Клан Капуцинов

Глава 1

Дождь в Токио пах иначе. Кендзи Токугава помнил это отчётливо, хотя и не мог бы объяснить словами. Запах влажного асфальта, смешанный с выхлопными газами и сладковатой горечью цветов сакуры, которые осыпались слишком рано. Но здесь, в городе Уцуномия, куда его занесла очередная командировка, дождь отдавал железом и старой древесиной. Будто кто-то натёр небо ржавым гвоздём, прежде чем разорвать его.

Кендзи стоял под козырьком заброшенной лавки с моти и смотрел, как струи воды разбиваются о землю. Одинокая лампочка над его головой мерцала с частотой больного сердца. Он приехал сюда час назад по вызову от местного участка, но теперь сомневался, что кто-то вообще ждёт его в этой части города. Район назывался Дзуси, и местные обходили его стороной после заката. Кендзи не был местным. Он был тем, кого посылают туда, куда не хотят идти другие.

Его телефон завибрировал в кармане плаща. Он достал аппарат — потрескавшийся экран, потёртый корпус, кнопка вызова держится на честном слове и куске скотча. На дисплее высветилось имя: «Инспектор Сакамото». Кендзи принял вызов, не произнося ни слова.

— Ты там? — голос Сакамото звучал так, будто он говорил из бочки.

— Здесь.

— Почему не заходишь?

— Потому что двери нет. — Кендзи посмотрел на здание напротив. Дом стоял на отшибе, прижатый к стене вечнозелёных кипарисов, которые росли слишком густо и слишком близко. Второй этаж отсутствовал — не рухнул, не сгорел, а именно отсутствовал, как если бы кто-то вырезал его ножницами из плотной бумаги реальности. Стены первого этажа сохранились, но входная дверь зияла чёрным провалом, похожим на свежую рану.

— Дверь там, — настаивал Сакамото. — Ты просто не там смотришь. Обойди с южной стороны.

Кендзи хотел возразить, но передумал. Спорить с человеком, который сидит в тёплом кабинете за тридцать километров отсюда и пьёт зелёный чай, не имело смысла. Он сунул телефон в карман, поднял воротник плаща и шагнул под дождь.

Капли ударили по лицу, и на мгновение Кендзи показалось, что он слышит чей-то шёпот. Не разборчивый, но настойчивый. Он тряхнул головой — просто вода затекла в уши. Только вот вода была тёплой. Слишком тёплой для октября.

Южная сторона дома действительно оказалась иной. Здесь стена сохранилась лучше, и в ней, наполовину скрытая плющом с листьями цвета запёкшейся крови, виднелась дверь. Не дверь даже — лаз. Настолько низкий, что Кендзи пришлось согнуться почти вдвое. Края проёма были гладкими, отполированными до блеска, будто тысячи людей протискивались здесь на протяжении веков.

Он включил фонарик на телефоне — бледный, жидкий свет, который больше походил на призрака настоящего освещения. Луч упёрся в узкий коридор, стены которого были покрыты газетами. Не просто наклеенными — вросшими. Бумага стала частью дерева, волокна переплелись, создавая единую плоть. Кендзи протянул руку и провёл пальцами по поверхности. Текстура напоминала старую кожу — шершавую, с прожилками и узорами, которых не могло быть у печатного листа.

Газеты были на японском, но Кендзи не мог прочесть ни строчки. Иероглифы менялись прямо под его взглядом, перетекая из одной формы в другую, как капли ртути на наклонной поверхности. Он моргнул. Иероглифы замерли. Он моргнул снова — они продолжали движение, но уже медленнее, будто нехотя подчиняясь чужому присутствию.

Кендзи выругался сквозь зубы. Он видел странные вещи раньше — за пятнадцать лет в отделе необъяснимых происшествий чего только не насмотришься. Но чтобы стены дышали и меняли текст на глазах — такое случалось всего трижды. И каждый раз после этого кто-то умирал.

Коридор закончился так же внезапно, как и начался. Кендзи вышел в комнату, которая была больше, чем весь дом снаружи. Он знал этот эффект — несоответствие внутреннего и внешнего объёма. Архитекторы называют это ошибкой проектирования. Люди, которые видели такое своими глазами, называют это предупреждением.

Комната имела форму неправильного многоугольника. Пол был земляным, но утрамбованным до твёрдости камня. Посередине стоял стол — низкий, грубо сколоченный из неструганых досок. На столе лежал меч. Не катана, не танто — что-то более древнее, с прямым клинком и рукоятью, обмотанной почерневшей кожей. Клинок был разбит на три части, и осколки лежали в форме креста, который слегка напоминал знак бесконечности.

Вокруг стола на корточках сидели люди. Пятеро. Они не двигались, не дышали — во всяком случае, Кендзи не видел движения грудных клеток. Но их глаза были открыты. И следили за ним. Каждый взгляд был как булавка, которую втыкают в загривок.

