Няня для своей дочери. Я тебя верну

Глава 1

Пять лет назад.

Вера.

Двадцатый час считаю трещины на потолке, чтобы не взвыть от боли.

Лампы жужжат. Во рту сухо и привкус железа, потому что губы искусаны в кровь. Линолеум липнет к ступням, когда пытаюсь встать на схватке, чтобы хоть как-то пережить ощущения, вспарывающие меня без анестезии.

У меня не люкс палата, и нет модной нынче доулы, что поёт песни и помогает продышать боль. Только стены с облупленной краской и чужие стоны из соседней родовой.

Я здесь, кажется, уже вечность, хотя говорят, что двадцать часов. Схватки приходят и уходят, как чёрные волны, и каждая забирает кусочек меня. Стараюсь дышать как учили в умной книжке, но в какой-то момент книжка кончается, остаётся только тело: горячее, мокрое, уставшее и измотанное. Тело, которое никак не может понять, чего от него хотят.

Я знала, что роды — процесс сложный и болезненный. Готовилась к этому важному дню и настраивала себя, готовя к возможным трудностям, но не думала, что это будет похоже на агонию.

— Ничего, доченька, ничего, — повторяет без конца акушерка, крупная добрая тётка, перетянутая белым халатом. Смотрит мимо меня, куда-то за плечо, чуть косит в одну точку, словно на стене есть знак, которого я не вижу. — Дыши. Вдыхай носом, выдыхай, умница. Всё пройдет, всё забудется.

Она повторяет это, даже когда я молчу, стиснув зубы.

Очередная схватка накрывает и меня ломает пополам. Хватаюсь за спинку кровати. Костяшки белеют. В висках гул. В животе скручивается тугая верёвка.

Заглядывает врач. Это сухая, уставшая женщина в прямоугольных очках, вечно сползающих на нос. Она говорит что-то про раскрытие, окситоцин, неэффективные схватки и вялую родовую деятельность. Слабо понимаю смысл её слов, но кажется, это значит, что я не очень хорошо справляюсь.

Датчик КТГ пищит. Сердечко внутри стучит отчаянно, и я ловлю этот стук, как спасение. Бессвязно шепчу:

— Держись. Держись, моя девочка. Ещё немного.

Лопается пузырь.

Горячо. Стыдно.

Воды мутные и зеленоватые, и все вокруг вдруг странно напрягаются, начинают двигаться быстрей, разговаривать громче и резче.

— Мекониальные воды!

Я не знаю, что это, но по их лицам понимаю: плохо.

Схватки становятся как волны в шторм. Меня кидает, скручивает, и совсем-совсем не отпускает.

— Тужься, тужься, умница, — ладонь акушерки сжимает моё плечо. — Ничего, доченька, ничего. Всё пройдет, всё забудется. Ещё немного постараться нужно.

Колени дрожат, спину ломит, крестец распарывает огнём.

— Ещё. Молодец. Ещё… А теперь стоп. Не тужься!

Я не могу остановиться. Моё тело словно живёт отдельной жизнью, но я из последних сил стараюсь сделать так, как велят. Весь мир мой сжимается до коротких команд. И сквозь треск лампы, гул крови в ушах и металлический лязг инструментов я слышу крик.

Тонкий, высокий, больше похожий на писк.

Тянусь туда всем телом: моя, моя, моя!

— Дайте! — Не узнаю собственный голос. Он хриплый, севший, сорванный.

Детский плач вдруг обрывается. В палате воцаряется неестественная, стерильная тишина, долбящая по барабанным перепонкам сильней любого громкого звука. Я знаю, что это дурной знак. Чувствую это каждой клеточкой измученного тела.

— Асфиксия! Санация, отсос!

Трубка шипит, как змея. Кто-то держит мои колени, чтобы я не сорвалась с места.

— Что с ней?! — Пытаюсь подняться, но тяжёлые руки укладывают обратно. — Что? Она в прядке?!

— Вера, успокойтесь. Ребёнок поедет в реанимацию новорождённых, — врач не поднимает глаз. — Мы сделаем всё возможное.

— Возможное? — Шепчу, ничего не соображая.

Они переносят мою девочку на какой-то металлический лоток на колёсах. Маленькая грудная клетка, сжатая чужими пальцами, остаётся неподвижной. Я вижу только край розового одеяльца и крошечную пяточку.

Колёса гремят. Створки тяжёлых дверей хлопают.

Тишина…

Я пытаюсь встать, но ноги словно чужие. Мир качается, как вагон несущегося вперёд поезда. Меня придерживают за плечи.

— Ничего, доченька, ничего… — акушерка прижимает меня к подушке. Голос её мягкий, и оттого особенно невыносимый. — Сейчас они всё сделают.

— Я пойду. Я должна. Я мама! Пустите!

— Нельзя. Реанимация закрытая. Тебе нужно… — она переглядывается с кем-то за спиной, — седативное, иначе ты себя травмируешь.

— Не надо! Не надо, я в порядке!

Я не в порядке. Я разбита и совершенно дезориентирована.

Пытаюсь слезть с кушетки. Тело не слушается.

— Нельзя вставать! — Строгий голос ударом хлыста разрезает воздух, и вот уже двое держат меня за плечи.

— Мне нужно к ней! Я мама, слышите? Я её мама!

Где-то между лопаток шевелится зверёк — паника, что скребёт когтями по рёбрам, раздирая кожу на кровавые лоскуты.

— Пожалуйста… дайте руку, я… я дойду!

— Лежим. Дышим!

Где-то рядом плачет чужой младенец. Я точно знаю, что чужой. Голос совсем не похож на голос моей доченьки. Это очень странно... Я почти не видела её, а кажется, что уже знаю настолько, что без труда различу её из миллиона других младенцев.

Пытаюсь молиться, но не помню слов. Просто шепчу: «Дыши, моя маленькая. Дыши, птенчик. Я здесь. Мама рядом. Не уходи. Борись».

В коридоре кто-то говорит быстро и негромко. Слова пробивают меня как дробь. Я ловлю каждое и не могу сложить из них смысла, кроме одного: там моя девочка. Там без меня ей делают больно.

Спустя какое-то бессчётное количество времени дверь в палату снова открывается. Входит врач.

— Вера, к сожалению…

Моё тело понимает всё гораздо раньше головы. И градом болезненных спазмов сжимаются мышцы. Перед глазами мутнеет, кислорода не хватает, и я застываю с широко раскрытым ртом, хватая воздух, как выброшенная на берег рыбёшка.

Осыпается пеплом моя душа.

— Нет…

— К сожалению, девочка умерла.

— Я не верю вам! Она была здорова!

— Так случается. Роды затянулись. Тяжёлая асфиксия при рождении, отёк… Мы сделали всё возможное.

— Позвольте мне… Дайте! Дайте мне её! Я должна… посмотреть!

— Вера, вам нельзя сейчас. Это вас травмирует. Лучше запомните её живой. Поверьте, это милосерднее. Мы оформим всё как положено.

— Она моя! Моя! Я её носила! Дайте мне её!

Акушерка подходит ближе, снова укладывает тяжёлую ладонь на моё плечо. Мелко жуёт сухие губы. Капля пота стекает по её виску.

— Ничего, доченька, — шепчет она. — Так будет лучше.

Лучше? Для кого?

— Пожалуйста… — голоса почти нет. Он ломается на каждой гласной. — Я буду тихо. Я не… не буду кричать. Дайте… хоть один раз… Я должна попрощаться. Я должна…

— Пусть поспит, — бросает врач не мне и выходит.

— Пожалуйста! Одну секунду! Всего одну!

Чужие крепкие руки опоясывают меня, словно ремнями.

— Ложимся. Успокаиваемся. Нельзя так, кровотечение начнётся.

Игла касается кожи.

Я слышу слова и не понимаю их смысла. Не чувствую больше ничего, кроме пустого места у моего сердца, там, где ещё совсем недавно бился маленький птенчик.

Из шприца в плечо вливается темнота. Сначала как чай, слегка окрашивающий воду. Потом гуще, как чернила. Она расползается по руке, поднимается в шею, заполняет затылок и парализует меня, отключая способность мыслить.

Звуки заглушаются.

Лицо добродушной акушерки расплывается.

— Не уходи, — шепчу я в пустоту, но губы уже не слушаются. — Не уходи, моя девочка. Я здесь. Я…

Темнота мягко принимает меня в свои объятия.

Глава 2

Наши дни.

Вера.

Будильник лупит в виски настойчивым молоточком.

Тянусь к тумбочке, нащупываю кнопку, затыкая звенящего гада, что будит порядочных людей в такую неприличную рань. Хотя, откровенно говоря, гад прав — вставать уже пора.

Сажусь в постели. Растираю ладонями лицо, тру глаза, перед которыми стоит мутная пелена после сна.

Робкое сентябрьское солнце, заглядывая в щель в шторах, освещает мою крохотную спальню. Встряхиваю одеяло, и пылинки, взмыв в воздух, купаются в солнечных лучах.

Ловлю их кончиками пальцев.

Завораживающий танец…

Ступни встают на холодный пол. Почти бегом несусь в ванную и встаю под горячий душ. Я мерзлячка ужасная… Кактус пододеяльный, как говорит мама.

Пар застилает всю ванную комнату, и я сижу, скрючившись под тугими струями воды, пытаясь мысленно подготовиться к сегодняшнему дню.

Взгляд падает на белые линии на животе. Они словно тонкие трещины на стекле. Когда-то они казались мне уродливыми. Я переживала, что растяжки не пройдут. Теперь же они являются важным доказательством того, что когда-то во мне была жизнь.

Я не прожила, не забыла, не отгоревала. Просто затолкала убивающие меня эмоции поглубже.

Я не хотела сегодня вспоминать. Никогда не хочу. Но память словно живёт отдельно, то и дело поднимая со дна бередящие душу обрывки.

Разве может оно пройти бесследно? Я потеряла двух самых любимых людей — сначала мужа, затем дочь. Их вырвали у меня, выдрали с корнем, оставив лишь загнивающую рану.

Чищу зубы. Плюю белую пену в раковину и с неудовольствием разглядываю отражение в зеркале. «Жизнь потаскала» – это про меня.

Открываю окно на кухне — воздух сер, пахнет мокрым асфальтом и свежим хлебом из пекарни во дворе.

Ставлю турку на плиту, сыплю щедро кофе с горкой, чтобы покрепче. Голубое пламя лениво облизывает бронзовые бока турки. Кофе поднимается мягкой шапкой и едва не убегает. Я снимаю, жду, снова ставлю.

Этот ритуал держит меня на плаву.

Тёплая чашка в ладонях, первый глоток и горечь во рту. Очень честная горечь, напоминающая мне о том, какова на вкус реальная жизнь.

Телефон вибрирует. Это Лида, моя лучшая подруга и, по совместительству, директор агентства, в котором я работаю няней.

— Верусь, доброе утро, — слышу в её голосе улыбку. — Ты не забыла, что у тебя сегодня новая семья?

— Не забыла. Помню, конечно.

— Ну и хорошо. Слушай… Верусь, там девочка.

— Знаю. Ты предупреждала.

— Ты уверена, что хочешь? Мы всегда можем найти мальчишек. Есть близнецы, на неделе уже останутся без няни, Яна в декрет уходит. Есть активный четырёхлетка, пацан просто огонь, с моторчиком, скучно не будет.

Смотрю в окно, на серую решётку веток и мокрый двор.

Девочка…

Я не брала их раньше в подопечные. Обходила стороной совершенно осознанно, потому что знала — это неминуемо сорвёт меня в неуместные эмоции и воспоминания. Само только слово подцепляет меня рыболовным крюком под рёбра. Но сейчас не тот момент, когда я могу позволить себе идти на поводу у чувств.

— Уверена. Деньги нужны, Лид. Мне сейчас это очень важно.

Слово «деньги» звучит грубо. Оно звучит так, словно я собираюсь пожертвовать принципами ради наживы, но… Увы, в моей жизни крайне редко что-то случается просто так.

Мамины анализы из клиники лежат на холодильнике немым напоминанием о том, что времени всё меньше. И сумма выглядит как стена, отделяющая нас с мамой от спокойной жизни.

Для меня такая сумма почти неподъёмна. И мне неоткуда взять эти деньги, кроме как заработать честным трудом. Я готова приложить все усилия, вывернуться наизнанку, однако суровая математика против этого плана. Даже если я очень напрягусь, этих денег мне всё равно не заработать.

— Верусь, но если что — сразу сообщай. Мы тебе найдём другую семью. Поняла? Не геройствуй.

— Не волнуйся за меня. Всё будет хорошо.

— Адрес записала? Пропуск у охраны на твоё имя готов, я уже их предупредила. Дом за городом, минут сорок от кольца. Хозяин… — она делает паузу, подбирает слово, — требовательный. Зато платит очень хорошо. Семья приличная. Верусь?

— Я справлюсь, Лид. Правда.

— Ладно. Я верю. Береги себя.

Сбрасываю. Пью кофе маленькими глотками, дозированно, как лекарство.

Мама в соседней комнате сухо и хрипло кашляет во сне.

Операция назначена на следующий декабрь. Врачи говорят с нами спокойно, без угрозы в голосе, но список анализов и сумма на бумаге выглядят как нечто нереальное. Я знаю, мама не верит в то, что нам удастся это сделать.

А верю ли я сама?

Собираюсь и выхожу.

Дорога выматывает.

Метро, электричка, короткая поездка на такси от станции, и серое утро постепенно становится прозрачнее. Пока еду, думаю о маршруте, о времени, о правиле первого дня: наблюдать, не педагогствовать. В голове тихо. Только где-то за грудиной снова появляется тот самый шарик из стекла, который перекатывается при каждом повороте, оставляя царапины.

За окном поля, тонкие берёзки чередуются с высоченными соснами. Кованные чёрные ограды дорогих домов похожи на нотный стан.

Наконец, я на месте.

Шлагбаум, охрана, вежливый кивок в сторону камеры. Я называю свою фамилию, и красный глаз загорается зелёным. Поместье вырастает буквально из земли, как корабль из тумана: камень и стекло, ровные линии, тишина дорогого пространства.

По каменной кладке иду к высокому крыльцу. Стеклянные вставки на доме отливают холодным голубым. Я ловлю в них своё размытое отражение — маленькая фигура в тёмном пальто. Совершенно чужая здесь.

Дверь открывает женщина лет шестидесяти, с гладко убранными седыми волосами и строгим лицом, но живыми, добрыми глазами.

