Няня для своей дочери. Я тебя верну

Глава 1

Пять лет назад.

Вера.

Двадцатый час считаю трещины на потолке, чтобы не взвыть от боли.

Лампы жужжат. Во рту сухо и привкус железа, потому что губы искусаны в кровь. Линолеум липнет к ступням, когда пытаюсь встать на схватке, чтобы хоть как-то пережить ощущения, вспарывающие меня без анестезии.

У меня не люкс палата, и нет модной нынче доулы, что поёт песни и помогает продышать боль. Только стены с облупленной краской и чужие стоны из соседней родовой.

Я здесь, кажется, уже вечность, хотя говорят, что двадцать часов. Схватки приходят и уходят, как чёрные волны, и каждая забирает кусочек меня. Стараюсь дышать как учили в умной книжке, но в какой-то момент книжка кончается, остаётся только тело: горячее, мокрое, уставшее и измотанное. Тело, которое никак не может понять, чего от него хотят.

Я знала, что роды — процесс сложный и болезненный. Готовилась к этому важному дню и настраивала себя, готовя к возможным трудностям, но не думала, что это будет похоже на агонию.

— Ничего, доченька, ничего, — повторяет без конца акушерка, крупная добрая тётка, перетянутая белым халатом. Смотрит мимо меня, куда-то за плечо, чуть косит в одну точку, словно на стене есть знак, которого я не вижу. — Дыши. Вдыхай носом, выдыхай, умница. Всё пройдет, всё забудется.

Она повторяет это, даже когда я молчу, стиснув зубы.

Очередная схватка накрывает и меня ломает пополам. Хватаюсь за спинку кровати. Костяшки белеют. В висках гул. В животе скручивается тугая верёвка.

Заглядывает врач. Это сухая, уставшая женщина в прямоугольных очках, вечно сползающих на нос. Она говорит что-то про раскрытие, окситоцин, неэффективные схватки и вялую родовую деятельность. Слабо понимаю смысл её слов, но кажется, это значит, что я не очень хорошо справляюсь.

Датчик КТГ пищит. Сердечко внутри стучит отчаянно, и я ловлю этот стук, как спасение. Бессвязно шепчу:

— Держись. Держись, моя девочка. Ещё немного.

Лопается пузырь.

Горячо. Стыдно.

Воды мутные и зеленоватые, и все вокруг вдруг странно напрягаются, начинают двигаться быстрей, разговаривать громче и резче.

— Мекониальные воды!

Я не знаю, что это, но по их лицам понимаю: плохо.

Схватки становятся как волны в шторм. Меня кидает, скручивает, и совсем-совсем не отпускает.

— Тужься, тужься, умница, — ладонь акушерки сжимает моё плечо. — Ничего, доченька, ничего. Всё пройдет, всё забудется. Ещё немного постараться нужно.

Колени дрожат, спину ломит, крестец распарывает огнём.

— Ещё. Молодец. Ещё… А теперь стоп. Не тужься!

Я не могу остановиться. Моё тело словно живёт отдельной жизнью, но я из последних сил стараюсь сделать так, как велят. Весь мир мой сжимается до коротких команд. И сквозь треск лампы, гул крови в ушах и металлический лязг инструментов я слышу крик.

Тонкий, высокий, больше похожий на писк.

Тянусь туда всем телом: моя, моя, моя!

— Дайте! — Не узнаю собственный голос. Он хриплый, севший, сорванный.

Детский плач вдруг обрывается. В палате воцаряется неестественная, стерильная тишина, долбящая по барабанным перепонкам сильней любого громкого звука. Я знаю, что это дурной знак. Чувствую это каждой клеточкой измученного тела.

— Асфиксия! Санация, отсос!

Трубка шипит, как змея. Кто-то держит мои колени, чтобы я не сорвалась с места.

— Что с ней?! — Пытаюсь подняться, но тяжёлые руки укладывают обратно. — Что? Она в прядке?!

— Вера, успокойтесь. Ребёнок поедет в реанимацию новорождённых, — врач не поднимает глаз. — Мы сделаем всё возможное.

