Самое странное было в его руках. В одной он держал чашку с парящим чаем. В другой — кости. Игральные кости. Три штуки, чёрные, с белыми точками, которые, казалось, двигались.

— Раф Карра, — сказал человек. Его голос был мягким, как подушка, в которую кто-то спрятал бритву. — А я думал, ты придёшь раньше. Или позже. Время здесь такое — оно то ускоряется, то замедляется, как служанка, которая боится, что её уволят. Проходи, чай остывает. А остывший чай — это как невыполненное обещание: пить можно, но удовольствия никакого.

Раф перешагнул порог. Дом внутри был больше, чем снаружи — намного больше. Комната растягивалась в перспективу, которая не подчинялась законам геометрии. Стены были увешаны картами, но не морскими — картами того, что Раф не мог опознать. Лабиринты. Звёздные скопления. Схемы человеческих тел с органами, подписанными на незнакомом языке. В углу стояло чучело крокодила с человеческими зубами.

— Меня зовут... — начал человек.

— Не надо, — перебил Раф. — Бензо сказал, что твоё имя похоже на зазубрины на лезвии. Я не хочу порезаться.

Человек засмеялся. Смех его был как переливание воды из одного сосуда в другой — успокаивающий, но если задуматься — пугающий.

— Умный мальчик. Бензо всё ещё таскает за собой свой страх? Бедняга. Он мог бы быть великим, если бы не боялся своей тени. А ты? Ты чего боишься, Раф?

— Я ничего не боюсь, — соврал Раф.

— Хорошая ложь. У неё даже вкус есть — как у сахара, который растворили в солёной воде. Но ты пришёл не врать. Ты пришёл за мной. Зачем?

— Бензо хочет тебя видеть.

— Бензо всегда хочет меня видеть. Но он никогда не приходит сам. Присылает мальчиков. Девушек. Иногда птиц — одна птица была очень настойчива, я даже завёл её, но она сдохла от скуки. — Человек поставил чашку на стол, которого секунду назад не было. Стол был из красного дерева, с инкрустацией из слоновой кости, и на нём лежал кинжал с рукоятью в форме змеи. — Ты знаешь, почему Бензо хочет меня видеть?

— Он сказал, что ты знаешь, где Таш.

— Ах, Таш. — Человек взял кости, подбросил их. Они упали на стол. Три шестёрки. Человек даже не посмотрел. — Все ищут Таш. Но никто не знает, что Таш не место. Таш — это условие. Как здоровье. Или любовь. Ты не можешь найти здоровье, ты можешь только быть здоровым. Ты не можешь найти любовь, ты можешь только любить. Таш — это состояние, при котором вселенная перестаёт врать.

— Я не философ, — сказал Раф. — Я пират.

— Пират — это философ, у которого есть весло и нет времени на споры. — Человек поднял глаза. Они были обычными — серыми, с мелкой рябью, как вода в ветреный день. Но что-то в них было не так. Раф понял, что зрачки у человека не расширялись и не сужались. Они были застывшими, как у куклы. — Ладно. Я пойду с тобой. Но не потому, что ты меня позвал. И не потому, что Бензо меня ждёт. А потому что я давно не был на Гнилом Зубе. Там хорошо пахнет. Страхом и надеждой. Это мой любимый букет.

Человек встал, и Раф заметил, что он не касается пола. Между его башмаками и деревянными досками была тонкая, в палец, щель. Он парил. Или стоял на чём-то невидимом. Раф решил не спрашивать.

— Идём, — сказал человек. — Только захвачу свои кости. И чай. И кинжал. И, пожалуй, чучело крокодила — он привык к моему голосу, без меня заскучает.

Раф вышел из дома, и дом за его спиной вздохнул — всем зданием, как живое существо. Человек шёл следом, неся под мышкой чучело крокодила, и его башмаки по-прежнему не касались земли.

Когда они спустились к лодке, человек остановился.

— Твоя лодка, — сказал он. — Она помнит обиды. Это хорошо. Обиженные служат дольше верных.

Раф помог человеку сесть в лодку. Чучело крокодила устроили на корме, где оно смотрело пустыми глазами на горизонт. Раф оттолкнулся от чёрного песка, и лодка послушно развернулась к морю.

Обратный путь был тихим. Человек не говорил ни слова, только перекатывал кости в ладони, и их стук был похож на сердцебиение — ровный, гипнотический. Раф грёб. Вёсла скрипели.

