Гарики о себе любимом и Валерики как антигарики

Вступление

Пародический парафраз, как ответ на четверостишие Губермана (приведенное курсивом и в кавычках), выражает этические и прочие расхождения автора с позицией Губермана.

Отношение к подобному творчеству в преломлении через личностные особенности сподобившегося к нему поэта можно выразить следующим образом:

***

Быть можно острословом в пику нытикам,

Кто на отчизну скверну лить горазд.

Но есть такие у дерьма защитники

От коих вони больше в сотни раз.

***

От хамских дел и безрассудства

Сбежать с родимой стороны,

Чтоб к хамам вновь в неё вернуться,

Как блудный сын к своим родным.

***

Дух бунтарский и харизма,

А поглубже чуть копнёшь -

При отсутствии цинизма

Эпатаж и выпендрёж.

Нумерация четверостиший приведена в соответствии книгой "Диалог с Губерманом (в трёх частях), ссылка на которую будет дана после её публикации.

В настоящее время ознакомиться с её содержанием можно на портале "Изба-Читальня"

https://www.chitalnya.ru/work/4284460/ (Часть 1)

https://www.chitalnya.ru/work/4280644/ (Часть 2)

https://www.chitalnya.ru/work/4280590/ (Часть 3)

Автор приносит извинение читателю за стилистически сниженную лексику в отдельных пародиях, соответствующую лексике оригинального четверостишия Игоря Губермана.

Путь в историю России

03.

«Всегда в особый список заносили

Всех тех, кого сегодня я люблю,

Кратчайший путь в историю России

Проходит через пулю и петлю».

И я с великими в одном ряду

Подам прошение на апелляцию

И как они в историю войду,

Срок получив за спекуляцию.

09.

«В тюрьме я поневоле слушал радио

И думал о загадочной России:

Затоптана, изгажена, раскрадена,

А песни – о душевности и силе".

Легко судить про то, что всё раскрадено

Тому, кто за решётку сел по случаю,

И думает под лагерное радио

Про то, что Бог ни делает, всё к лучшему.

В родной стране из плееров и гаджетов

О чистоте душевной песни льются,

А для кого отечество изгажено,

Тот из тюрьмы забыл переобуться.

13.

" В России жил я как трава

и меж такими же другими

сполна имея все права

без права пользоваться ими".

Из всех общественных систем

Лишь выбрав место на погосте,

Я начал пользоваться тем,

Что даже не имею вовсе.

17.

«Любовь моя чиста, и неизменно

Пристрастие, любовью одержимое;

Будь проклято и будь благословенно

Отечество мое непостижимое».

В пристрастии к стране как примешь лишнего,

То и сознанье станет дефективное.

И я молю тогда Отца Всевышнего:

Спаси от диссонанса когнитивного!

27.

«Спасибо, Россия, что ты

Привила мне свойство твое -

Готовность у крайней черты

Спокойно шагнуть за нее».

От разных невзгод привитой,

Забыл, как стоял на краю,

И нынче за крайней чертой

Опять про Россию пою.

32.

«Здесь грянет светопреставление

В раскатах грома и огня,

И жаль, что это представление

Уже наступит без меня».

Стране, где день темнее полночи,

Оно придёт отмщенье злобное,

Но надо быть изрядной сволочью,

Живущим пожелать подобное.

33.

«Российская природа не уныла,

Но смутною тоской озарена,

И где не окажись моя могила,

Пусть веет этим чувством и она».

В России смерть деляги и бандита

О бренной жизни, в сущности, наказ.

Могильная ж тоска космополита

Уныния природе не придаст.

47.

«Мне климат привычен советский,

К тому же – большая семья,

Не нужен мне берег суэцкий -

В неволе размножился я».

Размножился я дрозофилой

И сам стал большая семья.

Раз нету семьи без дебила,

Мутировал, значит, и я.

49.

«Из двух несхожих половин

Мой дух слагается двояко:

В одной – лукавствует раввин,

В другой витийствует гуляка».

Из половинок моя личность

Всем шизофреникам под стать.

Но нету стимула лечиться,

Когда раввином мне не стать.

56.

«При всей нехватке козырей

В моём пред Господом ответе,

Весом один: я был еврей

В такое время на планете».

За то, что многим в горле кость,

Евреям воздаётся сторицей,

Но вбито в голову как гвоздь:

Евреем быть – уже достоинство!

63.

«За года, что ничуть я не числю утратой,

За кромешные рабства глухие года

Сколько русской земли накопал я лопатой,

Что частицу души в ней зарыл навсегда».

Можно Богу про рабство ложь вкладывать в уши,

Но измену отчизне Господь не простит.

В землю не хоронить – нужно вкладывать душу,

Даже если лопатою деньги грести.

67.

«Пока мыслителей тревожит,

Меня волнует и смешит,

Что без России жить не может

На белом свете русский жид».