— Вы, должно быть, Вера? — Спрашивает она негромко. — Проходите, пожалуйста. Меня зовут Татьяна Павловна. Я экономка.

Снимаю ботинки и пальто, перехватываю ремешок сумки на плече.

Дом пахнет чем-то чистым и невидимым — не хлоркой, нет, — хорошим мылом, полированным деревом и тёплым хлебом из духовки. Пол под ногами тёплый. Стены выкрашенные в те странные правильные и модные оттенки, названия которых я не знаю и никогда не запомню.

— Идёмте, я вас провожу, — Татьяна Павловна ведёт меня куда-то вверх по широкой лестнице из тёмного дерева. — Анюта в своей комнате. Она любит строить. И книги с картинками любит. Тихая, добрая девочка. Впрочем, прошу не обманываться, характер у неё тоже есть.

На столике ваза с белыми розами. Они идеально одинаковые, будто вылитые по форме. На стене вдоль лестницы светлые прямоугольники, словно раньше здесь висели картины или фотографии в рамках. Не решаюсь спросить, куда они делись теперь.

— Сюда, — Татьяна Павловна останавливается у двери в начале коридора. — Это комната Анюты.

Дверь открывается.

Сначала я вижу свет. Окно почти во всю стену, серое сентябрьское небо в раме. На паркете, выложенном елочкой, круглый ковер. Он как остров здесь. И на этом острове, в окружении кубиков, сидит она.

Светлые, как пшеница, волосы тонкой бахромой вибрируют от движения. Прядь сползает на лоб, и она легонько сдувает её, не отвлекаясь от работы, как взрослая.

Тонкая шейка, маленькие ушки, с поблескивающими в мочках крошечными сережками в виде звездочек. И эти глаза… Когда она поднимает их на меня, они оказываются не детскими, а очень серьёзными, зелёными, чистыми, будто омытыми дождем.

Меня подбрасывает от короткого импульса, похожего на удар тока.

Именно так, наверное, выглядела бы моя девочка сейчас, если бы…

Отгоняю мысль, как мошку.

— Привет, я Вера.

Она смотрит на меня с настороженностью. Решает, можно ли доверять.

— Привет. Я Аня. Я строю.

— Вижу. Большую башню?

— Самую. До неба, — Анюта отводит взгляд в окно, потом снова на меня. — Ты будешь жить у нас?

— Нет, но я буду приходить к тебе каждый день.

Хмурится.

— Обычно няни живут у нас. Так папе удобней.

Уверена, что пункта о совместном проживании в договоре не предусмотрено. Или Лида забыла мне об этом сообщить?

— Думаю, это не проблема. Я буду приезжать каждое утро, и мы вместе сможем играть. И читать. И гулять. Если, конечно, ты захочешь.

Она кивает серьёзно, как взрослые кивают, когда принимают судьбоносные решения.

— А ты умеешь надувать мыльные пузыри?

— Умею. Даже два одновременно.

Анюта улыбается. Это короткая, как вспышка, улыбка, от которой в груди у меня становится тепло и больно одновременно.

— А я умею мороженое есть быстро. И не мерзнуть, — сообщает она важно. — Если хочешь, я и тебя научу.

— Очень хочу. Я вечно мерзну.

— Я тоже, — Анюта растирает плечики руками, словно мерзнет она прямо сейчас. — Но с мороженым как-то получается. Тебе нравится моя башня?

— Очень красивая. И такая высокая.

— Да, она и должна быть высокой.

— Зачем?

Анюта молча водружает маленькую куколку на самую верхушку башни.

— Это Дора. Она всегда там стоит. Ждёт.

— Ждёт чего?

— Когда вернётся её мама. И чтобы мама заметила её, Дора забирается на большую высоту. Она машет оттуда руками и кричит, но пока… — Анюта роняет взгляд в пол. — Пока у них не получается встретиться.

Глотаю ком, вставший поперёк горла.

А на самом деле, где мама Ани? Меня это мало касается, но приструнить любопытство не получается, оно всё равно свербит и вибрирует внутри.

— Можно я поставлю вот этот кубик?

— Можно, — Анюта двигается, освобождая мне место на ковре рядом с собой. Её локоть касается моего.

Я тянусь за кубиком, и в этот момент за спиной звучит голос. Мужской и негромкий, однако разрезающий комнату пополам.

— Так вы и есть новая няня?

Я оборачиваюсь.

На пороге комнаты стоит мужчина. Высокий, собранный, в простом черном свитере с высоким горлом. Свитер обтягивает широкие плечи и мощный торс. Ему лет сорок. Сдержанная красивая усталость в лице. Взгляд холодный, оценивающий.

— Доброе утро, — поспешно встаю и тяну ладонь. — Да. Меня зовут Вера.

Он смотрит на протянутую руку как на документ, который необходимо подписать, но… Не сейчас. Не торопится пожимать. Взгляд возвращается к моему лицу. Сканирует. Рентгеновским лучом прожигает до костей черепа.

Хочется поежиться от этого пристального внимания.

Он щурится, поджимает сурово губы, превращая их в тонкую линию. И отчего-то мне кажется, что это не предвещает мне ничего хорошего.

— Прошу прощения, Вера, – наконец произносит он после затянувшейся паузы. — Я думаю, вы нам не подходите.

Глава 3

Вера.

— Прошу прощения, Вера, я думаю, вы нам не подходите.

Зависнув в непонимании, смотрю в его карие глаза. Они настолько тёмные, что почти не видно, где заканчивается радужка и начинается зрачок. И это создаёт какой-то странный, гипнотический эффект.

Анюта явно свой цвет глаз от мамы унаследовала.

— Что значит не подхожу?

Девочки с агентства рассказывали, что такое бывает. Крайне редко, но бывает. Однако за три года работы няней я сталкиваюсь с подобным впервые.

Бывает, не получается найти подход к ребёнку. Бывает, что ты просто не сходишься с родителями ребёнка, и тогда контракт разрывается. Но никогда ещё от меня не отказывались вот так, с порога.

Хозяин дома снова поджимает губы и одаривает меня очередным оценивающим взглядом. Косится за моё плечо на Анюту.

— Пройдёмте в мой кабинет, — взмахивает рукой на закрытую дверь напротив комнаты Ани и пропускает меня вперёд.

Его кабинет тёмный, и преобладают в нём благородные зелёные оттенки и дерево. Консервативно, но стильно. На высоких стеллажах аккуратными рядами стоят книги. Они словно солдаты выставлены по росту.

— Присаживайтесь, — звучит короткая команда, и я осторожно сажусь в глубокое кресло у стола, почти утопая в нём.

Нервно тереблю лямку сумки.

— Вера, — медленно произносит хозяин дома моё имя и усаживается напротив. Чуть склоняет голову к плечу и вновь позволяет себе беззастенчивое разглядывание, отчего я чувствую себя музейным экспонатом. — Буду откровенен: вы слишком молоды, чтобы ухаживать за Анютой. К ней нужен особый подход, много терпения и опыта. Боюсь, у вас недостаточно навыков, необходимых нам.

— Я уже три года работаю няней. У меня безупречные рекомендации и…

— Три года, — задумчиво вторит. — От нас сбегали няни с опытом в тридцать лет. Вам показалось, что Аня тихая и милая девочка? Так и есть. Но… Так бывает не всегда. Иногда у неё случаются вспышки. И вот тогда-то и требуется весь накопленный опыт и знания. Поймите, я просто не хочу очередную няню на месяц. Анюта нежная девочка. Она быстро привязывается к людям, а потом очень сложно их отпускает.

— Я уверена, что справлюсь.

— Вашей уверенности для меня недостаточно, — отчеканивает холодно и чуть раздражённо. — Я принял решение.

— Мы с Аней уже нашли общий язык. Ей было интересно. И мне тоже…

— Вера, — поднимает ладонь вверх, останавливая мой поток. — У вас есть дети?

Очень, ну просто крайне болезненный для меня вопрос. До сих пор не знаю, как на него отвечать, потому что внутри себя я уверена — у меня есть ребёнок. Просто он живёт глубоко в душе. Но он есть. Я баюкаю его каждый день. Я люблю его так, как никого никогда не любила.

— Нет, — опускаю взгляд.

— Так и знал, — хмыкает. — В общем-то, это ещё одно подтверждение тому, что моё решение верное.

Поворачиваю голову.

Анюта, сидя на ковре, внимательно наблюдает за нашим разговором, словно пытается по губам прочесть, о чём идёт речь. Светлые бровки хмуро сведены над переносицей, в маленьких пальчиках сжата кукла Дора.

Аня даже не моргает, и меня вдруг режет изнутри простая мысль: я не хочу уходить. За пару коротких минут я успела привязаться к этой девочке. Возможно потому, что раньше я работала только с мальчишками, а теперь мне самой интересно, выдержу ли я это испытание.

— При всём уважении, — предпринимаю очередную попытку оспорить решение хозяина дома, — в резюме был указан мой возраст. Зачем же вы…

— Это моя оплошность. Признаю свою вину и раскаиваюсь, — прерывает без капли раскаяния в голосе. — Я оплачу вам полный рабочий день, расходы на дорогу и компенсацию. — Он лезет в верхний ящик стола, вытаскивает белоснежный конверт. — Этого хватит.

Пялюсь на конверт, как на ядовитую змею. Гордость вспыхивает внутри, задирает нос вверх. Она яркая и быстрая, как пламя спички.

«Откажись. Развернись и уйди. Покажи, что тебе не нужны его деньги» — шепчет она.

Я открываю рот, но тут же в голове рождаются совершенно иные картинки: мамина бледная, сухая ладонь поверх покрывала. Её хриплый кашель. Суровые цифры в счетах, выставленных больницей.

Во рту пересыхает. Пламя гордости гаснет, остаётся лишь тошнотворный запах гари.

Сгребаю конверт и сую в сумку.

— Спасибо. Это… Это очень кстати.

— Мой водитель отвезёт вас домой. Он будет здесь через двадцать минут. Спуститесь пока вниз, выпейте чаю. Татьяна Павловна о вас позаботится.

Он возвращается к своим бумагам. Его пальцы переворачивают страницы, и я вдруг отчётливо понимаю, что меня в его реальности больше не существует.

Разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Анюта делает пару шагов мне навстречу.

— Ты уходишь?

Приседаю, чтобы быть с ней на одном уровне. Её глаза вблизи ещё зеленее.

— Мне нужно ехать, милая.

— Ты вернёшься?

Сглатываю ком в горле. Каждый ответ кажется мне неправильным.

— Боюсь, мне не подходит эта работа. Так вышло.

Анюта опускает голову, а я смахиваю тонкий локон, упавший ей на лобик.

— Будь умницей. И… Я надеюсь, Дора найдёт свою маму.

Гашу все свои эмоции.

Почему-то очень сложно уйти от этой маленькой девочки. Между нами словно протянулась уже тонкая ниточка, и с каждым шагом она всё сильней натягивается, дёргая моё сердце обратно.

Быстро спускаюсь по лестнице вниз. Татьяна Павловна встречает меня у вазы с идеальными белоснежными розами.

— Пойдёмте, дорогая, я напою вас чаем.

— Не стоит, — пытаюсь улыбнуться. — Я подожду на улице.

— Глупости! На улице сыро и промозгло, — спокойно возражает она как мать ребёнку, и её ладонь, лёгкая, но уверенная, едва касается моего локтя. — Пойдёмте. Чай горячий, со свежей мятой из сада. Должно быть, последняя до заморозков.

Позволяю ей увести меня на кухню.

Чай горячий и действительно душистый, ароматный. Грею о чашечку из тонкого фарфора ладони. Татьяна Павловна поглядывает на меня, думая, что я не замечаю заинтересованных взглядов. Не выдерживает.

— Андрей Юрьевич вас не взял?

— Нет, — с улыбкой качаю головой.

— Я знала. Поняла, что так будет, как только вас увидела. Молоденькая вы очень.

— И вот молодость стала неочевидным недостатком… — изрекаю философски, глядя как чаинки вальсируют по дну чашки.

Татьяна Павловна, облокотившись на столешницу, чуть подаётся вперёд.

— Дело не только в Анюте… Андрей Юрьевич, нужно сказать, предпочитает не иметь дел с симпатичными женщинами. К тому же, будем честны, вы поразительно похожи на его жену. У вас один типаж.

Это меня-то сейчас симпатичной назвали?

А Татьяна Павловна, должно быть, слегка подслеповата. Я не питаю иллюзий по поводу внешности. Я обычная, заурядная, потенциально привлекательная, но… У меня нет никаких моральных сил на то, чтобы заняться своим преображением.

Короткие ногти, отсутствие макияжа, чистые волосы и выглаженная одежда — мой базовый минимум, позволяющий чувствовать себя по крайней мере опрятно.

— А почему Андрей Юрьевич избегает женщин?

— Дорогая, — округляет глаза Татьяна Павловна, — он ведь разводится, вы не знали? Очень тяжелый развод… Бедная Анечка.

Мне отчего-то хочется побольше узнать об этой истории, да и экономка, кажется, настроена на беседу, однако в дверях появляется хозяин дома.

Он громко прочищает горло, обозначая своё присутствие.

Глава 4

Вера.

— Водитель ждёт, — Андрей Юрьевич сдержанно кивает.

— Хорошо, — встаю из-за стола, поправляю сумку на плече. — Татьяна Павловна, спасибо за чай. Очень вкусный.

— Пожалуйста, девочка, пожалуйста.

Под её чуть нахмуренным взглядом выхожу за хозяином дома в коридор. Натягиваю ботинки, пока Андрей Юрьевич достаёт из шкафа моё пальто и придирчиво его разглядывает, словно то задолжало ему что-то.

Быстро сую руки в рукава. Хочется убраться отсюда поскорей. Буквально кожей ощущаю собственную неуместность в этом доме.

— Владислав довезёт вас, адрес я ему сообщил. Ещё раз приношу свои извинения за то, что так получилось. Впредь я буду тщательней подходить к изучению анкет.

— Уж постарайтесь, — с нервом дёргаю рукой, скидывая со своего локтя мужскую ладонь.

— Вера, я… — закончить он не успевает, в кармане брюк звенит мобильный. Андрей Юрьевич недовольно пялится на экран, со вздохом раздражения берёт трубку. — Градский. Слушаю.

Наблюдаю за тем, как медленно темнеет его лицо и из просто хмурого превращается в настоящую гримасу негодования.