— Возможное? — Шепчу, ничего не соображая.

Они переносят мою девочку на какой-то металлический лоток на колёсах. Маленькая грудная клетка, сжатая чужими пальцами, остаётся неподвижной. Я вижу только край розового одеяльца и крошечную пяточку.

Колёса гремят. Створки тяжёлых дверей хлопают.

Тишина…

Я пытаюсь встать, но ноги словно чужие. Мир качается, как вагон несущегося вперёд поезда. Меня придерживают за плечи.

— Ничего, доченька, ничего… — акушерка прижимает меня к подушке. Голос её мягкий, и оттого особенно невыносимый. — Сейчас они всё сделают.

— Я пойду. Я должна. Я мама! Пустите!

— Нельзя. Реанимация закрытая. Тебе нужно… — она переглядывается с кем-то за спиной, — седативное, иначе ты себя травмируешь.

— Не надо! Не надо, я в порядке!

Я не в порядке. Я разбита и совершенно дезориентирована.

Пытаюсь слезть с кушетки. Тело не слушается.

— Нельзя вставать! — Строгий голос ударом хлыста разрезает воздух, и вот уже двое держат меня за плечи.

— Мне нужно к ней! Я мама, слышите? Я её мама!

Где-то между лопаток шевелится зверёк — паника, что скребёт когтями по рёбрам, раздирая кожу на кровавые лоскуты.

— Пожалуйста… дайте руку, я… я дойду!

— Лежим. Дышим!

Где-то рядом плачет чужой младенец. Я точно знаю, что чужой. Голос совсем не похож на голос моей доченьки. Это очень странно... Я почти не видела её, а кажется, что уже знаю настолько, что без труда различу её из миллиона других младенцев.

Пытаюсь молиться, но не помню слов. Просто шепчу: «Дыши, моя маленькая. Дыши, птенчик. Я здесь. Мама рядом. Не уходи. Борись».

В коридоре кто-то говорит быстро и негромко. Слова пробивают меня как дробь. Я ловлю каждое и не могу сложить из них смысла, кроме одного: там моя девочка. Там без меня ей делают больно.

Спустя какое-то бессчётное количество времени дверь в палату снова открывается. Входит врач.

— Вера, к сожалению…

Моё тело понимает всё гораздо раньше головы. И градом болезненных спазмов сжимаются мышцы. Перед глазами мутнеет, кислорода не хватает, и я застываю с широко раскрытым ртом, хватая воздух, как выброшенная на берег рыбёшка.

Осыпается пеплом моя душа.

— Нет…

— К сожалению, девочка умерла.

— Я не верю вам! Она была здорова!

— Так случается. Роды затянулись. Тяжёлая асфиксия при рождении, отёк… Мы сделали всё возможное.

— Позвольте мне… Дайте! Дайте мне её! Я должна… посмотреть!

— Вера, вам нельзя сейчас. Это вас травмирует. Лучше запомните её живой. Поверьте, это милосерднее. Мы оформим всё как положено.

— Она моя! Моя! Я её носила! Дайте мне её!

Акушерка подходит ближе, снова укладывает тяжёлую ладонь на моё плечо. Мелко жуёт сухие губы. Капля пота стекает по её виску.

— Ничего, доченька, — шепчет она. — Так будет лучше.

Лучше? Для кого?

— Пожалуйста… — голоса почти нет. Он ломается на каждой гласной. — Я буду тихо. Я не… не буду кричать. Дайте… хоть один раз… Я должна попрощаться. Я должна…

— Пусть поспит, — бросает врач не мне и выходит.

— Пожалуйста! Одну секунду! Всего одну!

Чужие крепкие руки опоясывают меня, словно ремнями.

— Ложимся. Успокаиваемся. Нельзя так, кровотечение начнётся.

Игла касается кожи.

Я слышу слова и не понимаю их смысла. Не чувствую больше ничего, кроме пустого места у моего сердца, там, где ещё совсем недавно бился маленький птенчик.