Гнилой Зуб встретил их тем же запахом — рыба, сера, сладкая гниль. Но теперь к этому букету добавилось что-то новое. Дым. Не тот, что от трубы, а тяжёлый, маслянистый, похожий на тот, что поднимается от сырых дров, когда их пытаются зажечь в дождь. Раф нахмурился. Такой дым означал одно: на острове жгли не дерево. Жгли ткань. Или кожу. Или что-то, что не хотело гореть, но его заставляли.

Человек с костями — Раф так и не узнал его имени — сидел на корме рядом с чучелом крокодила и улыбался. Улыбка его не изменилась, но в ней появился оттенок, которого раньше не было. Любопытство. Голодное, острое, как лезвие, которое только что наточили.

— Что-то случилось, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — На острове кто-то злится. Я чувствую злость кончиками пальцев. Она вибрирует в воздухе, как струна, на которой играют смычком из наждака.

Лодка ткнулась в причал. Дом на курьих ногах стоял на месте, но одна из его лап была поджата — как у собаки, которая готовится к прыжку. Или к бегству. Раф вылез первый, протянул руку человеку. Тот проигнорировал руку, шагнул на доски причала, и его башмаки наконец коснулись твёрдой поверхности — но только на секунду. Потом он снова приподнялся на палец, как будто земля была слишком грязной, чтобы на неё наступать.

— Бензо! — крикнул Раф. — Я привёл твоего гостя!

Ответа не было. Дверь дома была открыта, но не распахнута — приоткрыта, как веко спящего человека, который слышит шум, но не хочет просыпаться. Изнутри пахло не старыми картами и сушёными медузами. Пахло кровью. Свежей, ещё тёплой, с металлическим оттенком, который всегда застревает в носу и не выветривается даже после трёх часов на ветру.

Раф достал кинжал. Не тот, что видел на столе у человека — свой, старый, с рукоятью, обмотанной верёвкой, которая впитала столько пота, что стала чёрной, как уголь. Лезвие было зазубренным не от времени — Раф сам сделал эти зазубрины, потому что гладкий клинок казался ему слишком честным для мира, где честность умирает первой.

Он вошёл внутрь.

Бензо сидел в своём кресле из коралла. Сидел прямо, руки на подлокотниках, голова чуть наклонена вправо — как будто он слушал что-то, что никто больше не слышал. Его сросшиеся веки были открыты. Под ними не было белой глазури, которую Раф видел в прошлый раз. Там были глаза. Настоящие, живые, голубые, как вода в проруби. Но они смотрели не на Рафа. Они смотрели в потолок, и в их взгляде не было ничего — ни мысли, ни чувства, ни даже той пустоты, которая бывает у мёртвых. Это был взгляд предмета. Вещи. Кресла, например.

На груди Бензо лежала игральная кость. Одна. Чёрная, с белыми точками, которые складывались в пятёрку.

— Он мёртв, — сказал Раф. Голос его прозвучал глухо, как удар по сырому дереву.

— Мёртв? — Человек с костями вошёл следом, поставил чучело крокодила у порога, подошёл к креслу. Он наклонился, заглянул в голубые глаза Бензо, понюхал воздух у его губ. — Нет. Не мёртв. Это хуже, чем мёртв. У него забрали память. Все воспоминания. До единого. Он теперь как новый лист бумаги — чистый, белый, и любой может написать на нём что угодно.

Раф подошёл ближе. Бензо дышал. Еле слышно, с перерывом в несколько секунд, но дышал. Его пальцы шевелились — автоматически, как лапки насекомого, которое ещё не поняло, что его оторвали от тела.

— Кто это сделал? — спросил Раф.

Человек взял кость с груди Бензо, поднёс к глазам. Точки на ней не были точками. Это были крошечные отверстия — в них кто-то вставил иглы, вытащил, и остались дырочки, такие маленькие, что их можно было разглядеть только если знать, куда смотреть.

— Это моя кость, — сказал человек спокойно, как о погоде. — Я её потерял три года назад. Или четыре. Время, знаешь ли. Или не потерял — её украли. Украли, чтобы сделать ключ. Или отмычку. Видишь эти дырочки? Это не точки. Это карта. Карта того, где находится Таш. Бензо хотел её найти. Кто-то другой тоже захотел. И этот кто-то пришёл раньше тебя.