— Я ведь сказал, без меня ничего не предпринимать. Артём, какое из слов в сочетании «ничего не предпринимать» оказалось для тебя незнакомым? — Очередной усталый вздох после молчания. — Ладно. Ничего до моего приезда больше не трогайте, ясно? Буду через пару часов.

Он сбрасывает звонок, прячет телефон и снова лезет в шкаф, на этот раз за своим пальто.

— Боюсь, Вера, вам придётся ещё немного потерпеть мою компанию.

Распахивает перед моим носом входную дверь, пропуская меня вперёд.

Порыв холодного ветра бьёт в лицо, дыхание перехватывает от неожиданности, и я кутаюсь в пальто, пряча подбородок поглубже.

— Застегнитесь, не май месяц, — комментирует Градский, ловко подцепляя меня на ходу под локоть.

Усаживаемся в машину, припаркованную у самого крыльца. Это чёрный, наполированный до неправдоподобного блеска премиальный автомобиль, в салоне которого пахнет кожей и деньгами. Градский усаживается на пассажирское, рядом со мной. Двигаемся каждый к своему окну, и машина трогается с места.

— Влад, завезём нашу гостью домой, а потом в офис.

— Понял, шеф.

В машине не играет музыка. И светские беседы со мной вести никто не намерен, поэтому я, чтобы спрятаться от неловкости, пялюсь на пейзажи за окном.

А мне действительно неловко. С куда большим удовольствием я бы добралась до дома самостоятельно — да, маршрут длинный, с двумя пересадками, однако это намного приятней, чем сидеть целый час в этом гнетущем молчании.

Андрей Юрьевич достает планшет, погружается в чтение каких-то документов и, кажется, напрочь забывает о моём присутствии. Кошусь в его сторону. Воспользовавшись тем, что он слишком занят делами, позволяю себе откровенное изучение этого экземпляра.

Нос прямой, с едва заметной горбинкой. Ресницы тёмные, длинные и прямые. Аккуратная стильная щетина на волевом подбородке придаёт его лицу мужественности, а узкий шрам, рассекающий левую бровь — загадочности. Губы тонкие, напряжённые, так и норовят сложиться в упрямую суровую линию. Между бровей глубокая складка, говорящая о том, что он часто хмурится. А вот типичные для улыбчивых людей морщинки у рта отсутствуют.

Интересно, этот мужчина хоть иногда улыбается?

Возможно, когда закрывает один из своих проектов, наверняка имеющих межгалактическое значение.

А когда он ухаживает за женщинами, он общается с ними так же, короткими приказами?

«Маргарита, я просил тебя надеть платье, длинна которого выше колена на три четверти ладони. Тут не хватает полтора сантиметра. Какое из слов в сочетании «три четверти» тебе непонятно?» — звучит в моей голове строгий голос Градского, а воображаемая Маргарита пристыжённо роняет взгляд в пол.

Невольно улыбаюсь своим мыслям.

— Вы находите меня забавным? — Не отрываясь от чтения документов спрашивает Андрей Юрьевич.

— Я… Что?

Господи, третий глаз у него во лбу, или как?

— Вы совершенно беззастенчиво разглядываете меня и улыбаетесь. Я подумал, что-то в моём внешнем виде поднимает вам настроение. — С громким щелчком он закрывает чехол планшета. — Не поделитесь?

Тёмные глаза буравят меня до мяса. В них нет ни тепла, ни света. Один сплошной мрак. И тягучее, тяжёлое внимание, которым награждает меня Градский, приплющивает моё тело к кожаному сидению.

— Я улыбалась собственным мыслям.

— Я не люблю, когда меня разглядывают.

— Сдались вы мне, — фыркаю уязвлённо.

Грубо? Наплевать. Он больше не мой работодатель. Сразу после того, как он высадит меня у дома, наши пути разойдутся двумя параллельными линиями, которым не суждено ещё когда-то встретиться.

— Теперь понимаю, почему вы выбрали эту профессию, — многозначительно хмыкает Градский и замолкает. Ждёт, пока я начну задавать наводящие вопросы, ведь уверен, что мне интересны его выводы и любопытство возьмёт верх.

А мне действительно любопытно.

— И почему же? — Скрещиваю руки на груди.

— Вы импульсивны. Предпочитаете сначала говорить, а потом думать, да? Дети ошибочно принимают вашу несдержанность за искренность, поэтому так быстро идут на контакт. Вы работаете няней, потому что это даётся вам проще всего.

— То есть вариант, что я просто очень люблю детей, вы не рассматриваете?

— Любили бы вы детей так сильно, как хотите показать, разве не обзавелись бы собственными отпрысками?

Его вопрос ощущается тупым лезвием, что вонзили между рёбер и прокрутили до мерзкого хруста костей. Мучительно больно. Глаза предательски увлажняются, и чтобы Градский не заметил моей слабости, я быстро отворачиваюсь к окну.

— Правильно ли я понимаю, что я верно вас просканировал?

— Ваш сканер сломался, — цежу сквозь зубы. — Сдайте в ремонт и его, и себя заодно.

Оставшуюся часть пути проводим в гробовой тишине. Меня больше она не гнетёт — всё лучше, чем выслушивать выводы Градского, не имеющие под собой основания.

Ни один мужчина не способен в полной мере понять ту боль, что испытывает женщина, когда теряет ребёнка. Когда теряет то, что создавала и оберегала, о ком мечтала и грезила. Это ад, который никогда не кончается. Это бесконечное прокручивание себя через мясорубку. Груз вины давит, а сердце кровоточит и не заживает. Сколько ни штопай раны, швы расходятся. И с этим уже ничего нельзя сделать.

Я обречена нести эту боль в себе до тех пор, пока мой путь не закончится.

Автомобиль паркуется у подъезда. Андрей Юрьевич сам выходит, чтобы распахнуть передо мной дверь.

— Спасибо, что подвезли, — выдавливаю из себя вежливую, но холодную благодарность.

Градский лишь кивает.

Прислонившись бедром к машине, ждёт, пока я зайду в подъезд. На самом крыльце оборачиваюсь, пока ищу чип.

Стоит. И даже с расстояния в несколько метров его тёмные глаза завораживают, гипнотизируют, а вес раздутого эго придавливает к земле.

Быстро скрываюсь за дверью подъезда, понимаюсь в квартиру.

— Мам? — Кричу с порога, быстро стягивая ботинки и пальто. Знаю, что не спит уже, она пташка довольно ранняя. — Я дома!

В ответ тишина, и мне сразу это не нравится. На автомате приложив ладонь к грудной клетке, чуть надавливаю, заставляя взвинченное сердце успокоить бег. Заглядываю в мамину комнату — пусто. Лечу на кухню.

— Мам! — Кричу в ужасе.

Глава 5

Вера.

Присаживаюсь перед мамой, скрючившейся на полу в неестественной позе.

— Мамочка! — Тянусь сразу к шее, чтобы проверить пульс.

Но мама тут же распахивает глаза, садится. Пытается проморгаться и улыбается виновато.

— Верунь, а ты чего так рано?

— Мам, ты зачем здесь… Я же думала… Господи!

Из меня словно душу вынули и неловко впихнули обратно. Сердце долбит и грохочет в ушах, перед взглядом всё расплывается, а ладони влажные, липкие, и трясутся.

— Голова закружилась. Пошла воды попить, сплохело. Я на пол прилегла, да и уснула. Верунь, — ладонью поддевает мой подбородок, — ну прости. Не знала, что ты вернёшься так скоро, иначе б до постели доковыляла. Всё хорошо уже.

Бодрится, как всегда. Не любит показывать слабость. Думает, что сможет меня провести, если будет улыбаться и вот так невинно хлопать ресницами, но я знаю, что каждый день для неё — борьба. Утомительная, высасывающая силы и вовсе не гарантирующая победы.

С нервом дергаю щекой, встаю и помогаю маме подняться. Ставлю чайник, бросаю в чашку пакетик травяного чая и щедро бахаю три ложки сахара с горкой.

Ставлю перед мамой.

— Пей. Наверняка сахар снова упал. Это всё потому, что ты вчера почти ничего на ужин не съела. Помнишь рекомендации врача?

— Разве ж их все упомнить? — Мама пригубляет чай, но я придерживаю чашку за дно, вынуждая сделать ещё пару больших глотков.

Иногда она как ребёнок.

Мне страшно думать о том, что эти изменения характера вызваны опухолью. Менингиома давит на мозг, ухудшается состояние. Это не рак и опухоль доброкачественная, но без операции прогнозы наши всё равно выглядят крайне нерадужно: смерть или тяжёлая инвалидность.

Нам даже выбили квоту. Через полтора года.

А опухоль растёт не по графику минздрава. До своей бесплатной операции мама может просто-напросто не дожить.

Я ненавижу эту маленькую инородную вещь в её мозге. Она способна изменять сознание, и всякий раз это происходит так пугающе, что я готова рыдать, как маленькая девочка. Мама может рассмеяться невпопад, или проплакать весь день. Забывает имена родственников или старых друзей.

Я боюсь, что и моё имя она однажды забудет.

Это очень больно для девочки внутри меня. Для той, кто фигуру мамы всю жизнь возводил в абсолют.

Я боюсь не почувствовать больше тепла её рук. Боюсь лишиться наших разговоров по душам и остаться без мудрых советов. Именно она вытащила меня из тьмы в момент, когда я потеряла мужа и дочь. Если бы не она, я так и блуждала бы по тёмным коридорам своего сознания в поисках выхода, но мама, как огонёк, подсветила мне верный путь.

Она вернула меня к жизни. Ради неё я продолжаю жить.

Но если жизнь заберёт у меня и этот лучик света, что у меня останется?

— Верунь? — Сухие пальцы накрывают мою ладонь. — Присядь, посиди со мной. Ты мне так и не рассказала, почему рано вернулась. Не вышло с работой?

— Не вышло, — оседаю на соседний стул.

К только что пережитому страху добавляется раздражение, и теперь кипит и булькает во мне какой-то ведьмин отвар из эмоций.

— Тебе не понравилось, или ты?

— Скажем так: это была обоюдная антипатия. Даже хорошо, что меня не взяли. Хозяин дома настоящий грубиян, хам и сноб. А видела бы ты его самодовольную морду! Веришь ты мне или нет, но это самый неприятный тип из всех, с кем мне доводилось сталкиваться.

Мама улыбается. Делает ещё пару глотков чая и встаёт, обхватывая худыми руками мои плечи со спины.

— Не расстраивайся, дочур.

— Вот ещё! Я не расстраиваюсь.

Но мы обе знаем, что я вру.

Я очень расстроилась. С таким окладом я увеличила бы шансы накопить на операцию. Да, не всю сумму, но быть может получилось бы собрать хотя бы большую часть, а остальное… Остальное как-нибудь отыщется.

Обратимся в фонд. Если у нас на руках будет хотя бы половина стоимости операции, нас охотней возьмут, откроют сбор, и неравнодушные люди обязательно помогут, потому что мне не на кого больше надеяться. Я и так кишками наружу выворачиваюсь, а всё без толку.

Мама лезет в холодильник, достаёт нехитрый набор продуктов, готовит бутерброды к чаю. Самые простые, но отчего-то самые вкусные, возможно потому, что с частичкой маминой любви.

— Ну, расскажи мне про этого забияку, — ставит она в центр стола тарелку и снова усаживается на своё место, подперев подбородок ладонями. — Прямо-таки хам и сноб?

— Самый натуральный! Считает себя умником, мол, сейчас я вас просканирую, Вера, и всю вашу подноготную наружу извлеку, чтобы изучить как следует каждую деталь и дать ей оценку с высоты своей колокольни. Такие, как он, далеки от проблем простых смертных. У него дедлайны, сроки, сделки.

— Красивый, наверное?

— Мам! — Возмущённо пыхчу. — Я его не разглядывала. Мужик как мужик.

Мама хитро прищуривается.

Снова безошибочно различает мою маленькую ложь, заставляя меня густо покраснеть.

А мужчина он действительно эффектный, если взглянуть на него в отрыве от всего сказанного. Широкие плечи, спортивное тело, красивые длинные пальцы. Очень выразительные, мужественные черты лица — чуть грубоватые, как и положено эталонным представителям мужского рода, но, в совокупности, складывающиеся в правильную картину.

А больше всего мне отчего-то запомнились его глаза. Тёмные, глубокие. И я, кажется, начинаю понимать выражение «тонуть в глазах». Потому что в зрачках Градского словно открывается какой-то чёртов портал, чёрная дыра, засасывающая и пленяющая.

Трясу головой, стряхивая с себя наваждение.

Жаль, что так вышло. Очень жаль. Эта работа была мне нужна.

— Не переживай, Верунь, мы справимся. Что-нибудь придумаем ещё. Время есть, — поджимает губы мама, превращая их в тонкую линию. Читает мысли мои и снова попадает в яблочко.

— Я и не переживаю. Это ему нужно переживать, ведь он такую прекрасную няню потерял! Но знаешь, если бы он примчался ко мне и на коленях вымаливал взяться за работу, я бы отказала, — невнятно бормочу, чтобы в собственных глазах не рухнуть ниже плинтуса и вернуть себе гордость. — Указала бы ему на дверь и отправила восвояси.

— Прям вот так? — С улыбкой качает головой мама.

— Естественно. А нечего женщин обижать, нас и так все кому не лень ущемляют. Так что пошёл этот Градский!

По квартире разливается трель дверного звонка, и почти сразу к ней добавляется настойчивый стук — некто нетерпеливый долбит кулаком, боясь, что его визит останется незамеченным.

Переглядываемся с мамой, синхронно подскакиваем и несёмся в коридор. Оказываюсь там первой, проворачиваю ключ в замке, но открыть не успеваю — дверь распахивается сама.

На пороге, замерев напряжённой статуей, стоит Градский.

— Собирайтесь, Вера. Вы мне нужны.

Глава 6

Вера.

Вот так беззастенчиво вторгнувшись в мою жизнь, Градский даже не удосуживается объясниться. Требовательно таращится мне в глаза, сурово поджимает губы. Привык, видимо, что его приказы обсуждению не подлежат.

Вот только я не работаю на него. Он сам уволил меня буквально пару часов назад, а потому вместе со своими приказами может катиться туда, откуда явился.

— Что стоите, Вера? Одевайтесь. — Смело шагает он в квартиру и сдергивает с крючка моё пальто.

В изумлении открываю рот.

— Простите?

— Прощаю. Только постарайтесь двигаться энергичней.

Он трясёт перед моим носом пальто, призывая всунуть руки в рукава. Я же отступаю на шаг и скрещиваю руки на груди — никуда я с ним ехать не собираюсь.