Из шприца в плечо вливается темнота. Сначала как чай, слегка окрашивающий воду. Потом гуще, как чернила. Она расползается по руке, поднимается в шею, заполняет затылок и парализует меня, отключая способность мыслить.

Звуки заглушаются.

Лицо добродушной акушерки расплывается.

— Не уходи, — шепчу я в пустоту, но губы уже не слушаются. — Не уходи, моя девочка. Я здесь. Я…

Темнота мягко принимает меня в свои объятия.

Глава 2

Наши дни.

Вера.

Будильник лупит в виски настойчивым молоточком.

Тянусь к тумбочке, нащупываю кнопку, затыкая звенящего гада, что будит порядочных людей в такую неприличную рань. Хотя, откровенно говоря, гад прав — вставать уже пора.

Сажусь в постели. Растираю ладонями лицо, тру глаза, перед которыми стоит мутная пелена после сна.

Робкое сентябрьское солнце, заглядывая в щель в шторах, освещает мою крохотную спальню. Встряхиваю одеяло, и пылинки, взмыв в воздух, купаются в солнечных лучах.

Ловлю их кончиками пальцев.

Завораживающий танец…

Ступни встают на холодный пол. Почти бегом несусь в ванную и встаю под горячий душ. Я мерзлячка ужасная… Кактус пододеяльный, как говорит мама.

Пар застилает всю ванную комнату, и я сижу, скрючившись под тугими струями воды, пытаясь мысленно подготовиться к сегодняшнему дню.

Взгляд падает на белые линии на животе. Они словно тонкие трещины на стекле. Когда-то они казались мне уродливыми. Я переживала, что растяжки не пройдут. Теперь же они являются важным доказательством того, что когда-то во мне была жизнь.

Я не прожила, не забыла, не отгоревала. Просто затолкала убивающие меня эмоции поглубже.

Я не хотела сегодня вспоминать. Никогда не хочу. Но память словно живёт отдельно, то и дело поднимая со дна бередящие душу обрывки.

Разве может оно пройти бесследно? Я потеряла двух самых любимых людей — сначала мужа, затем дочь. Их вырвали у меня, выдрали с корнем, оставив лишь загнивающую рану.

Чищу зубы. Плюю белую пену в раковину и с неудовольствием разглядываю отражение в зеркале. «Жизнь потаскала» – это про меня.

Открываю окно на кухне — воздух сер, пахнет мокрым асфальтом и свежим хлебом из пекарни во дворе.

Ставлю турку на плиту, сыплю щедро кофе с горкой, чтобы покрепче. Голубое пламя лениво облизывает бронзовые бока турки. Кофе поднимается мягкой шапкой и едва не убегает. Я снимаю, жду, снова ставлю.

Этот ритуал держит меня на плаву.

Тёплая чашка в ладонях, первый глоток и горечь во рту. Очень честная горечь, напоминающая мне о том, какова на вкус реальная жизнь.

Телефон вибрирует. Это Лида, моя лучшая подруга и, по совместительству, директор агентства, в котором я работаю няней.

— Верусь, доброе утро, — слышу в её голосе улыбку. — Ты не забыла, что у тебя сегодня новая семья?

— Не забыла. Помню, конечно.

— Ну и хорошо. Слушай… Верусь, там девочка.

— Знаю. Ты предупреждала.

— Ты уверена, что хочешь? Мы всегда можем найти мальчишек. Есть близнецы, на неделе уже останутся без няни, Яна в декрет уходит. Есть активный четырёхлетка, пацан просто огонь, с моторчиком, скучно не будет.

Смотрю в окно, на серую решётку веток и мокрый двор.

Девочка…

Я не брала их раньше в подопечные. Обходила стороной совершенно осознанно, потому что знала — это неминуемо сорвёт меня в неуместные эмоции и воспоминания. Само только слово подцепляет меня рыболовным крюком под рёбра. Но сейчас не тот момент, когда я могу позволить себе идти на поводу у чувств.