Какое б ни случилось время,

Года скитаний, лихолетье,

Но даже блудные евреи

Для матери-России дети.

70.

«Мы живем, трудясь и развлекаясь,

Посещая цирк и мавзолей,

Ничего на свете не пугаясь,

Кроме тени собственной своей».

Тень была, всем Партия светила,

А кто жить хотел бы в темноте,

Мчались прочь как черти от кадила,

Обгоняя собственную тень.

74.

"Меня растащат на цитаты

без никакой малейшей ссылки,

поскольку автор, жид пархатый,

давно забыт в сибирской ссылке».

Того, кто жил сродни Иуде

И угодил в Сибирь без визы,

Цитировать не будут люди

За то что гадил на отчизну.

75.

"Решит, конечно, высшая инстанция –

куда я после смерти попаду,

но книги – безусловная квитанция

на личную в аду сковороду».

В аду свои поблажки, преференции

Туда прибывшим волею Создателя.

Грязь на Россию там особо ценится -

Она как катехизис для предателей.

82.

"За то, что было дней в избытке,

благодарю судьбу, природу

и алкогольные напитки,

таившие живую воду».

Упасть напившимся мертвецки,

А поутру опохмелиться

Живой водой и птицей Феникс

Для новой жизни возродиться.

Когда-нибудь я стану знаменит

87.

"Когда-нибудь я стану знаменит,

по мне окрестят марку папирос,

и выяснит лингвист-антисемит,

что был я прибалтийский эскимос».

Я верю в то, что времена придут,

Мои труды дойдут до дальних мест…

Но если эскимосом назовут -

Все эскимосы выразят протест.

89.

"Я антисемит, признаться честно,

ибо я лишён самодовольства

и в евреях вижу повсеместно

собственные низменные свойства».

Запишусь-ка я в антисемиты,

Буду пить в охотку беспробудно,

Перебью своих братков бандитов

И немедля выпишусь оттуда.

112.

"С работой не слишком я дружен,

таскать не люблю я вериги,

но это наркотик не хуже,

чем выпивка, бабы и книги».

Конечно, я не трудоголик,

А то, что тружусь спозаранку -

Работа ведь тот же наркотик,

Как женщины, книги и пьянка.

120.

"Я понял это на этапах

среди отброса, сора, шлаков:

беды и боли горький запах

везде и всюду одинаков».

Начдив вошёл в каптёрку: "Что за вонь?

И почему такой отвратный запах?"

Дежурный приложил к виску ладонь:

"Товарищ генерал: До вас не пахло!"

124.

"Ещё я мыслю иногда,

ища плоды в заглохшей грядке,

внизу давно у нас беда,

а сверху всё пока в порядке».

Когда не можешь снять кальсон,

Но звать на помощь не намерен,

То это в гости Паркинсон

Пришёл чуть раньше чем Альцгеймер.

Где дерево пошло в сучок,

То лишь его питает корень.

Иной по жизни дурачок,

А в сексе умных переспорит.

125.

"Меня не оставляет ни на час

желание кому-то доказать,

что беды, удручающие нас,

на самом деле тоже благодать».

Когда идёшь Титаником на дно,

Надежд, казалось бы, ни на щепоть,

Спасением есть правило одно -

Всё к лучшему, что делает Господь.

127.

"До края дней теперь удержится

во мне рождённая тюрьмой

беспечность узников и беженцев,

уже забывших путь домой».

Попавши под удар судьбы,

Легко стать беженцем иль узником,

Что может сделаться с любым,

Пока он вдруг не образумится.

129.

"Вчера ко мне забрёл ходячий бред

и жарко бормотал про вред безверия,

на что я возражал, что главный вред

растёт из темноты и лицемерия».

Жить на свету – оно куда видней

Ко всякой вере потеряв доверие.

Но что куда безверия вредней -

Не видеть собственное лицемерие.

133.

"Творимое с умом и не шутя

безделье освежает наши души;

с утра я лодырь, вечером – лентяй

И только в промежутке бью баклуши».

Когда в уме раздрай и дребедень,

То сколько глупости, сродни дебилу,

Я мог бы совершить, и только лень

От многих бед меня остановила.

134.

"У безделья – особые горести

и своё расписание дня,

на одни угрызения совести

уходило полдня у меня».

Говоря про иные подробности,

Что намедни творил, анадысь -

Если есть угрызения совести,

Значит было тогда за что грызть.

135.

"Не жалею хмельных промелькнувших годов,

не стыжусь их шального веселья,

есть безделье, которое выше трудов,

есть труды, что позорней безделья».

Оглянувшись на всё, что ты зря совершил

Или сделал во вред себе даже,

Подрастёшь в понимании ты на аршин…

И ещё совершишь не однажды.

139.