— Вера, — выдыхает Градский и едва заметно закатывает глаза, — у меня нет времени сюсюкаться с вами. Если я прошу вас поехать со мной, значит, дело срочное.

— Ошибаетесь, Андрей Юрьевич, вы не просите. Вы отдаёте приказ.

— Профессиональная привычка. Опыт подсказывает, что так эффективней.

— А мой опыт подсказывает, что не стоит продолжать коммуникацию с человеком, с которым она изначально не задалась. Будет лучше, если вы покинете мой дом и забудете сюда дорогу.

— Не могу.

И по напряжённым челюстям, по гуляющим на скулах желвакам я считываю нервозность Градского, граничащую с яростью и даже уязвимостью.

— Андрей Юрьевич, в чём дело?

Он накрывает ладонью лицо, устало растирает глаза и вздыхает. Косится на маму, что с любопытством подглядывает за нашей беседой из-за дверного косяка.

Мама тактично скрывается в своей комнате. Лишь тогда Градский решается пролить свет на столь внезапный свой визит.

— Дело в Анюте.

— С ней что-то случилось?

— Случилось. Всё уже хорошо, приступ удалось купировать, но зная её, мы серьёзно опасаемся рецидива.

— Приступ? — В момент разгоняется моё сердце и глухими ударами лупит по телу изнутри. — А что за…

— Может мы, наконец, поедем? — Не скрывая раздражения, Градский снова трясёт моим пальто в воздухе.

И я бы могла отказать ему, не моргнув глазом. Но отказать Анюте я не могу. Не в моих правилах бросать ребёнка, если я способна как-то помочь. А я, судя по всему, способна, иначе господин-суровый-бизнесмен не стоял бы сейчас здесь, переминаясь с ноги на ногу в ожидании моего решения.

Заглядываю к маме в комнату с коротким рапортом. Выбегаю с Андреем Юрьевичем на улицу, прячу нос в воротнике пальто. Ныряем в салон автомобиля.

— Влад, поехали. И побыстрей, — отдаёт Градский очередной приказ.

— На Кировском пробка, — подаёт голос водитель, искоса бросая на нас взгляд в зеркало заднего вида, — придётся тащиться через объездную.

— Хоть вплавь, просто доставь нас домой.

Градский откидывается на спинку сидения. Взгляд одновременно расфокусированный и сосредоточенный. Он с каким-то отстранённым, пристальным интересом разглядывает точку перед собой, а я боюсь вторгнуться в его мысли.

Должно быть, он очень переживает за дочь. И я прекрасно его понимаю. Дети, когда приходят в нашу жизнь, становятся самым ярким лучиком света. И мы, в край задолбавшиеся взрослые, уставшие стоять под пулями, что щедро раздаёт жизнь, греемся в лучах любви наших детей, взамен отдавая им себя без остатка.

За то короткое время, что я успела побыть мамой, я в полной мере ощутила и всю мощь этой всепоглощающей любви, и страх, граничащий с безумием, и горе, разбившее моё сердце на миллиарды осколков, что никогда уже не соберутся воедино.

— Андрей Юрьевич?

Он молчит и не реагирует.

— Андрей Юрьевич, — осмелев, касаюсь его локтя.

Градский медленно моргает, переводит заторможенный взгляд на меня.

— Да?

— Что за приступ? Вы обещали рассказать…

— А, да… Это… Это АРП.

— АРП?

— Аффективно-респираторный приступ. Знакомы с таким?

По долгу службы я много детских болячек знаю. И очень многие из них носят психосоматический характер — то есть, связаны с нервным напряжением и расшатанной психикой. Современный ритм жизни накладывает свой отпечаток не только на взрослых, но и на малышей.

— Такие приступы, насколько мне известно, не опасны для жизни.

— Не опасны, — Градский медленно качает головой, — однако это не значит, что обмороки Анюты меня не пугают. Откровенно говоря, Вера, я прихожу в ужас всякий раз, когда она бледнеет и синеет, задыхаясь от собственной истерики, а потом вдруг внезапно обмякает. Ни один адекватный родитель не захочет повторения подобного. Да, мы научились быстро купировать симптомы, но…

Он зажмуривается.

— Я не понимаю, если вы сами знаете, как справляться с приступом, то зачем вам я?

— Анюта звала вас. Татьяна Павловна сказала, её истерика началась сразу вашего отъезда. Она требовала вашего немедленного возвращения.

— Моего? Но… Почему?

— А это вы мне объясните, — очередной давящий взгляд вклинивается мне между глаз. — Что такого вы ей сказали, м? Чего наобещали?

— Н-ничего… Сказала, что буду её няней. Ничего особенного, Андрей Юрьевич, я вам клянусь. Я… не стала бы обещать ребёнку чего-то, что не входило бы в мои обязанности, как няни. Я…

— Я понял, — резко взмахивает рукой, прерывая. — Уж не знаю, чем вы так зацепили мою дочь, Вера, но работа снова ваша.

— Вы предлагаете мне…

— Работу. А теперь, с вашего позволения, я должен закончить кое-какие дела.

Градский, не обращая больше на моё присутствие никакого внимания, вынимает из кармана переднего кресла планшет и погружается в работу.

До самого поместья мы едем молча.

Глава 7

Вера.

Свет в детской выключен, шторы плотно прикрыты, и комната кажется значительно меньше, чем утром. Она как уютный кокон, в котором время течёт иначе. Тесный мирок, оберегающий свою юную хозяйку.

Остаюсь у двери, а Андрей Юрьевич проходит мимо, будто я и правда лишь тень за его спиной. Останавливается у кровати и без колебаний опускается на колени. Большой, сильный мужчина становится вдруг ниже, меньше — ровно настолько, чтобы быть с дочкой на одном уровне. Он сгребает Анюту в объятия так осторожно, будто та хрустальная и может разбиться.

— Прости, пап, — шепчет она, уткнувшись лбом ему в шею. — Я не хотела…

— Всё хорошо, родная. Всё хорошо, — повторяет он тихо, снова и снова, словно заговаривает и её страх, и свой собственный. — Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём.

С комом в горле смотрю на эти маленькие детские пальчики, так доверчиво вцепившиеся в воротник рубашки. И правда — хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Почти прозрачная кожа, огромные зелёные глаза в обрамлении густых ресниц. Завитки светлых волос. Узкие плечики едва заметно подрагивают.

— Не знаю, почему я опять это сделала… Я не хотела. Правда. Ты сердишься, пап?

— Как я могу сердиться на тебя?

— Я просто плакала, плакала…

— Ничего, родная, ничего. Это уже не важно. Совершенно не важно, — Андрей Юрьевич чуть отстраняется от дочери, судорожно ведёт ладонью по спутанным волосам, приглаживая. Разворачивает корпус. — Анют, а я тебе кое-кого привёл.

Анюта поднимает взгляд. Поджимаю губы и делаю пару нерешительных шагов вперёд, чувствуя себя странно неловко, будто ступаю на территорию, на которую меня не хотели пускать. Я не должна быть здесь, и от Градского всё ещё исходят едва заметные волны раздражения. Очевидно, он терпеть не может терять контроль над ситуацией.

Опускаюсь рядом с кроватью.

Анюта тянет ко мне ладошку, кончиками пальцев касается моей щеки. Она такая тёплая… И я не успеваю спрятать вдох. Не могу перестать видеть в этой почти эфемерной девочке свою дочь. Тут же прячу эти мысли поглубже — я не имею никакого морального права так думать. Совершенно никакого.

— Ты вернулась, — улыбается Анюта.

— Вернулась.

— Ты больше не уйдёшь? Если я буду хорошей, ты не уйдёшь?

Умоляющие нотки в её голосе заставляют моё сердце сжаться. Я бы в чём угодно поклялась перед Анютой сейчас, но я не могу давать обещаний, которых не сдержу. Не я принимаю решения в этом доме.

Не знаю, что ответить. Слова застревают где-то в горле.

Поднимаю взгляд на Андрея Юрьевича. Он же неотрывно наблюдает за дочерью, всматриваясь в изменения на её маленьком личике.

— Вера не уйдёт. Теперь она будет с тобой.

Перевожу дыхание. Оказывается, эти несколько долгих секунд я совсем не дышала от волнения.

Мягко касаюсь плечика Анюты.

— Как ты себя чувствуешь?

Анюта задумчиво касается висков, чуть растирает.

— Немножко шумит. И… ещё есть хочется.

— Тогда как тебе идея пристать к Татьяне Павловне и выпросить у неё немного горячего шоколада?

— Я бы настаивал на чём-то более существенном, — не без иронии отзывается Градский. — Суп, например.

— Андрей Юрьевич, девочкам после серьёзного стресса всегда необходимо немного сладенького. А потом мы обязательно поедим полезный существенный суп. Сразу после того, как поднимем сахар и настроение. Правда, Анюта?

Она улыбается уже куда шире и энергично кивает.

— Папочка, можно? — Складывает лодочкой ладошки на груди.

«Папочка» буквально тает, как забытая на солнце шоколадка. Взгляд его смягчается, из него пропадает всякая жесткость, власть и контроль. Он пластилиновый под натиском этой пятилетней очаровашки, вьющей верёвки из сурового мужика. Сейчас он просто отец, готовый разрешить ей что угодно, лишь бы сделать её счастливой и заставить эту светлую улыбку не сходить с бледного личика.

— Конечно можно, принцесса, — выдыхает. — Если это тебя порадует.

Осторожно беру Анюту на руки. Она без сопротивления льнёт ко мне, прижимается щекой к плечу, будто делала это сотни раз.

Это так естественно и правильно.

Мои руки словно были созданы для того, чтобы вот так обнимать эту крошку, пахнущую солнечным светом. У меня было много детей, и ко всем я так или иначе привязывалась, всех любила. Но с Анютой… Это что-то волшебное, необъяснимое, тянущееся тонкой, но крепкой нитью из самого ядра моей израненной души.

Может быть это потому, что она девочка?

— Вера, — окликает Андрей Юрьевич, когда мы оказываемся у двери. — Зайдите ко мне, как будет время. Обсудим условия.

Киваю.

Спускаемся с Анютой вниз по лестнице. Татьяна Павловна хлопочет на кухне, но откладывает в сторону все дела, когда мы появляемся.

— Анечка, как ты, деточка?

— Хорошо. Можно нам шоколад?

— Шоколад? — Скептически морщится. — Суп почти готов, скоро будем обедать. Аппетит перебьёшь.

— Девочкам после стресса нужно сладенькое, — копирует Анюта мой тон и болтает ножками в воздухе, вынуждая поставить её на пол.

— Да, мы пришли залечивать раны душевные, — виновато кусаю губы.

Татьяна Павловна тепло улыбается, хлопает себя по белоснежному переднику.

— Давай, Анечка, прыгай за стол. Сейчас всё сделаю.

Из одного из многочисленных ящиков кухонного гарнитура она достаёт толстый альбом и глубокую коробку, доверху набитую карандашами, фломастерами и восковыми мелками. Анюта принимается рисовать, а я стараюсь просто не мешаться под ногами.

— Я очень перепугалась, — шепчет Татьяна Павловна, на водяной бане растапливая крупные капли бельгийского шоколада. Густой сладкий аромат бьёт в ноздри. — Каждый раз как в первый раз.

— Как это случилось?

— Сразу после вашего отъезда, Вера, — деревянная лопатка мерно постукивает по стенкам глубокой стеклянной миски, размешивая шоколад. — Анюта как прилипла к этому окну. Затихла. Смотрела, смотрела, а потом… Ох, и вспоминать не хочу.

— Плакала?

— Плакала, — хмыкает экономка. — Не то слово! Будьте добры, подайте молоко.

Лезу в холодильник, достаю и передаю Татьяне Павловне. Она тонкой струйкой вливает молоко в миску, тщательно вымешивает, превращая насыщенно-коричневую густую массу в шелковистую гладь цвета тёплого каштана. Шоколад светлеет, становится гладким, блестящим, будто полированным. От миски поднимается сладкий обволакивающий пар. В нём слышится сразу всё: тёплое молоко, горчинка какао, что-то праздничное и детское, как воспоминание о зиме и рождественском утре.

Запах медленно расползается по кухне, забирается под самую кожу.

Татьяна Павловна убавляет огонь до минимального, маленькой ложечкой снимает пробу.

— Вот так… — удовлетворённо кивает. — Самое то.

На стол выставляет три изящные фарфоровые кружечки, разливает всем густой шоколад. Тот лениво стекает по стенкам, оставляя коричневые дорожки. Сверху она бросает щепотку тёртого шоколада, и тот тут же тает, сдаваясь теплу.

— Мне тоже не повредит порция сладенького, — хитро подмигивает Анюте Татьяна Павловна. — Пей аккуратно, деточка, горячий.

Пока Анюта отвлечена, решаю подняться к Градскому, как он и просил.

— Татьяна Павловна, вы не приглядите за Аней пару минут? Мне нужно к Андрею Юрьевичу, чтобы…

— Идите-идите, Вера, — отмахивается. — И передайте ему, что обед уже готов. Если ему не напоминать, так ведь и проторчит до ночи за своими бумажками.

— Ты куда? — В глазах Анюты тут же вспыхивает тревожный огонёк.

Успокаивающим жестом глажу хрупкие плечики.

— Поднимусь к твоему папе и сразу вернусь. Я никуда от тебя не денусь, даю слово.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Анюта закусывает нижнюю губу, хмурит бровки, но всё же решает довериться.

— Хорошо. Я буду ждать тебя прямо здесь.

Киваю, быстро взлетаю по лестнице вверх, перескакивая сразу через несколько ступенек. У кабинета Градского останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Стучусь и приоткрываю дверь.

— Андрей Юрьевич, можно?

— Входите, Вера, — указывает в кресло напротив.

Глава 8

Вера.

Сажусь, методично разглаживаю несуществующую складку на джинсах в нелепой попытке хоть куда-то деть руки, кажущиеся не моими, ненужными, не принадлежащими этому телу. Градский поглаживает указательным пальцем щетинистый подбородок, рассматривая меня с преувеличенным интересом.

Снова под этим взглядом чувствую себя незащищённой.

— И что мне делать с вами, Вера?

Вопрос, заданный словно не мне, а самому себе, повисает маленьким грозовым облачком над нашими головами. Андрей Юрьевич не ждёт от меня ответов, он отыщет их самостоятельно, в своей голове. И пока он занят этим, я позволяю себе чуть тщательней изучить кабинет.