— Уверена. Деньги нужны, Лид. Мне сейчас это очень важно.

Слово «деньги» звучит грубо. Оно звучит так, словно я собираюсь пожертвовать принципами ради наживы, но… Увы, в моей жизни крайне редко что-то случается просто так.

Мамины анализы из клиники лежат на холодильнике немым напоминанием о том, что времени всё меньше. И сумма выглядит как стена, отделяющая нас с мамой от спокойной жизни.

Для меня такая сумма почти неподъёмна. И мне неоткуда взять эти деньги, кроме как заработать честным трудом. Я готова приложить все усилия, вывернуться наизнанку, однако суровая математика против этого плана. Даже если я очень напрягусь, этих денег мне всё равно не заработать.

— Верусь, но если что — сразу сообщай. Мы тебе найдём другую семью. Поняла? Не геройствуй.

— Не волнуйся за меня. Всё будет хорошо.

— Адрес записала? Пропуск у охраны на твоё имя готов, я уже их предупредила. Дом за городом, минут сорок от кольца. Хозяин… — она делает паузу, подбирает слово, — требовательный. Зато платит очень хорошо. Семья приличная. Верусь?

— Я справлюсь, Лид. Правда.

— Ладно. Я верю. Береги себя.

Сбрасываю. Пью кофе маленькими глотками, дозированно, как лекарство.

Мама в соседней комнате сухо и хрипло кашляет во сне.

Операция назначена на следующий декабрь. Врачи говорят с нами спокойно, без угрозы в голосе, но список анализов и сумма на бумаге выглядят как нечто нереальное. Я знаю, мама не верит в то, что нам удастся это сделать.

А верю ли я сама?

Собираюсь и выхожу.

Дорога выматывает.

Метро, электричка, короткая поездка на такси от станции, и серое утро постепенно становится прозрачнее. Пока еду, думаю о маршруте, о времени, о правиле первого дня: наблюдать, не педагогствовать. В голове тихо. Только где-то за грудиной снова появляется тот самый шарик из стекла, который перекатывается при каждом повороте, оставляя царапины.

За окном поля, тонкие берёзки чередуются с высоченными соснами. Кованные чёрные ограды дорогих домов похожи на нотный стан.

Наконец, я на месте.

Шлагбаум, охрана, вежливый кивок в сторону камеры. Я называю свою фамилию, и красный глаз загорается зелёным. Поместье вырастает буквально из земли, как корабль из тумана: камень и стекло, ровные линии, тишина дорогого пространства.

По каменной кладке иду к высокому крыльцу. Стеклянные вставки на доме отливают холодным голубым. Я ловлю в них своё размытое отражение — маленькая фигура в тёмном пальто. Совершенно чужая здесь.

Дверь открывает женщина лет шестидесяти, с гладко убранными седыми волосами и строгим лицом, но живыми, добрыми глазами.

— Вы, должно быть, Вера? — Спрашивает она негромко. — Проходите, пожалуйста. Меня зовут Татьяна Павловна. Я экономка.

Снимаю ботинки и пальто, перехватываю ремешок сумки на плече.

Дом пахнет чем-то чистым и невидимым — не хлоркой, нет, — хорошим мылом, полированным деревом и тёплым хлебом из духовки. Пол под ногами тёплый. Стены выкрашенные в те странные правильные и модные оттенки, названия которых я не знаю и никогда не запомню.

— Идёмте, я вас провожу, — Татьяна Павловна ведёт меня куда-то вверх по широкой лестнице из тёмного дерева. — Анюта в своей комнате. Она любит строить. И книги с картинками любит. Тихая, добрая девочка. Впрочем, прошу не обманываться, характер у неё тоже есть.

На столике ваза с белыми розами. Они идеально одинаковые, будто вылитые по форме. На стене вдоль лестницы светлые прямоугольники, словно раньше здесь висели картины или фотографии в рамках. Не решаюсь спросить, куда они делись теперь.

— Сюда, — Татьяна Павловна останавливается у двери в начале коридора. — Это комната Анюты.