— Инспектор Токугава? — голос раздался слева. Кендзи повернул голову слишком резко, и шея хрустнула. В углу комнаты, которого секунду назад не существовало, стоял молодой человек в форме капитана полиции. Безупречной, без единой складки. Нашивки сияли, как будто их только что пришили. — Спасибо, что пришли. Я капитан Хироси Нома.

— Вы вызвали меня, — сказал Кендзи. Не вопрос — утверждение.

— Да. — Нома подошёл ближе. Его шаги не издавали звуков. Кендзи посмотрел на его ноги — ботинки касались земли, но не оставляли следов. — У нас проблема, которую стандартные методы не могут разрешить. Мне сказали, что вы специалист.

— Кто сказал?

— Ваше имя в файле 731. — Нома произнёс это так же буднично, как говорят о погоде. — Доступ к нему имеет только начальник управления и... люди, которые знают, что искать.

Кендзи почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. Файл 731 был его тенью. Документация на дела, которые никогда не происходили. Отчёты о происшествиях, которые невозможно было объяснить. И тот факт, что какой-то капитан из Уцуномии знал о его существовании, говорил только об одном: этот капитан сам был частью той же тени.

— Что случилось? — спросил Кендзи, переведя взгляд на пятерых застывших людей.

— Они пришли сюда три дня назад, — Нома обошёл стол и остановился напротив разбитого меча. — Каждый из них отдельно. Разными дорогами. Из разных городов. Они не знают друг друга. Не знакомы. Не имеют общих контактов в телефонах, соцсетях, истории звонков. Но в одно и то же время — без пятнадцати три ночи — они оказались в этой комнате.

— Как они сюда попали?

— Хороший вопрос. — Нома улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Дверь, через которую вы вошли, появилась только сегодня утром. До этого у дома не было входа. Стены были целыми. Я проверял сам.

Кендзи подошёл к одному из сидящих — женщине лет сорока, в пальто из искусственной замши. Она смотрела прямо перед собой, но её зрачки были расширены так сильно, что радужка превратилась в тонкую нить. Кендзи щёлкнул пальцами перед её лицом. Никакой реакции.

— Кататония, — сказал он.

— Нет, — возразил Нома. — Мы вызвали врача. Рефлексы сохранены. Мозговая активность — повышенная, как у человека, который бежит марафон. Но они не спят. И не бодрствуют. Они — в другом месте.

— В каком?

— Вот это вы и должны выяснить. — Нома достал из кармана кителя сложенный лист бумаги и протянул Кендзи. — Третьей ночью один из них заговорил. Вот запись.

Кендзи развернул лист. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками в виде цветов сакуры. Текст был написан от руки, каллиграфическим почерком, который редко встречается в наше время — размашистым, уверенным, с нажимами в конце каждого иероглифа.

«Тень на пороге не принадлежит тому, кто входит. Тень на пороге — это тот, кто ждёт внутри. Он поменял кожу трижды. Он поменял имя четырежды. Он забыл, сколько раз менял дыхание. Но счётчик всё равно тикает. Когда стрелки сойдутся, клан проснётся. А вы все будете стоять на коленях перед теми, кого называли обезьянами.»

— Это бред, — сказал Кендзи, хотя чувствовал, что слова въедаются в память, как кислота в металл.

— Возможно, — согласился Нома. — Но двое из этих пятерых — судьи Верховного суда. Один — профессор этнографии Токийского университета. Женщина в углу — настоятельница синтоистского святилища в Наре. А пятый... — Нома замолчал, и в этом молчании было что-то от паузы перед казнью. — Пятый — Ёсихико Омура.

Кендзи замер. Имя Омуры было выжжено в его памяти калёным железом. Ёсихико Омура — министр юстиции. Человек, который три года назад закрыл отдел необъяснимых происшествий, посчитав его «пережитком суеверного прошлого». Человек, который лично подписал приказ о переводе Кендзи в архивный департамент, где тот числился до сегодняшнего дня.

— Омура здесь? — голос Кендзи прозвучал хрипло, как будто он проглотил наждачную бумагу.

— Вон там. — Нома кивнул в сторону мужчины, сидящего спиной к входу. Кендзи обошёл стол и увидел лицо, которое ненавидел с почти физической остротой. Омура был старше на три года, чем в последнюю их встречу, и выглядел на все десять. Кожа обтягивала скулы, глаза впали, волосы поседели и вылезли клочьями. Но черты — эти надменные, хищные черты человека, который привык повелевать — остались прежними.

— Он пришёл в одном нижнем белье, — добавил Нома. — Босиком. Прошёл через весь город от своей резиденции до этого дома. Камеры наблюдения зафиксировали его путь. Он шёл с закрытыми глазами. Ни разу не споткнулся. Ни разу не остановился.