В строгом дизайне интерьера читается рука профессионала. Чопорно, немного мрачно, однако и это пространство не лишено души. Прямо перед Градским стоит фото в деревянной рамке. Фотография видна лишь на две трети — ещё одна часть загнута и заправлена назад, и мне не нужно обладать сверхспособностями, чтобы угадать, кто остался «за бортом». У рамки стоит маленькая пластилиновая фигурка: это зелёный медвежонок, наверняка слепленный ручками Анюты. На краю стола потрёпанная книжонка «Развод. Как помочь ребёнку пережить потерю», которую, судя по всему, многократно открывали и перечитывали.

Градский замечает мой взгляд.

— Уже слышали про развод?

— Да, — поджимаю губы.

— Считаете, я излишне драматизирую? — Подцепляет книгу, взмахивает ею в воздухе и зашвыривает в верхний ящик стола.

— Считаю, вы хороший отец, если вам важны чувства вашей дочери.

— Если бы я был действительно хорошим отцом, разве не постарался бы я не допустить подобного исхода для нашей семьи? Не предпринял бы попыток сохранить семью полной?

— Не всякая неполная семья плохая. Это не взаимоисключающие факторы.

— Вы так считаете?

— Я в этом уверена.

Он чуть склоняет голову к плечу, закусывает щёку изнутри.

— Вы росли в неполной семье, Вера?

— Снова пытаетесь меня сканировать?

— Отвечайте на вопрос.

— Да.

— Значит вам наверняка известно, каково это — оказаться меж двух огней, борющихся за ваше внимание и любовь.

— Увы, своего отца я не знала и никогда не видела. Эта тема была строго табуирована в нашем доме.

— Отчего же?

— Вы хотели обсудить со мной условия работы, — с глубоким судорожным вдохом расправляю плечи.

Я понятия не имею, почему обсуждение моего отца так строго пресекалось. Мама наотрез отказывалась говорить о нём тогда, отказывается и сейчас. Не представляю, насколько сильно мужчина должен обидеть женщину, чтобы она предпочла сделать вид, что он мёртв для неё.

Градский некоторое время молчит, будто подводит внутреннюю черту.

— Хорошо, давайте вернёмся к условиям, Вера. График стандартный. Пять дней в неделю вы приглядываете за Анютой. Суббота и воскресенье — наши с ней дни, которые мы проводим только вдвоём. Вас устраивает?

— Более чем.

— Права есть?

— Есть, но машины…

— Будете брать одну из моих. У Анюты дважды в неделю занятия танцами, вам придётся возить её туда самостоятельно. Идёт?

— Да.

— Оплата выше рынка.

— Да…

— Медицинская страховка. Отпуск. Всё это вас устраивает?

Киваю. По этим пунктам вопросов нет. Всё настолько хорошо, что я даже пытаюсь искать подвох, который, впрочем, тут же вырисовывается на горизонте.

— Круглосуточное проживание в доме.

— Простите? — Вопросительно моргаю.

— Проживание. В доме.

— Этого не было в анкете. И в договоре, насколько я помню, тоже.

— До этого пункта доходят далеко не все кандидатки, — невозмутимо пожимает Градский плечами. — Обычно мы расходимся раньше.

— Тогда и сейчас, я полагаю, придётся разойтись. Мне жаль, Андрей Юрьевич, но это мне категорически не подходит.

— Причина?

— Я не могу. Я не готова бросить…

Слова застревают, и я злюсь на себя за эту нелепую паузу. За то, что позволяю ему видеть мои колебания.

— Бросить кого, Вера?

— Маму. Я не могу оставить её одну надолго.

Градский кивает, будто именно этого ответа и ждал.

— Хорошо. Этот вопрос решаем.

— Каким образом?

— Высококвалифицированная сиделка с медицинским образованием. Что с вашей мамой? Деменция? Онкология? Простите, что я в ботинках топчусь по вашему чистому полу, Вера, но я должен знать, чтобы подыскать вам подходящего специалиста.

— Нет. Это неправильно. Я не должна перекладывать заботу о ней на постороннего человека.

— Не должны, — соглашается легко. — Но можете. Это роскошь, которую я вам позволяю.

Крепко сжимаю пальцы на коленях.

— Извините…

— Может, двойной оклад вас убедит?

— Это… — сглатываю. — Это очень сложно.

— Тройной. Тройной оклад. И титул самой дорогой няни в нашем доме за всю историю существования рода Градских официально ваш.

На моих губах против воли появляется едва заметная улыбка, которую я тут же прячу.

— Андрей Юрьевич…

— Вы только представьте, что будет с Анютой, если вы сейчас снова уйдёте после того, как клялись не бросать её. Это разобьёт детское сердечко.

— Разобьёт?

— Вдребезги.

Зажмуриваюсь.

Да, Вера, глупая ты идиотка. Зачем нужно было давать ребёнку эти обещания? И как теперь идти на попятную? А при одной лишь мысли о зелёных глазах, полных слёз, поперёк горла встаёт ком, мешающий дышать.

Стоит представить Анюту, стремительно бледнеющую и синеющую в очередном приступе, как по спине прокатывается ледяной холодок.

— Я не знаю, как и почему, но она не хочет вас отпускать. Моей дочери редко кто нравится вот так, с первого взгляда. А я, как вы уже успели заметить, готов на многое ради её спокойствия. Я покупаю не вас, Вера. Я покупаю безопасность своего ребёнка. И, если уж быть честным, ваше присутствие стоит этих денег.

Даю себе пару секунд на размышления.

Думаю о маме. О врачах. О неподъемных счетах, давящих на мою голову. О том, как Анюта прижималась ко мне на кухне, будто боялась снова остаться одна.

— Хорошо. Я согласна.

Градский коротко кивает, будто другого ответа и не допускал.

— Отлично. Сегодня же напрягу свою помощницу, она подыщет для вас опытную сиделку. Думаю, мы сможем выторговать у Анюты ещё пару дней, чтобы вы могли спокойно передать свои домашние дела и собрать вещи. С переездом вам поможет Влад.

И, по своему обыкновению, Градский снова пропадает из реальности по щелчку пальцев — двигает по столу документы и погружается в чтение.

— Андрей Юрьевич, — оборачиваюсь на пороге его кабинета.

Он вскидывает голову. Прищурившись, разглядывает меня вопросительно, словно и в самом деле успел позабыть, что я здесь.

— Да?

— Татьяна Павловна просила передать, что обед готов.

— Хорошо, — мягкая улыбка трогает его губы, преображая суровое лицо до неузнаваемости. — Я сейчас спущусь.

Глава 9

Вера.

Стол накрыт в столовой. Там и обедает хозяин дома и его маленькая госпожа.

Меня же Татьяна Павловна усаживает за кухонный, выставляет передо мной тарелку с густым наваристым супом, второе блюдо, стакан свежевыжатого сока, салат, овощи в нарезке.

— Не думайте, что Андрей Юрьевич пытается вас притеснить, — улыбается Татьяна Павловна, как бы извиняясь. — Он так воспитан. Прислуга всегда обедает отдельно.

— Меня это не притесняет.

— Есть люди, которые оскорбляются. Но Андрей Юрьевич много работает. Очень много. Оттого ему важно проводить наедине с дочерью каждую свободную минуту.

— Я это понимаю, всё хорошо. Правда.

Я нисколько не лукавлю. Наоборот, чувствую облегчение, ведь мне не нужно сидеть за одним столом с Градским и судорожно выдумывать тему для светской беседы. С людьми его сорта у нас крайне мало пересечений.

Татьяна Павловна хмурится, зависнув у большого двухдверного холодильника.

— Чем вас ещё угостить?

— Татьяна Павловна, я не уверена, что съем хотя бы это.

— Глупости. Андрей Юрьевич следит за тем, чтобы все питались правильно и сбалансированно.

— Удивительно, — со скепсисом бормочу под нос.

На самом деле не удивительно вообще. Гиперконтроль, замешанный на гиперопеке — прекрасный фундамент для навязчивых идей. Градский трясётся над дочерью. Очевидно, она свет в окошке в его мрачной, серой жизни, сплошь состоящей из чрезвычайно важных бумажек, графиков и сделок.

Дверь на кухню распахивается, в проёме появляется улыбающееся лицо Анюты.

— Вера, пойдём!

— Куда?

— Пойдём же, ну! Я хочу, чтобы ты обедала с нами.

Вопросительно переглядываемся с Татьяной Павловной.

— Анюта, ты знаешь правила, — нервно поправляет она фартук, — это ваше с папой время. Это важно.

— Важно, чтобы вместе, — упрямо поджимает губы Анюта. — Вера теперь тоже здесь живёт. Значит, это и её время.

Логика железобетонная. Детская, но оттого ещё более непрошибаемая.

— Верочка, идите. А то и её расстроите, и Андрей Юрьевич потом… — Татьяна Павловна многозначительно закатывает глаза к потолку, — переживать начнёт, что она к обеду не идёт. Так что идите, если готовы.

Я абсолютно не готова. Но маленькая вцепляется в рукав моего свитера так, что не разжать без боя.

— Ладно, — сдаюсь. — Только на сегодня, хорошо?

— На всегда, — шепчет Анюта, довольно улыбаясь, и тянет меня за собой в столовую.

Андрей Юрьевич сидит во главе стола. Рукава белой рубашки аккуратно закатаны до локтей. В одной руке — вилка, в другой — телефон, но смотреть он, кажется, больше привык не в экран, а поверх него. И сейчас он именно это и делает.

— Пап, а я привела Веру! — Гордо докладывает Анюта, будто притащила домой найденного на улице щенка.

И я очень явственно чувствую себя как раз тем самым щенком: мокрым, грязным, не до конца понимающим, что происходит, зато очень хорошо понимающим, что оказался там, где его не ждали.

Взгляд Андрея Юрьевича сначала падает на дочь, чуть смягчается. Потом перепрыгивает на меня и становится другим: внимательным, прицельным.

На каких-то древних инстинктах делаю шаг назад.

— Анюта, Вера обедает на кухне. Так у нас заведено.

— Всё верно, — спешу подхватить его же мысль. — Я только хотела убедиться, что Анюта дошла. Я вернусь…

— Нет! — Мгновенно перерезает мне дорогу Аня и вцепляется в пальцы ещё сильней. Тянет меня вперёд так резко, что я едва не налетаю на ближайший стул. — Если Вера пойдёт на кухню, я тоже пойду. Или… Или вообще не буду кушать!

Маленький эмоциональный шантаж лопается в комнате, как пузырь.

Градский напрягается. Замечаю, как белеют костяшки пальцев на руке, которой он всё ещё держит телефон. Андрей Юрьевич медленно опускает его, кладёт рядом с тарелкой, подравнивая по видимой лишь ему линии.

— Аня, у нас есть правила.

— У нас есть я, ты и Вера. Вместе — это лучше, чем по правилам.

Хочется залезть под стол и стать ковриком. Чувствую себя причиной маленького бунта в чужой семье, в чужом доме.

— Андрей Юрьевич, — из-за моей спины тихо, почти извиняясь, подаёт голос Татьяна Павловна, — если хотите, я накрою ещё на одну персону. Ребёнок успокоится…

Её вопрос повисает в воздухе. Она знает, что лезет на территорию его решений, но всё равно делает это. И мне кажется, это продиктовано каким-то материнским желанием защитить меня перед лицом грозного хозяина поместья.

Градский поворачивает к ней голову. Взгляд становится ледяным, сосредоточенным. Этот мужчина привык, что его слово — закон. И вот в первый же день какая-то новая нянька расшатывает устоявшуюся и безупречно работающую систему координат. Должно быть, он в полнейшем негодовании.

— Я не в восторге от того, что мои распоряжения обсуждаются, — закусывает губу Градский. — Но я в ещё меньшем восторге от того, что собственная дочь шантажирует меня едой.

Уголок его рта дёргается отнюдь не в улыбке.

Он встречается глазами с Анютой. Пару секунд они ведут немой поединок. Карие глаза против зелёных. Взрослый против ребёнка. Контроль против простого детского «мне так не хочется».

— Я возражаю. Но, похоже, я здесь в меньшинстве. — Градский медленно выдыхает. — Накройте. Если это настолько принципиальный вопрос.

— Ура! — Анюта тянет меня к стулу сбоку от себя. — Вот здесь твоё место. Рядом со мной. Здесь раньше мама сидела, но теперь будешь ты!

— Анют, правда, не обязательно, — ещё раз пытаюсь робко соскочить. — Мне удобно на кухне.

— А мне не удобно без тебя, — отчеканивает она и так смотрит, что спорить становится просто некрасиво.

Сажусь.

Татьяна Павловна ставит передо мной тарелку с супом, докладывает чистые приборы. На секунду задерживает на моём лице тёплый, сочувствующий взгляд: держитесь. И исчезает.

Повисает тишина.

Очень громкая, однако, тишина.

— Приятного аппетита, — первым нарушает её Андрей Юрьевич.

— Приятного аппетита! — радостно отвечает Анюта. — И тебе, Вера.

— Спасибо.

Пытаюсь невозмутимо есть злосчастный суп, тогда как моё чувство такта вопит, что я лезу туда, где меня быть не должно, но рядом со мной сидит ребёнок, не отпускающий мою руку ни на секунду. И я в этой борьбе проигрываю даже собственному здравому смыслу.

Глава 10

Вера.

Мы едим молча. Только ложки звенят о края тарелок.

— Вера, а можно после обеда мультик? Один. Маленький, — шепчет Анюта заговорщически, наклоняясь ко мне ближе.

— Посмотрим, как ты пообедаешь, — так же шёпотом. — Сначала суп, а потом переговоры.

Анюта хихикает.

— Аня, что мы говорим за столом? — Встревает Градский.

— Когда я ем, я глух и нем, — смиренно вздыхает Анюта и зачерпывает суп.

Когда в глубокой тарелке не остаётся ничего, она подскакивает с места.

— Всё, я наелась. Можно я пойду рисовать? Вера, пошли со мной?

Поднимаюсь на автомате.

— Вера останется, пока не пообедает.

— Ну, пап!

— Я поела, правда, — вру. Но аппетита совершенно нет.

— Вы сделали вид, что поели суп. Но я прекрасно видел, что ложка больше путешествовала по тарелке, чем до вашего рта.

— Пап, ну Вера же взрослая! — Встаёт на мою защиту Анюта. — Если не хочет есть, значит, не хочет.

— Именно поэтому кто-то в этом доме должен хотеть за неё, — сухо парирует. — Слушай, генерал, давай так: ты десять минут рисуешь, а потом забираешь Веру. Договорились?