"Бесцветен, благонравен и безлик,

я спрятан в скорлупу своей типичности;

безликость есть отсутствие улик

опасного наличия в нас личности».

В семейной жизни полный конформизм -

Не больше чем согласие с Конфуцием.

И даже абсолютный пофигизм

Не показатель личности отсутствия.

142.

"Уюта и покоя благодать

простейшим ограничена пределом:

опасно чёрным чёрное назвать,

а белое назвать опасно белым».

Врачи рекомендуют не курить…

Переходить дорогу не на красный…

А чтобы гланды вам не застудить,

Рот открывать, как варежку, опасно.

146.

"А славен буду я десятки лет

не в памяти у нескольких гурманов,

но яркий по себе оставя след

на многих поколеньях графоманов».

Пусть графоман я и при этом

Всё повторяю как кукушка,

Но стать прославленным поэтом

Готов хоть чучелом, хоть тушкой.

149.

"В том, что я сутул и мешковат,

что грустна фигуры география,

возраст лишь отчасти виноват,

больше виновата биография».

То, как можно всё перекроить,

Данность отрицать, увы, не вправе я.

Даже внешность можно изменить,

Как историю и биографию.

159.

"Плывущие по небу облака

не знают о людской безмерной низости;

я многое люблю издалека,

что очень помогает нашей близости».

Со многими качусь в одном вагоне я

И каждому из них моя рука,

Но чтоб в комфорте ехать и спокойнее,

Их следует любить издалека.

162.

"Тюрьма была отнюдь не раем,

но часто думал я, куря,

что, как известно, Бог – не фраер,

а значит, я сижу не зря».

На волю выйдешь, скажешь внуку:

"Добравшись до чужой сумы

И запустив по локоть руку,

Не зарекайся от тюрьмы».

228.

"Духом усохли, прибавились в теле

бывшие фавны, былые сатиры;

прежде – забавы, застолья, постели,

нынче – аптеки, врачи и сортиры».

Как молодцом проходил испытанья,

Даже про то, что наврал сивый мерин,

Нынче одни только воспоминанья

(Это пока задержался Альцгеймер).

231.

"Болезни, полные коварства,

я сам лечу, как понимаю:

мне помогают все лекарства,

которых я не принимаю».

Врачей ругая непотребно,

Он говорил – Ещё не вечер -

И алкоголь пил как плацебо,

Пока не отказала печень…

238.

"Пока я немного впитал с этих стен,

их духом омыт не вполне,

ещё мне покуда больнее, чем тем,

кого унижают при мне».

Чужие обиды мне личных сильней,

Во мне состраданье живёт.

А боль всех униженных, но не при мне,

Не более чем дискомфорт.

Я часто изводил себя ночами

239.

"Я часто изводил себя ночами,

на промахи былого сыпал соль;

пронзительность придуманной печали

притушивала подлинную боль».

Чтоб зря не изводить себя ночами,

Я про себя любимого решил -

Всё было бы значительно печальней,

Когда бы подлость я не совершил.

240.

"Я понял это на этапах

среди отброса, сора, шлаков:

беды и боли горький запах

везде и всюду одинаков».

Как добавленье ложки соли

Изменит вкус любых обедов,

Так одинаковою болью

Уравнены любые беды.

241.

"Вчера я думал в тёмной полночи,

что мне в ошейнике неволи

боль от укусов мелкой сволочи

острей и глубже главной боли».

Кровососущие как лекари

Не лечат от душевной боли.

Укусы паразитов мелкие

Лишь отвлекают, но не более.

242.

"Сегодня думал перед сном,

насколько время виновато,

что ото всех борцов с дерьмом

немного пахнет странновато».

Очистить дом от нечистот

Лишь на борца с дерьмом надежда.

А пахнет чем спаситель тот,

Но то народ закроет вежды.

243.

"В наших джунглях, свирепых и каменных,

не боюсь я злодеев старинных,

а боюсь я невинных и праведных,

бескорыстных, святых и невинных».

Для кого жить безгрешно немыслимо,

В думах лишь – за чей счёт поживиться,

Оказаться в миру бескорыстия

Им страшней, чем с пороком ужиться.

244.

"Навеки в душе моей пятна

остались как страха посев,

боюсь я всего, что бесплатно

и благостно равно для всех».

Халявному гостю в кладовке,

Раз было ему наплевать

Почём нынче сыр в мышеловке,

Уже на себя не пенять.

247.

"В небо глядя, чтоб развеяться,

я подумал нынче вечером:

если не на что надеяться,

то бояться тоже нечего».

Если, словно гость непрошенный,

Не хухры-мухры, а лучшее

Первый враг всему хорошему -

Что сказать тогда про худшее?

253.

"Доставшись от ветхого прадеда,

во мне совместилась исконно

брезгливость к тому, что неправедно,

с азартом к обману закона».