Кендзи опустился на корточки перед Омурой. Глаза министра были открыты, но смотрели не на него — сквозь него, на что-то, что находилось за пределами видимого мира. Зрачки пульсировали — расширялись и сужались с регулярностью маятника.

— Кто вы? — спросил Кендзи. Не у Омуры — у комнаты, у воздуха, у той тени, которая, согласно записке, ждала на пороге.

Ответа не последовало. Но на столе, среди осколков разбитого меча, одно из лезвий слегка вибрировало. Кендзи заметил это краем глаза, когда уже собрался встать. Вибрация была неслышимой, но её можно было почувствовать кожей — как отдалённый гул трансформаторной будки.

— Капитан Нома, — сказал Кендзи, не отрывая взгляда от клинка. — Что вы знаете о клане Капуцинов?

Нома побледнел. Не метафорически — на самом деле, так, как бледнеют люди, когда видят призрака. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу цвета старого воска.

— Откуда вы... — начал он, но не закончил.

В комнате погас свет. Не свет лампы — Кендзи не заметил здесь ни одного источника освещения, кроме своего фонарика. Погасла сама возможность видеть. Тьма была не просто отсутствием света — она была плотной, осязаемой, она давила на глаза изнутри.

А потом кто-то засмеялся. Смех шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. В нём не было радости, безумия или злобы. В нём была древность. Такая глубокая, что время вокруг него рассыпалось в пыль.

Кендзи нащупал в кармане телефон. Экран не работал. Он нащупал зажигалку — старую, бензиновую, которую возил с собой на всякий случай. Колесико провернулось с противным скрежетом, и маленький язычок пламени вырвался наружу.

Света было достаточно, чтобы увидеть одно: пятеро застывших людей поднялись на ноги. Они стояли в ряд, плечом к плечу, и смотрели на Кендзи. Их лица были одинаковыми. Не похожими — одинаковыми. Черты Омуры проступили на коже женщины из святилища. Черты профессора — на лице судьи. Они менялись, перетекали друг в друга, как вода в сообщающихся сосудах.

Нома исчез. Кендзи остался один в комнате с пятью копиями человека, который разрушил его карьеру.

— Это сон? — спросил Кендзи вслух.

— Нет, — ответили они хором. Голоса были чужими, но слова звучали синхронно, с точностью до миллисекунды. — Ты давно не спал, Кендзи Токугава. Ты забыл, как пахнет дождь. Ты забыл, как звучит тишина. Ты забыл, почему носишь этот плащ.

Кендзи машинально коснулся воротника. Плащ принадлежал его отцу. Старший инспектор Токугава исчез двадцать лет назад при таких же обстоятельствах — вызов, заброшенный дом, пять человек в кататонии. Исчез бесследно. Осталась только одежда, которая висела в шкафу, пока Кендзи не вырос и не надел её.

— Что вам нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Пять копий Омуры шагнули вперёд. Одна из них — та, что была женщиной — открыла рот, и оттуда пошёл пар. Не холодный, а горячий, обжигающий, с запахом горелой бумаги и сушёных грибов.

— Нам нужен тот, кто помнит, — сказала она. — Счётчик почти дошел до нуля. Клан просыпается. И когда он откроет глаза, вы пожалеете, что когда-то научились смеяться.

Кендзи сделал шаг назад и упёрся спиной в стену. Газеты под его лопатками зашуршали, как крылья насекомых. Он сунул руку в карман плаща и нащупал там то, что всегда носил с тех пор, как нашёл это в отцовском столе — маленькую деревянную фигурку обезьяны с тремя закрытыми глазами.

Фигурка была тёплой. Живой.

— Покажи, — прошептал Кендзи, обращаясь к ней. — Покажи то, что они не хотят, чтобы я видел.

И мир разлетелся на осколки, как тот самый меч на столе.

Кендзи стоял посреди рисового поля, которого не существовало уже лет двести. Он знал это так же точно, как знал своё имя — потому что видел это поле на старой гравюре в музее Эдо-Токио. Те же изгибы террас, тот же ручей, который делил участок на две неравные половины. Но на гравюре было солнце. Здесь же небо висело серой простынёй, которую кто-то забыл вынуть из стиральной машины.

Фигурка обезьяны в его руке перестала быть просто деревяшкой. Она пульсировала — медленно, ритмично, как второе сердце, пришитое к ладони грубыми стежками реальности. Кендзи не удивился. Когда работаешь в отделе необъяснимых происшествий пятнадцать лет, способность удивляться атрофируется, как мышца без тренировки. Остаётся только профессиональное любопытство и чувство самосохранения, которое иногда даёт сбой.