— Пять, — торгуется Анюта.

— Восемь.

— Семь.

— Шесть, и это моё последнее слово, — уголки губ Андрея Юрьевича едва заметно приподнимаются.

— Ладно. Шесть. Только ты её не задерживай.

Она ещё раз тянет меня за руку, словно проверяет крепкость связи, и выбегает из столовой.

Дверь закрывается.

Осторожно опускаюсь обратно на стул и снова вооружаюсь ложкой. Взгляд Градского крепко пришпиливает к месту.

— Для человека, который живёт в нашем доме меньше суток, у вас впечатляющее влияние.

— Я не делала ничего особенного. Просто… была с ней рядом.

— В том-то и дело. Она слишком хорошо помнит, как это — когда рядом никого нет.

Мои пальцы сжимаются вокруг ложки сильнее.

— Я не забираю у вас дочь, если вы об этом.

Он вскидывает брови, будто я озвучила мысль, о которой он сам боялся думать.

— Я знаю. Но право на ревность у меня всё равно есть.

Сказано без улыбки, но я очень отчётливо слышу то, что спрятано между строк: как ты это делаешь?

— Анюта — это лучшее, что у меня есть. И, возможно, единственное, что я ещё не успел испортить. Поэтому, когда кто-то за один день становится центром её маленькой вселенной, я… — Градский отводит взгляд, хмурится и поджимает губы, — настораживаюсь.

— Я понимаю вашу тревогу. Но вы не обязаны со мной соревноваться. Для неё вы — папа. Я вне конкуренции.

— Говорите так, будто хорошо знаете детей.

— Я много лет с ними работаю, — пожимаю плечами. — У них большие сердца. Там всем места хватает. Вопрос лишь в том, кто как ведёт себя внутри этого пространства.

— И как веду себя там я? По вашим профессиональным наблюдениям.

— Как человек, который очень старается всё контролировать. В том числе собственную любовь. Но любовь не очень любит, когда её контролируют.

Мне хочется тут же прикусить язык. Но слова уже сказаны и обратно их, увы, не вернуть.

Градский опускает взгляд в свою тарелку, будто ищет там нужную формулировку, потом снова поднимает на меня глаза.

— Она обычно долго привыкает к людям. Держит их на расстоянии. С вами всё случилось слишком быстро. Будьте с этим осторожны, Вера. Для неё это не игра.

— Для меня тоже.

— Чем ближе вы становитесь к ребёнку, тем больнее будет ей, если вы однажды решите уйти. А вы уйдёте. Все уходят.

— Я… — сглатываю, — пока этого не планирую.

— Никто не планирует. Просто держите это в голове.

У меня внутри всё проваливается в какую-то чёрную дыру. Первый день, первый обед, а он уже говорит о моменте, когда я отсюда уйду. Очень в его стиле: наперёд просчитать любую возможную потерю.

Градский хватает со стола телефон, быстро промакивает рот салфеткой и небрежно отшвыривает её на стол.

— Никуда не торопитесь, пообедайте как следует.

— Хорошо.

— Кстати, моя помощница отобрала кандидаток на роль сиделки для вашей мамы. Я даю вам два дня на то, чтобы решить этот вопрос. Хватит?

— Надеюсь.

Андрей Юрьевич чопорно кивает и выходит, прикрыв за собой дверь в столовую.

Остаюсь в гробовой тишине.

Глава 11

Вера.

Двух дней действительно оказывается достаточно для того, чтобы решить все вопросы, связанные с мамой и переездом. Градский без проблем отпустил меня на целый день вчера, чтобы я сама лично пособеседовала кандидаток на роль сиделки и выбрала самую достойную на мой взгляд.

Мой выбор пал на Тамару — активную и жизнерадостную женщину примерно маминого возраста. Помимо медицинского образования, у Тамары обнаружился целый ряд схожих интересов, и я подумала, что это, должно быть, действительно неплохая идея. Может быть, если мама найдёт в лице этой женщины ещё и подругу, то это поможет вытащить её из состояния уныния, в котором она пребывает последний год.

Маме, кажется, тоже пришёлся по душе план. Или же она, чтобы меня не расстраивать, старательно сделала вид, что это так.

Раскладываю свои вещи в комнате. Градский выделил для меня целые хоромы, объяснив это тем, что комнат меньшего размера в поместье попросту нет, да и расположение у неё удобное — я соседствую с Анютой, а значит, смогу среагировать на беспокойный детский сон.

Анюта, сидя на моей постели и свесив ножки, наблюдает за тем, как я развешиваю одежду в шкаф.

— У тебя мало платьев, — замечает серьёзно.

— Я не особо их люблю.

— Не любишь наряжаться?

— Может быть, у меня просто мало поводов для этого.

— Мама всегда говорила, что настоящей женщине не нужны поводы, чтобы хорошо выглядеть, — Анюта хитро склоняет голову к плечику и прищуривается.

— Значит, я не настоящая женщина, — с улыбкой касаюсь кончика её носика. — Ну, какие у нас планы на сегодня?

— Играть, рисовать, строить башню, играть, — загибает пальчики, — и снова рисовать.

— Планы Наполеоновские. Ну, не будем терять время?

Захлопываю крышку пустого чемодана, запинываю его под кровать. Протягиваю Анюте ладонь.

Спускаемся вниз ровно в тот момент, когда входная дверь распахивается, а на пороге поместья возникает внушительная фигура Градского. С его волос и кончика носа стекают крупные дождевые капли, а белоснежная рубашка под распахнутым пальто насквозь мокрая.

— Папочка! — Срывает Анюта в его сторону.

Андрей Юрьевич с готовностью отбрасывает в сторону пухлый кожаный дипломат и подхватывает дочку на руки, чуть подкидывая вверх над головой.

— Анют, я весь мокрый.

— Давайте мне эту маленькую обезьянку, — вытягиваю руки, чтобы забрать Аню и дать Градскому возможность снять с себя вымокшее пальто. — Такой сильный дождь?

— Поливает как из ведра. Порадуете меня чем-нибудь, Вера?

— Да. Я перевезла вещи и…

— Вера теперь будет жить с нами! — Нетерпеливо перебивает Анюта и вырывается из моих рук. — А хочешь покажу, папочка, какого я медвежонка слепила сегодня?

— Конечно, показывай.

— Он пойдёт в твою коллекцию зверей! — Анюта убегает по лестнице вверх.

Поджимаю губы, пряча улыбку.

— Коллекция зверей?

— У меня целый зоопарк. Скоро придётся выделить им отдельную комнату, потому что в моём кабинете они решительно не помещаются. Значит, вещи уже здесь?

— Да, Владислав помог мне и…

— Как мама?

— Бодрится. Делает вид, что рада.

— Делает вид?

— Я знаю, что ей грустно, потому что она… — Поднимаю на Градского взгляд, полный мольбы. — Андрей Юрьевич, если вы не возражаете, выходные я хотела бы проводить дома. Это очень важно для неё и для меня тоже, ведь мы всегда…

— Вера, мы это уже обсуждали. На выходных я беру Анюту на себя. Вы можете проводить это время так, как вам заблагорассудится, — он чуть встряхивает пальто, смахивая с него дождевые капли. — Кстати, в октябре мы с Анечкой улетаем в Красноярск на четыре дня. Так что сможете взять там больше выходных.

— Отдыхать?

— В том числе. Встреча с партнёрами, сделка, торжественный приём.

— И Анюта будет с вами всё это время?

— Ей не привыкать. Она прекрасно чувствует себя в офисной среде, если вы переживаете об этом.

— Что ж… — неловко переминаюсь с ноги на ногу, — в таком случае, я спокойна.

Резко и неграциозно развернувшись, убегаю вслед за Анютой.

День проходит спокойно. Вечером Аня решает немного помочь отцу — решительно вламывается в его кабинет, устраивается на коленях Градского и самозабвенно лупит ладошками по клавиатуре ноутбука, нацепив на лицо выражение точь-в-точь повторяющее привычное выражение лица Андрея Юрьевича.

Градский рукой взмахивает в воздухе, позволяя мне воспользоваться свободной минуткой по собственному усмотрению.

Ухожу вниз, на кухню. Татьяна Павловна при виде меня тут же выставляет на стол фарфоровую чайную пару и изящный чайник, из которого густо пахнет мятой.

Присаживаюсь за стол, задумчиво смотрю в окно на сад, прислушиваюсь к звукам старого поместья.

— В этом доме так тихо.

— Вы думаете? — Татьяна Павловна, помешивая ароматное овощное рагу, оборачивается через плечо.

— Да. Обычно там, где дети, всегда шумно.

— Анюта редко безобразничает. Ей по душе сидеть в своей комнате и рисовать, строить башенки из кубиков или мастерить поделки.

Пригубляю горячий чай, кутаюсь в тёплый кардиган.

— Она всегда такой была?

— Честно говоря, Вера, я другой её не помню. Быть может позабыла, а может она такая и есть. Детки ведь все разные. Кто на ушах стоит, а кто лишний раз боится пикнуть.

— Боится?

Экономка мелко жуёт сухие губы, убавляет газ на плите и накрывает глубокую сковороду крышкой. Присаживается на противоположный стул, наливает и себе чашечку мятного чая.

— Пообещайте не распространяться, — шепчет доверительно, склоняясь ближе через стол. — Элла Борисовна, бывшая хозяйка поместья, очень не любила, когда ей мешали. Бедная Анечка… Как она обожала мать! Души в ней не чаяла, ходила хвостиком, в глаза заглядывала. А та, нужно сказать, всегда к дочери относилась с холодком.

— Почему?

— Откуда ж мне знать? Чужая душа — потёмки. Клянусь, иногда я смотрела на них и думала, что они не родные вовсе. Как женщина, выносившая и родившая ребёнка, может с таким пренебрежением к нему относиться? Никогда мне эта Элла не нравилась, вот что я вам скажу. Я на семейство Градских всю жизнь работаю. Сначала на батюшку Андрея Юрьевича, упокой Господь его душу, теперь вот на него самого. Многих пигалиц перевидала, но чтобы настолько бессердечных! Нет, всё же хорошо, что они разводятся. Не чета она ему несмотря на то, что девка из обеспеченной семьи.

— Значит, выгодная партия была. Достойная кандидатка.

— Достойного в них мало. Батюшка Эллы Борисовны, тоже ныне покойный, был авторитетом в криминальном мире в девяностые. Говорят, ужасным человеком был, на редкость жестоким. Это сейчас все эти бандюганы вдруг стали бизнесменами, а тогда — головорезы, воры и убийцы. Что ж тут достойного?

Опускаю взгляд в чашку. На дне распускаются обогретые кипятком сухие листья мяты.

Почему Градский выбрал в жёны такую женщину? Видимо, её личные качества перевесили всё иное. Да и не нам его судить.

— Честно говоря, ещё в беременность Эллы Борисовны я поняла, что дело дрянь, — продолжает Татьяна Павловна, приняв моё молчание за интерес. — Там всё было так странно. За этим явно скрывается история тёмная, как сама душа Эллы.

Ёжусь.

Я даже не знакома с бывшей хозяйкой этого дома, а уже побаиваюсь её. И хорошо, что сейчас её здесь нет. Раз уж даже дипломатичная экономка не нашла с ней общий язык, я бы точно не смогла.

— Ужин почти готов.

— Позову Анюту и Андрея Юрьевича, — с готовностью подскакиваю с места, вцепившись в возможность закончить разговор.

Глава 12

Вера.

Резко распахиваю глаза от странного ощущения, что на меня смотрят. Оглядываюсь в темноте, но нет, я в комнате совершенно точно одна, однако взвинченное сердце это не убеждает — оно продолжает стучаться в стенки грудной клетки. Уверена, я даже слышала чьё-то тяжёлое дыхание.

Пытаюсь снова провалиться в сон.

Настенные часы в изящной золочёной раме мерно отсчитывают секунды, чем действуют мне на нервы. Клянусь, завтра же сниму их и уберу подальше.

Ворочаюсь с бока на бок, переворачиваю подушку прохладной стороной, считаю овец, мысленно перебираю цифры от одного до ста и обратно, но совершенно ничего не помогает. Ничто не способно перебить мысли о маме — они слишком громкие и навязчивые.

Мы всегда были близки. А после целой череды трагических событий стали ещё ближе, почти неразрывны. Сначала так нелепо под колёсами поезда погиб Макар, потом умерла моя дочь, затем у мамы обнаружили опухоль. Наверное, это не могло не сделать нас неразделимыми. Казалось, что только тесно прижавшись друг к дружке мы сможем противостоять этому враждебно настроенному миру.

А теперь я не рядом…

Со стоном усталости поднимаюсь с постели, набрасываю халат и выглядываю из комнаты в тёмный коридор. Поместье тускло освещает лишь пара настенных бра и полная луна, заглядывающая в окна. Её холодный, чуть голубоватый свет рисует на стенах причудливые тени и делает всё вокруг ещё более таинственным, немного пугающим.

Крадусь на кухню. Наливаю себе стакан холодной воды, распахиваю настежь окно, впуская колючий ветерок. Вбираю его полной грудью, надеясь, что это поможет чуть отрезвить голову и прояснить мысли.

Где-то вдалеке кричит ночная птица. В саду кто-то шевелит траву — может, ёж, а может, просто игра ветра и воображения. Дом отвечает ночи тихими вздохами: поскрипывают балки, негромко щёлкает холодный металл конструкций.

Вглядываюсь в темноту за окном, надеясь разглядеть там ответы. Или хотя бы тень, которая отвлечёт от мыслей.

Вздрагиваю и резко оборачиваюсь на звук приближающихся шагов. В дверном проёме кухни появляется Градский. На нём мягкие спортивные штаны, низко сидящие на бёдрах. Торс обнажён. В полумраке мышцы выглядят резче, тени подчёркивают выразительный рельеф плеч и пресса.

Зависаю на этом мужчине не слишком-то целомудренным взглядом, и только спустя пару вязких секунд осознаю, что я и сама стою здесь в одной лишь тонкой шёлковой, почти невесомой сорочке, и накинутом на плечи халате. Мои руки сами собой скрещиваются на груди в запоздалой попытке прикрыться. И всё же я продолжаю пялиться.

Градский в долгу не остаётся — его взгляд медленно, почти лениво скользит вниз от моих босых ступней, по лодыжкам, выше… задерживается на бёдрах, талии и очертаниях груди.

Чувствую этот взгляд на своём деле почти физически.

Градский прочищает горло, поспешно отворачивается, проходит за стаканом воды.