У всех заключённых есть правило,

Примеров ему миллионы -

Считать, что нарушили, праведным,

А свой приговор не законным.

254.

"Думаю, что в смутной ностальгии

нас ещё не раз помянут люди:

лучше будут, хуже и другие,

нас уже таких потом не будет».

В будущем о нас, конечно, скажут

Люди, трижды будь оно неладно -

Что таких как мы в отчизне нашей

Не было и нет… да и не надо.

263.

"Навряд ли буду удостоен

я с бодрым будущим свидания –

мой стих на жалости настоян

и на печали сострадания».

Печалиться – моё призвание,

И жалость – на душе отметина.

А что по части сострадания -

В стихах оно куда заметнее.

267.

"Дух мой часто пьян от ерунды,

можно охмурить меня задёшево,

выкормыш баланды и бурды,

жадно я клюю любое крошево».

Голубок задумал перелёт,

Перевозбудился так изрядно он,

Что порой такую чушь несёт,

Точно наклевался пьяной ягоды.

268.

"Ко мне порой заходит собеседник,

неся своих забот нехитрый ворох,

бутылка – переводчик и посредник

в таких разноязыких разговорах».

Там, где нету затруднений языковых,

К пониманью будут предпосылки,

Но когда вопросов целый ворох,

Вам не разобраться без бутылки.

270.

"Чем нынче занят? Вновь и снова

в ночной тиши и в свете дня

я ворошу золу былого,

чтоб на сейчас найти огня».

Когда промолвленное слово

Не превратить в большую речь,

В золе сгоревшего былого

Картошки новой не испечь.

271.

"Горит ночной плафон огнём вокзальным,

и я уже настолько здесь давно,

что выглядит былое нереальным

и кажется прочитанным оно».

Надолго я на воле задержался.

Настолько мне обрыдла эта власть,

Что думаю уже куда податься,

Чтоб снова здесь в тюрягу не попасть.

273.

"Мне думать о былом сегодня нравится,

пускай былое в памяти продлится,

мы были все красавцы и красавицы –

наивность озаряла наши лица».

То, что сегодня часто вспоминается -

Мы в шортах, наши женщины в бикини

Красавцы расписные и красавицы

(Хоть никогда мы не были такими).

274.

"Пускай старик нескладно врёт,

я не скажу ему ни слова,

уже никто не отберёт

у нас роскошного былого».

То подтвердили бы отцы,

Как радостно могли мы квасить,

Когда всеобщий дефицит

Был нормой при советской власти.

Я снизил бытие своё до быта

277.

"Я снизил бытие своё до быта,

я весь теперь в земной моей судьбе,

и прошлое настолько мной забыто,

что крылья раздражают при ходьбе».

Спустился с неба ангел непорочный,

Обрёл друзей, семейный быт, уют…

А крылья приросли настолько прочно,

Что погрешить и в браке не дают.

280.

"Вампиров, упырей и вурдалаков

я вижу часто в комнате жилой,

и вкус у них повсюду одинаков:

душевное тепло и дух живой. "

Не знаться с упырями много лучше,

Чем позволять энергию им пить.

А присосётся – гнать неблагозвучно,

В три этажа ту мразь обматерить.

283.

"Я рад, что знаю вдохновение,

оно не раз во мне жило,

оно легко, как дуновение,

и, как похмелье, тяжело».

Нам вдохновение как птица.

Мы с вдохновением на ты -

С ним можно в небо воспариться…

И долбануться с высоты.

289.

"И я бы, мельтеша и суетясь,

грел руки у бенгальского огня,

но я живу на век облокотясь,

а век облокотился на меня».

В обнимку с нашим веком я иду,

И всем, кто нас встречает, невдомёк,

Что без него я просто пропаду,

А я ему для отдыха пенёк.

296.

"По праху и по грязи тёк мой век,

и рабством и грехом отмечен путь,

не более я был, чем человек,

однако и не менее ничуть».

Довольная собой жила в грязи

Свинья, за рабство не ругала всласть,

Визг подняла узнав лишь, что ни в жисть

Из грязи в князи свиньям не попасть.

297.

"Я счастлив одним в этом веке гнилом,

где Бог нам поставил стаканы:

что пью свою рюмку за тем же столом,

где кубками пьют великаны».

Для тех, кто привык век в несчастьях винить,

Причина всех бед лишь в стакане,

Дозволь только гному из кубка испить,

Как век быть гнилым перестанет.

298.

"Из деятелей самых разноликих,

чей лик запечатлён в миниатюрах,

люблю я видеть образы великих

на крупных по возможности купюрах».

В душе своей авангардист художник,

Каков бы ни был он поклонник сюра,

Нет для еврея наслаждений больших,

Чем любоваться на свои купюры.

302.

"Живя одиноко, как мудрости зуб,

вкушаю покоя отраду:

лавровый венок я отправил на суп,