Дверь открывается.

Сначала я вижу свет. Окно почти во всю стену, серое сентябрьское небо в раме. На паркете, выложенном елочкой, круглый ковер. Он как остров здесь. И на этом острове, в окружении кубиков, сидит она.

Светлые, как пшеница, волосы тонкой бахромой вибрируют от движения. Прядь сползает на лоб, и она легонько сдувает её, не отвлекаясь от работы, как взрослая.

Тонкая шейка, маленькие ушки, с поблескивающими в мочках крошечными сережками в виде звездочек. И эти глаза… Когда она поднимает их на меня, они оказываются не детскими, а очень серьёзными, зелёными, чистыми, будто омытыми дождем.

Меня подбрасывает от короткого импульса, похожего на удар тока.

Именно так, наверное, выглядела бы моя девочка сейчас, если бы…

Отгоняю мысль, как мошку.

— Привет, я Вера.

Она смотрит на меня с настороженностью. Решает, можно ли доверять.

— Привет. Я Аня. Я строю.

— Вижу. Большую башню?

— Самую. До неба, — Анюта отводит взгляд в окно, потом снова на меня. — Ты будешь жить у нас?

— Нет, но я буду приходить к тебе каждый день.

Хмурится.

— Обычно няни живут у нас. Так папе удобней.

Уверена, что пункта о совместном проживании в договоре не предусмотрено. Или Лида забыла мне об этом сообщить?

— Думаю, это не проблема. Я буду приезжать каждое утро, и мы вместе сможем играть. И читать. И гулять. Если, конечно, ты захочешь.

Она кивает серьёзно, как взрослые кивают, когда принимают судьбоносные решения.

— А ты умеешь надувать мыльные пузыри?

— Умею. Даже два одновременно.

Анюта улыбается. Это короткая, как вспышка, улыбка, от которой в груди у меня становится тепло и больно одновременно.

— А я умею мороженое есть быстро. И не мерзнуть, — сообщает она важно. — Если хочешь, я и тебя научу.

— Очень хочу. Я вечно мерзну.

— Я тоже, — Анюта растирает плечики руками, словно мерзнет она прямо сейчас. — Но с мороженым как-то получается. Тебе нравится моя башня?

— Очень красивая. И такая высокая.

— Да, она и должна быть высокой.

— Зачем?

Анюта молча водружает маленькую куколку на самую верхушку башни.

— Это Дора. Она всегда там стоит. Ждёт.

— Ждёт чего?

— Когда вернётся её мама. И чтобы мама заметила её, Дора забирается на большую высоту. Она машет оттуда руками и кричит, но пока… — Анюта роняет взгляд в пол. — Пока у них не получается встретиться.

Глотаю ком, вставший поперёк горла.

А на самом деле, где мама Ани? Меня это мало касается, но приструнить любопытство не получается, оно всё равно свербит и вибрирует внутри.

— Можно я поставлю вот этот кубик?

— Можно, — Анюта двигается, освобождая мне место на ковре рядом с собой. Её локоть касается моего.

Я тянусь за кубиком, и в этот момент за спиной звучит голос. Мужской и негромкий, однако разрезающий комнату пополам.

— Так вы и есть новая няня?

Я оборачиваюсь.

На пороге комнаты стоит мужчина. Высокий, собранный, в простом черном свитере с высоким горлом. Свитер обтягивает широкие плечи и мощный торс. Ему лет сорок. Сдержанная красивая усталость в лице. Взгляд холодный, оценивающий.

— Доброе утро, — поспешно встаю и тяну ладонь. — Да. Меня зовут Вера.

Он смотрит на протянутую руку как на документ, который необходимо подписать, но… Не сейчас. Не торопится пожимать. Взгляд возвращается к моему лицу. Сканирует. Рентгеновским лучом прожигает до костей черепа.

Хочется поежиться от этого пристального внимания.

Он щурится, поджимает сурово губы, превращая их в тонкую линию. И отчего-то мне кажется, что это не предвещает мне ничего хорошего.