— И вам не спится?

— Да… Я услышала какой-то шум.

— Я тоже, — кивает, бросая быстрый взгляд в окно. — В этом доме ночью всегда кто-то ходит. Даже когда кажется, что все спят.

— Приведения?

— Всего лишь старая детская страшилка, которую рассказывала мне няня, когда я был ребёнком. Надеюсь, вы не верите в призраков?

— Я уже не уверена в этом, — очередная волна дрожи пробегает меж лопаток, когда я вспоминаю тот взгляд, что выдернул меня из сна.

Мы замолкаем.

Градский подходит ближе, встаёт плечом к плечу у открытого окна, и мы вместе смотрим в сад, позволяю ветру трепать наши волосы.

— Вы уже пожалели, что согласились на эту работу?

— Нет. Но мне… непривычно.

— Ничего. Вы привыкните, — он поворачивается, бёдрами опираясь на кухонный гарнитур. — Вера, позволите личный вопрос?

— Даже если не позволю, вы всё равно спросите.

— Но вы можете не ответить.

— Тогда вы напряжёте свою помощницу и добудете всю необходимую информацию обходным путём, разве нет?

Андрей Юрьевич коротко усмехается, белоснежные зубы на мгновение мелькают между приоткрытых губ.

— Неужели я так предсказуем?

— О, нет. Вы, пожалуй, самый сложный человек из всех, с кем мне доводилось сталкиваться.

— Сочту за комплимент. И всё же?

Откинув прядь волос с лица, оборачиваюсь к Градскому.

— Спрашивайте.

— Почему вы не замужем?

Вот так просто. Без всяких хождений вокруг да около, без прелюдий и подготовки. Убийственным выстрелом в лоб.

Беззвучно шевелю губами, подыскивая подходящие слова.

— Я была замужем. Больше не хочу.

— Развод?

— Хуже, — копируя позу Градского, тоже приваливаюсь к гарнитуру.

— Что может быть хуже?

— Я вдова, Андрей Юрьевич.

Градский медленно поворачивается ко мне. Взгляд теперь другой — внимательный, изучающий и совсем не давящий.

— Сочувствую вам, Вера. Как это произошло?

— Он переходил железную дорогу. В полиции сказали, был в наушниках. Мол, не услышал приближения состава. К тому же, был в стельку пьян.

— Судя по тону, вы не особенно в это верите?

— Он прожил там всю жизнь. Переходил те пути тысячи раз и, уверена, наизусть знал расписание всех поездов и электричек, — бросаю с некоторым раздражением. — Впрочем, какая теперь разница. Дело закрыли, объявив случившееся несчастным случаем. И слушать не стали о том, что он капли в рот не брал. У него родители злоупотребляли. Отец умер от цирроза. Он прекрасно знал, куда ведёт эта кривая дорожка, и всегда обходил её стороной. У него были железные принципы.

— Все мы иногда предаём свои принципы.

— Да… Вот и в полиции так сказали.

Градский вздыхает. Протягивает мне свой стакан с водой.

Делаю пару мелких глотков.

— Простите. Я, кажется, снова вторгся в ваш мирок и потоптался в грязных ботинках.

— Не так уж чисто в моём мирке, — рассеянно пожимаю плечами.

Ветер хлопает оконной рамой, и я вздрагиваю. Градский быстро закрывает его, щёлкает ручка. Немного пугающие звуки ночного сада остаются за пределами кухни.

— Вам лучше попытаться уснуть, — говорит он уже чуть строже. — Завтра будет длинный день.

— Вы правы. Доброй ночи, Андрей Юрьевич.

— Андрей.

— Что?

— Можете звать меня по имени. Очень уж много времени тратится на этот никому ненужный официоз.

Роняю взгляд в пол. Радуюсь, что в кухне полумрак, иначе Градский наверняка заметил бы, как приливает к моим щекам кровь.

— В таком случае доброй ночи вам, Андрей.

— И вам доброй ночи, Вера.

Глава 13

Вера.

Утром, одевшись потеплее, выходим с Анютой на прогулку.

Сад при поместье гораздо больше, чем я себе представляла. Это далеко не аккуратный дворик, а целая территория с собственным характером, глубиной и наверняка памятью. Дорожки, выложенные светлым камнем, расходятся веером и уводят вглубь, к аллеям, клумбам и редким скамейкам, спрятанным среди деревьев. Щебень мягко хрустит под ногами, сухие листья перекатываются по земле и липнут к подошве ботинок.

Деревья стоят почти обнажённые, поздняя осень оголила их ветви, и теперь они тянутся в небо, выделяясь чёрными нервными линии на бледном фоне.

— Я прячусь, а ты считай до десяти! — Визжит Анюта и срывается с места.

Отворачиваюсь к стволу старой яблони, закрываю глаза.

— Один… два… три… десять. Я иду искать!

Сначала нахожу её за туей, потом за скамейкой, потом за живой изгородью. Смеюсь, позволяю себе расслабиться и отдаю этому огромному открытому пространству часть своей тревоги.

Анюта прячется снова, но уже тщательней подходит к выбору места. Я не могу её отыскать, обхожу по пятому кругу фонтан, лезу в кусты, проверяю ствол каждого дерева. Обогнув очередной поворот аллеи, я вижу его…

Зимний сад.

Он вырастает внезапно, будто до этого прятался среди деревьев. Стеклянные стены, высокий купол, отражающий бледное небо, металлические переплёты, холодно поблёскивающие на скромном осеннем солнце. Он не вписывается в природный пейзаж, кажется чужеродным, искусственным, лишним здесь.

Без всякой на то причины в груди долбит тревожный барабан. Он призывает меня отступить и уйти, но я игнорирую настойчивые удары сердца. Медленно иду к стеклянной конструкции, словно меня тянет туда невидимой нитью. Сквозь прозрачные стены различаю белые пятна.

Розы.

Толкаю дверь. Она поддаётся без всякого сопротивления и бесшумно распахивается. В лицо мне бьёт поток тёплого, влажного воздуха. Повсюду розы — белоснежные, безупречные, одинаково идеальные. Они выглядят так, будто их не выращивали, а создавали в стерильных условиях под внимательным взглядом кого-то, кто не терпит изъянов. Их белизна ослепляет, почти режет глаза.

Протягиваю руку, кончиками пальцев касаюсь лепестков.

Бархат и холод.

Неестественное сочетание. Мягкость, в которой нет тепла. Веду подушечкой пальца по краю бутона, и мне кажется, что цветок вот-вот сомкнётся, как живая пасть, отхватив руку по самый локоть.

Что-то в этих розах манит и одновременно отталкивает.

— Осторожно, у них очень острые шипы.

Вздрогнув от неожиданности, оборачиваюсь. Градский стоит у входа, свет снаружи очерчивает его силуэт так, что он кажется частью конструкции — таким же холодным, строгим, выверенным до последней чёрточки.

— Это зимний сад, — он подходит ближе. — Мой прадед построил его для прабабушки. Моя мать любила проводить здесь время. Ей привозили экзотические растения из разных уголков мира. Орхидеи, камелии, редкие сорта лилий.

Медленно обвожу взглядом пространство.

— Но здесь только розы.

Андрей тоже смотрит на цветы, лицо его едва заметно меняется: челюсть чуть напрягается, между бровей пролегает тень, словно взгляда оказалось достаточно, чтобы раниться об один из острых хищных шипов.

— Да, — морщится. — Сад подвергся некоторой реорганизации. Теперь здесь только белые розы.

Мне кажется, что он хотел сказать что-то ещё, но передумал. И всё же я чувствую, что это место для него не просто часть поместья. В его взгляде на эти цветы есть что-то личное, потаённое, хорошо спрятанное от чужих глаз.

Отворачиваюсь от Градского. Рука неловко задевает стебель, острый шип почти незаметно царапает кожу, но тонкая красная линия проступает на ладони. Машинально втягиваю воздух сквозь зубы.

— Я ведь предупреждал, — тихо произносит Андрей.

Он оказывается рядом быстрее, чем я успеваю отдёрнуть руку. Привычным жестом заботы берёт мою ладонь, спокойно и без лишних движений. Его тёплые пальцы обхватывают мои — озябшие, ледяные.

Он дует на царапину так, как, должно быть, делал это с Анютой сотни раз.

Я же столбенею. Это почти целомудренное прикосновение выбивает воздух из лёгких и врубает в голове тревожную сирену. Мы слишком близко сейчас. В этом стеклянном, стерильном мире, среди белоснежных роз, мы стоим как два чужеродных элемента, не вписывающихся в композицию.

Андрей поднимает взгляд и только теперь, кажется, осознаёт, что держит мою руку. В его глазах на долю секунды мелькает удивление или растерянность. Слишком живая реакция для человека, привыкшего контролировать каждое своё движение. Он медленно отпускает меня и отступает на шаг, возвращая привычную дистанцию.

— Простите. Привычка. — Резко отворачивается к розам. — Держитесь подальше от этого места, Вера. Здесь нет ничего хорошего.

В этой фразе слышится не запрет, а предостережение. Будто он знает какую-то страшную тайну зимнего сада. А может быть и сам похоронил в этой тёплой земле что-то, что никогда уже не увидит белого света.

— Вера-а-а! Ну, где ты пропадаешь? Я уже устала ждать!

В проёме мелькает Анюта — растрёпанная, с блестящими глазами, раскрасневшаяся от бега. Она делает несколько шагов вперёд, но останавливается, словно налетает на невидимую преграду. Маленькие пальчики цепляются за косяк.

— Ты слишком хорошо спряталась. Я так и не смогла тебя найти.

— Я сидела-сидела… — она пожимает плечиками. Взгляд скользит по розам настороженно. — Пойдём уже играть?

— Да, нам пора идти, — тихо бросаю Градскому.

Он лишь кивает.

Мы выходим в прохладный воздух сада, и только когда за спиной захлопывается дверь, я позволяю себе выдохнуть.

Глава 14

Вера.

Три недели в поместье Градских пролетает почти незаметно. Всё свободное время я провожу с Анютой, а на выходных приезжаю к маме. И хотя решение переехать к работодателю далось мне с огромным трудом, маме пошла на пользу смена декораций. С сиделкой Тамарой у них установилась какая-то связь — почти сразу появились общие шутки, нашлось много общих интересов.

Может быть, это не такая уж плохая идея?

Вечером, пока Анюта рисует, разложив вокруг себя карандаши на ковре в гостиной, я помогаю Татьяне Павловне — пипидастром смахиваю пыль с камина и стоящих на нём вещей: фотографий Анюты в рамках и низкой роскошной вазы с белыми розами.

Хищные цветы. От идеальных бутонов веет холодом и искусственностью, и я не могу отделаться от мысли, что эти розы отравляют пространство вокруг себя. Почему я так много о них думаю? Ведь это просто цветы…

Но белоснежные розы словно отвечают на мой долгий, пристальный взгляд. Лепестки без единого изъяна, посмеиваясь, колышутся от прикосновения пушистой щётки. В этой стерильной красоте есть что-то снисходительное, почти надменное, будто всё остальное вокруг — всего лишь фон для их совершенства.

Я почти ненавижу эти белые розы.

В гостиную заходит Андрей. Я успеваю понять это ещё до того, как он показывается в дверном проёме. Не слышу шаги, но замечаю едва уловимое изменение воздуха: само пространство будто собирается, становится более сосредоточенным.

Каждый раз, когда он входит в комнату, мне приходится заново учиться дышать. Не потому, что я девочка-подросток, впечатлённая взрослым мужчиной, а потому что в нём всё… слишком. Суровый профиль, жёсткая линия губ, сосредоточенный взгляд, в котором всегда чуть больше контроля, чем эмоций. И оттого особенно ценно поймать редкие, почти случайные улыбки — такие короткие, будто он выдаёт себе штраф за каждую из них. Но именно эти мгновения преображают его: лицо становится моложе, теплее, и суровая складка между бровей исчезает.

Сегодня он как раз улыбается. Взгляд Андрея скользит по комнате, отмечает меня у камина, задерживается на секунду, и от этого короткого, изучающего касания под рёбрами нелепо переворачивается что-то маленькое и живое, женское, почти чуждое уже для меня.

Андрей направляется к Анюте. Приседает рядом, целует её в макушку.

— Салют художникам. Что это у нас тут?

— Это мы с Верой, — важно объясняет Аня, тыча карандашом в альбомный лист. — Тут дом, тут сад, а тут… это секрет.

— Уже секреты от отца, — Градский тихо хмыкает.

— Тебе нравится?

— Очень красиво. Пора устраивать выставку.

Он отнимает руку от Анютиного плеча, поднимается и усаживается на диван, закидывая ногу на ногу. Берёт планшет, проводит пальцем по экрану и словно бы полностью уходит в дела, но я замечаю, как время от времени его взгляд отрывается от текста и возвращается ко мне: скользнул, задержался, снова утонул в цифрах и отчётах.

Приходится напоминать себе, что я всего лишь няня, а не часть той странной орбиты, по которой неожиданно начал смещаться Градский.

— Вы занимались танцами? — Внезапно интересуется Андрей, будто этот вопрос написан между строк какого-то отчёта.

Замираю с пухлой щёткой в воздухе, оборачиваюсь через плечо.

— Танцами? Хм… В детстве. Немного.

— Балет? Классика?

— Русские народные. Косы, сарафаны, вот это всё. Давно было. Почему вы спрашиваете?

— Вы очень пластично двигаетесь. Сколько я за вами ни наблюдаю…

— Вы наблюдаете за мной?

Градский на долю секунды теряет привычную невозмутимость. Вероятно, сам не ожидал от себя такой оговорки.

— Я наблюдаю за всеми, кто живёт в моём доме, — поправляет сам себя. — Я обязан знать, что происходит на моей территории.

— Прямо как охранная система. С камерами и датчиками движения.

— Что-то вроде того, — уголок его губ чуть поднимается.

Замолкаем.

Орудую щёткой с двойной тщательностью, чтобы скрыть неловкость, сковавшую всё тело. Что там Андрей сказал? Пластично двигаюсь? Теперь же я кажусь себе неловким мешком картошки, а всё потому, что ощущаю этот внимательный взгляд.

— Были у маленькой Веры увлечения помимо танцев?

Если он так пытается разрядить обстановку, то это плохая попытка.

— Дайте подумать… Я вязала.

— Правда? — Взлетают вверх брови Градского.