— Бензо сказал, что ты знаешь, где Таш.

— Бензо много чего говорил. Он был болтлив, как колокольчик на шее кота — звенит, а зачем, никто не помнит. — Человек сунул кость в карман. — Я знаю не где. Я знаю как. Но теперь, когда Бензо пуст, я не могу ему помочь. Он хотел карту. Карта была в нём. В его воспоминаниях. Он спрятал её так глубоко, что даже я не мог её достать без его разрешения. А теперь она уплыла. Как вода сквозь пальцы.

— Её можно вернуть?

— Можно. Если найти того, кто забрал воспоминания. Он их не выбросил — такие вещи не выбрасывают. Он их хранит. В себе. Или в чём-то, что всегда носит с собой. — Человек повернулся к Рафу. Его серые глаза с застывшими зрачками стали глубже — как два колодца, в которых отражается одно и то же небо, но по-разному. — Ты хочешь Таш, Раф Карра. Я хочу вернуть то, что украли — не только кость, но и моё время, которое этот вор заставил меня потратить на ожидание. Бензо хотел карту, но Бензо теперь — овощ, который умеет дышать. У нас есть общий враг.

— Я не ищу врагов. Я ищу Таш.

— Таш без карты — это стихи без рифмы. Ты можешь их прочитать, но они не заденут тебя за живое. — Человек достал свои три кости, подбросил. Они упали на пол — две единицы и двойка. Человек даже не посмотрел. — Я помогу тебе найти вора. Вор знает, где карта. Карта ведёт к Таш. Всё просто, как удар топора. Если, конечно, ты не боишься ударов.

Раф посмотрел на Бензо. Старик сидел в кресле, глядя в потолок, и его пальцы продолжали шевелиться — рисовали в воздухе что-то, что осталось только в мышцах, но не в памяти. Раф почувствовал что-то, что не мог назвать. Не жалость — жалость была бы слишком простой. Не страх — страх был бы слишком умным. Это было похоже на то чувство, когда смотришь на свой старый сапог, который проносил три года, и понимаешь, что завтра купишь новый, но этот выбросить не поднимается рука.

— Кто вор? — спросил он.

Человек улыбнулся. На этот раз улыбка была не мягкой — она была острой, как щепка, которую загнали под ноготь.

— Его зовут Мокрый Нос. Не спрашивай почему. История этого имени такая же грязная, как всё, к чему он прикасается. Он живёт на острове, которого нет на картах, потому что он каждый день меняет своё положение. Остров плывёт. Не на волнах — сам по себе, как утка, которая решила, что ей надоело сидеть на одном месте. Мокрый Нос — сборщик воспоминаний. Он покупает их, продаёт, меняет. Он самый богатый человек в мире, потому что у него есть то, что нельзя украсть, но можно отнять.

— Как мы его найдём?

— Мы уже нашли. — Человек поднял с пола свои три кости, показал их Рафу. На двух были единицы, на третьей — двойка. — Это не случайность. Кости никогда не врут. Они говорят на языке, который понимают только те, кто готов слушать. Единица, единица, двойка — это число. Четыре. Четыре дня пути на северо-запад от Гнилого Зуба. Там есть течение, которого нет на картах, потому что оно течёт не по воде — по времени. Если войти в него в правильный момент, окажешься у острова Мокрого Носа через три удара сердца. Если ошибиться — через триста лет. Или за три минуты до собственного рождения.

— Ты можешь определить правильный момент?

— Я могу определить всё. Вопрос в том, готов ли ты заплатить цену. — Человек спрятал кости. — Бензо заплатил свою. Слепотой, именем и теперь — всей памятью. Ты готов заплатить свою?

Раф не ответил. Он вышел из дома, наклонился к лодке. Лодка ждала, и её обшивка из кожи блестела в лучах солнца — она впитала яд зелёных медуз и теперь переливалась, как змеиная кожа. Раф провёл рукой по борту. Кожа была тёплой. Живой.

— Мы плывём на северо-запад, — сказал он лодке. — Четыре дня. Или четыре удара сердца. Или триста лет. Не важно.

Лодка чуть качнулась. Рафу показалось, что она кивнула.

Человек с костями вышел из дома, неся под мышкой чучело крокодила. Он поставил чучело в лодку, устроил его на носу, чтобы смотрело вперёд.