— Чему вы удивляетесь? Думали, я скажу, что занималась конным спортом и музицировала? Я была обычной девочкой, училась в обычной школе и увлечения у меня были обычные. Мама у меня тоже вяжет, она и научила. Вечерами мы садились с ней на кухне, мотали пряжу в клубки, разговаривали обо всём. Чудесное было время, почти беззаботное.

— А дальше?

— Взрослая жизнь пришла. Со своими заморочками. Я в педагогический колледж поступила. Если вам интересно, долгое время была волонтёром в собачьем питомнике.

— О, похвально, — с едва уловимой иронией. — Вы ещё и пользу обществу приносили. И сейчас я отчего-то как раз не удивлён.

— Ещё какую пользу. У меня есть значок почётного донора, как вам?

— Уму непостижимо, — улыбается.

— И даже донором костного мозга я была. Не многие могут этим похвастаться, да?

— Костного мозга? В самом деле?

— Думаете, я стала бы врать?

Взгляд Градского немного мутнеет, теряется в пространстве между нами. Он словно залипает в собственных мыслях или воспоминаниях, однако уже через пару секунд встряхивает головой. Натягивает на лицо кривую, вымученную улыбку.

— Всё хорошо?

— Да, я… Вспомнил внезапно кое о ком, — хмурится, поспешно меняет тему. — Ваша мама много в вас вложила и вырастила хорошего человека.

— Жаль, что быть хорошим совсем не то же самое, что и быть счастливым.

— И всё же, удача улыбается тем, кто улыбается миру.

Отчего-то я злюсь. Совершенно иррационально злюсь на эти слова, потому что всё это чушь собачья. Не улыбается мне удача. Она повернулась ко мне задницей несмотря на то, что я никому и никогда намеренно не причиняла зла. Удача любит смелых, дерзких, готовых пройтись по головам ради достижения цели. Я вовсе не того сорта человек.

Об удаче любят рассуждать те, кто рождён с золотой ложкой во рту. Когда в базовый набор по умолчанию входит огромный старинный особняк, акции и облигации, экономка и личный водитель. Сидя на своём троне, эти люди рассуждают о том, как непродуктивны муравьишки вроде меня — копошатся, копошатся, а толку никакого.

— Знаете, Андрей… Быть просто хорошим человеком недостаточно. Видимо, не в этом мире.

— Может, вы просто недостаточно стараетесь?

Уязвлённо поджимаю губы, откладываю злосчастный пипидастр, чтобы он не стал орудием убийства в моих руках.

— Анюта, нам пора готовиться ко сну. Идём, выберем пену для ванны.

Анюта закрывает альбом, складывает карандаши в коробку. Вперёд меня выбегает из гостиной, а я тороплюсь за ней следом.

— Вера! — Догоняет голос в самом проёме дверей.

Оборачиваюсь.

Градский, подорвавшись с дивана, делает пару шагов в мою сторону, но застывает. Сжимает челюсти так крепко, словно всеми силами пытается удержать во рту слова, что просятся наружу.

— Это прозвучало крайне неудачно, — выдыхает он наконец. — Я не имел в виду, что вы мало стараетесь.

Молчу. Жду.

— Скорее наоборот, — добавляет после короткой паузы, чуть хмурясь. — Вы и так делаете больше, чем от вас требуют. И больше, чем многие на вашем месте стали бы делать.

— Значит, проблема не во мне, а в том, что я неправильно улыбаюсь миру?

В его тяжёлом взгляде мелькает что-то вроде усталости.

— В том, что я иногда говорю глупости. Есть одна фраза, которую мне слишком часто повторяли в детстве. Похоже, эта дрянь сидит куда глубже, чем мне хотелось бы. Не принимайте близко к сердцу, Вера. У вас и так достаточно поводов для борьбы с этим миром, чтобы я добавлял ещё один.

Хочется спросить, какую именно фразу он имеет в виду, но язык словно прилип к нёбу. Да и право задавать такие вопросы мне никто не выдавал.

— Я и не принимаю, — вру. — Я привыкла.

Разворачиваюсь и выхожу в коридор, быстро поднимаюсь по лестнице.

Недостаточно стараюсь. Недостаточно красива. Недостаточно образованна. Недостаточно хороша, чтобы от этого мира что-то требовать.

Но странное дело: в голосе Андрея, когда он говорил о глупых фразах из детства, звучала такая усталость, будто это «недостаточно» всю жизнь преследовало и его тоже.

Может быть, не такие уж разные наши миры, как кажется. Просто стоим мы на разных концах одной и той же трещины.

Глава 15

Вера.

Громкий звук битого стекла выдёргивает меня из хрупкого сна. Подскакиваю с постели, натягиваю на плечи халат и несусь по лестнице вниз, туда, откуда, как мне кажется, шёл звук.

Только бы не Анюта решила подскочить среди ночи! Мне же Андрей голову оторвёт, если с ней что-то случилось. Он так о своей дочери беспокоится, что его не убедит тот факт, что я спала.

Осторожно приоткрываю дверь в гостиную.

Градский, воинственно сложив руки на груди и чуть склонив голову к плечу, нависает над кем-то, сидящим в кресле ко мне спиной. Мне не разглядеть гостя. Единственное, что я могу знать наверняка — это женщина. Идеально прямые каштановые волосы отдают медью в свете огня камина. Рука с тонкими пальцами свисает с подлокотника, длинные острые коготки царапают по кожаной обивке.

Перемещаю взгляд ниже, к ногам гостьи. Всё усыпано черепками разбитой вазы. Идеальные розы рассыпаны белоснежным саваном по ковру.

— Если на меня тебе плевать, подумай хотя бы об Анюте, — ноздри Градского нервно вздрагивают на каждый слог.

— А я о ней и думаю, милый. Только о ней, — мурлычет томный голос в ответ.

Градский набирает в легкие побольше воздуха. Втягивает его резко, через плотно сжатые зубы, но тут же выпускает обратно, так ничего и не сказав. Вцепляется пальцами в волосы на затылке.

— Андрюш, а чего ты так разнервничался?

— Чего я… Чего я разнервничался? Ты в курсе приступов нашей дочери? Знаешь, как она реагирует на стресс?

— И ты считаешь, что моё появление здесь — стресс для неё?

— Да, Элла! Да!

— Девочке нужна мама. И мама теперь рядом.

— А где ты была последние четыре месяца, не расскажешь? Как будешь объясняться перед дочерью, м-м-мама? — Последнее слово Андрей буквально выплёвывает, пригнувшись ближе к лицу женщины. — Или ты, как обычно, надеешься выехать на подарках и приторном внимании, которое рассеется уже через два дня? А мне потом вытаскивать Анюту из этого мрака? Когда она просыпается по ночам в слезах и ищет тебя. Когда отказывается от еды. Когда добровольно изолирует себя от семьи и…

— Не стоит так нагнетать, — изящная кисть взмывает в воздух. — Дети склонны драматизировать.

— Драматизировать? Элла, ты буквально рушишь её жизнь, выбиваешь почву из-под ног. Думаешь, мне доставляет удовольствие это расхлёбывать? У нас всё хорошо ровно до тех пор, пока ты не решаешь заявиться в нашу жизнь с фанфарами и оркестром, как гребаный праздник. Но ты понятия не имеешь, что здесь творится после того, как ты исчезаешь.

— Так может тебе стоит задуматься над тем, чтобы меня удержать? — Тоже подаётся вперёд гостья.

Забыв об осторожности, чуть сильней налегаю на дверь. Та со скрипом отворяется шире, а я по инерции влетаю в гостиную, сделав пару неуклюжих шагов.

Градский и его гостья резко замолкают.

Эта самая Элла оборачивается через плечо, и теперь я могу разглядеть её лицо. Острые высокие скулы, чётко очерченные, полные и чувственные губы, лисий разрез глаз. Черты лица настолько идеальные и правильные, что не остаётся сомнений — к сотворению этого произведения искусства приложил руку хирург высочайшего уровня. И вмешался он явно не единожды. Кожа незнакомки загорелая, смуглая и резко контрастирует с белоснежным платьем с высоким горлом и без рукавов. Она кого-то напоминает мне, но я отчаянно не могу понять, кого именно. А уже через секунду это странное ощущение пропадает.

— Ты привёл женщину в наш дом? — Вскидывает изящные брови Элла. — Градский, после этого ты смеешь что-то говорить мне о том, что я травмирую ребёнка?

Моё появление, кажется, не слишком-то радует Андрея. Его взгляд буравит меня до костей, губы сжимаются в суровую линию.

— Элла, познакомься с Верой.

— Верой? И кто же у нас Вера? Твоя очередная подстилка?

— Вера — няня Анюты.

— Здравствуйте, — кусаю от неловкости губы. — Простите, я просто услышала шум и…

— И решила сунуть свой любопытный нос? — Брови Эллы снова ползут вверх, делая взгляд хищным.

— Я не думала подслушивать…

— Но подслушала.

— Элла, хватит! — С раздражением перебивает Андрей и взмахивает рукой в сторону дверей. — Я прошу тебя уйти. Прямо сейчас. Пока Анюта не в курсе, что ты вообще здесь была.

— Но как же так, милый? Я ведь именно за этим и приехала. Неужели ты лишишь дочь общения с родной матерью?

— И глазом не моргну.

Элла укладывает пальцы на губы, задумчиво сминает их, не сводя взгляда с лица Градского. Не знаю, как он выдерживает это пристальное внимание, потому что даже у меня холодок пробегает вдоль позвоночника — настолько неприятной и опасной кажется эта особа.

— А я думаю, тебе стоит ещё раз взвесить все «за» и «против», — наконец произносит она, моргая провокационно. — Уверена, ты придёшь к иному решению.

Эти двое схлёстываются взглядами. Ведут немую дуэль, а я чувствую себя крайне лишней здесь, потому что явно не знаю чего-то важного. Чего-то, что служит крючком. В противном случае Градский и правда вышвырнул бы нежелательную гостью за порог не задумываясь.

Однако он не делает этого.

А значит, уже плотно сидит на крючке.

— Оставайся, — выдыхает Андрей, признавая поражение. — Неделя. У тебя есть неделя, а потом убирайся.

— О, я останусь на столько, на сколько посчитаю нужным, — Элла встаёт с кресла и игриво ведёт коготками по груди Градского. — И да, можешь отпустить няню. Она мне не понадобится.

— Понадобится.

— Я сама буду заботиться о своей дочери.

— Ты либо принимаешь мои условия, либо проваливаешь отсюда немедленно. Уяснила?

Элла холодно усмехается. Кончиком большого пальца проводит в уголке губ.

— Конечно, милый. Как скажешь. Твоё слово для меня закон, ты разве сомневаешься? Уверена, мы с Верой найдём общий язык. В конце концов, мы обе девочки. Это даже хорошо. Будет, с кем потрещать и обсудить свежие сплетни, прошвырнуться по магазинам и выпить чашечку кофе. Будь уверен, мы подружимся.

Андрей фыркает в ответ на её заискивающую интонацию. Резко разворачивается на пятках и уходит прочь, бросая на ходу:

— Идите спать, Вера.

Когда его силуэт растворяется в полумраке дома, я тоже намереваюсь ретироваться. Оставаться один на один с этой самкой богомола нет ни единого желания — голову откусит и не поперхнётся, несмотря на речь, которую только что толкнула.

Тороплюсь к лестнице.

— Вера! — Ледяной голос ударом хлыста рассекает тишину дома.

Останавливаюсь. Подавляю дрожь нервозности усилием воли.

— Вы что-то хотели обсудить со мной?

— Хотела ли я?

Мерный стук каблуков вязнет в мягком ковре. Она приближается ко мне как что-то неотвратимое, иррационально пугающее.

— Хотела ли я? — Повторяет, останавливаясь передо мной. Указательным пальцем подцепляет меня за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза.

Я чуть ниже ростом, всего на каких-то пять сантиметров, но этого достаточно, чтобы Элла смотрела на меня снисходительно сверху вниз.

— Слушай и запоминай, дорогуша. Анюта — моя дочь. А Андрей — мой муж. Если я увижу хотя бы намёк на твоё особое к ним отношение, ты вылетишь отсюда так эффектно, что вся округа будет обсуждать это ещё ближайшие пару лет. Я обеспечу тебе проблемы, моя милая. Добьюсь того, что ты не сможешь найти работу, и до конца своей жалкой жизни просидишь на паперти с протянутой рукой. Думаешь, сорвала куш? Нашла доверчивого мужика и решила забраться к нему в штаны? Андрей любит таких, как ты: несчастных, обделённых, оказавшихся в беде дурочек. Он любит спасать, хоть и не признаётся в этом сам себе. Однако не обольщайся, дорогуша, это всего лишь временный эффект. Мы можем стать подругами. А можем врагами. Выбор за тобой. Ты поняла?

Сжав до скрипа зубы, Элла резко убирает палец с моего подбородка, царапая кожу острым ногтем.

Не успеваю отвернуться — пальцы вцепляются в мои щёки, больно сдавливая.

— Я не услышала ответа. Ты поняла?

Гашу порыв плюнуть в лицо стерве. Если бы мне не нужна была эта работа так сильно, я бы, несомненно, именно так и сделала, но перед глазами стоит сейчас вовсе не Элла, а мама… И она нуждается в моей помощи.

— Я поняла.

— Вот и славно, — Элла кивает удовлетворённо и отпускает меня. — Спокойной ночи, Вера. До встречи за завтраком.

Её сладкий голос летит мне в спину.

Взлетаю по лестнице вверх так, словно за мной по пятам несутся призраки.

Глава 16

Вера.

Анюта сидит передо мной на диване в гостиной. Терпеливо ждёт, пока я заплету её волосы в косу.

А волосики мягкие, гладкие, и закручиваются тугими змейками вокруг моих пальцев. Занятие почти медитативное, успокаивающее. Я мечтала, что однажды буду плести косы своей дочери. Не знаю почему именно этот процесс вызывает в каждой женщине такой трепет, но в нём словно есть что-то магическое, древнее, как сама память крови.

Будто с этими тонкими прядями, скользящими между пальцами, я перебираю не просто волосы — я перебираю нити, соединяющие целые поколения. От матери к дочери, от бабушки к внучке.

От женщины к женщине.

Это про связь.

Про руки, которые учат терпению. Про тихие разговоры у зеркала. Про секреты, которые шепчутся в затылок, пока пальцы осторожно затягивают пряди.

Сколько веков женщины вот так сидели за спинами своих дочерей? В избах, каменных домах, палатках кочевников или в тесных городских квартирах. Заплетали косы, и в этих простых движениях было больше заботы, чем в любых громких словах.