— Ты пришёл, — голос раздался откуда-то снизу. Кендзи опустил взгляд и увидел старика, сидящего на меже между двумя террасами. Старик был маленьким — не карликом, но человеком, которого время сжало до размеров подростка. Он сидел на корточках и перебирал пальцами что-то, похожее на чётки, но вместо бусин на нитке были нанизаны позвонки. Маленькие, сухие, идеально отполированные.

— Кто вы? — спросил Кендзи. Вопрос прозвучал глупо даже в его собственных ушах, но других слов не находилось.

— Я тот, кто считает, — старик поднял голову. У него не было лица. Точнее, оно было, но Кендзи не мог его запомнить — каждый раз, когда пытался сосредоточиться на чертах, они расплывались, как тушь на мокрой бумаге. — Тысячу лет я веду счёт. Три тысячи семьсот двадцать два поколения людей прошли через мои пальцы. Каждый вдох. Каждый выдох. Каждый удар сердца, который остановился на миг раньше или позже положенного.

— Счёт чему?

— Ошибкам, — старик усмехнулся, и Кендзи показалось, что на месте рта у него — трещина в пересохшей глине. — Клан Капуцинов совершил одну ошибку в начале времён. Я считаю, сколько раз они её повторяли. Скоро будет ровно тысяча. А когда счётчик дойдёт до тысячи, они перестанут быть ошибкой. Они станут закономерностью.

Кендзи сел на корточки напротив старика. Трава на меже была жёсткой и колючей, но тёплой, как шерсть только что зарезанного животного.

— Капитан Нома спросил меня про клан Капуцинов, а потом исчез. Эти пятеро в доме — они сказали, что клан просыпается. Моя фигурка привела меня сюда. Мой отец носил такой же плащ и исчез при похожих обстоятельствах. — Кендзи перечислял факты спокойно, как в отчёте. — Я хочу знать правду. Всю. С самого начала.

— Начало — это слишком далеко, — старик перестал перебирать позвонки. — Ты не готов идти так далеко. Ты не готов даже стоять здесь. Но фигурка выбрала тебя, а фигурка никогда не ошибается. Ошибаются только те, кто её носит.

Старик протянул руку и коснулся плаща Кендзи. Пальцы были сухими и горячими, как угли, которые пролежали в золе всю ночь.

— Твой отец нёс фигурку двадцать лет. Он был хорошим счётчиком, но плохим игроком. Он пытался остановить клан, когда того нельзя было останавливать. Клан — это не болезнь. Клан — это лекарство. Только болезнь сменила название, а рецепт потерялся.

— Что это значит?

— Это значит, что ты должен найти пять ключей, — старик поднялся. Его тело разогнулось с хрустом, похожим на треск сухой ветки. — Пять человек, которые сидят в той комнате — это не жертвы. Это замки. Каждый из них держит часть воспоминания, которое клан спрятал, когда менял кожу в последний раз. Ты должен открыть их. Но не так, как открывают двери.

— А как?

— Ты должен заставить их умереть. И когда они умрут, они заговорят.

Кендзи отшатнулся. Мысль была настолько чужеродной, что не укладывалась в голове, как кубик неправильной формы в коробку для обуви.

— Я не убийца.

— Ты уже убийца, — старик указал на грудь Кендзи. — Ты убил свою карьеру, когда согласился приехать в Уцуномию. Ты убил свою репутацию, когда надел плащ отца. Ты убил своё право на обычную жизнь, когда взял фигурку. Что такое ещё пять трупов на твоём счету?

— Это не одно и то же.

— Для клана — одно и то же. — Старик повернулся и пошёл по меже, не оставляя следов. — Фигурка покажет тебе, как это сделать. Доверься ей. И помни: когда стрелки сойдутся, ты должен стоять в центре круга. Иначе клан проснётся без тебя. А проснувшись без тебя, он не уснёт уже никогда.

— Постойте! — Кендзи бросился за стариком, но земля под ногами разверзлась, и он полетел вниз, в пустоту, которая пахла дождём и старой кровью.

Он очнулся на холодном земляном полу той самой комнаты. Пятеро застывших стояли на прежних местах, но теперь их лица снова стали разными. Омура смотрел в потолок, и на его губах застыла улыбка — не та, которую Кендзи видел на пресс-конференциях, а другая, детская, беззащитная, почти невинная.

Фигурка обезьяны в руке больше не пульсировала. Она остыла до температуры тела и казалась обычной деревянной безделушкой. Только один из трёх глаз — тот, что посередине — был приоткрыт.

Капитан Нома стоял в дверях, держа в руке пистолет. Направленный на Кендзи.

— Вы пробыли в отключке ровно три минуты, — сказал Нома. — За это время эти пятеро синхронно произнесли одну фразу. Хотите узнать какую?

— Говорите.

— «Ты должен заставить их умереть. И когда они умрут, они заговорят». — Нома опустил пистолет, но не убрал его в кобуру. — Откуда вы это знаете, инспектор? Это было сказано в вашем присутствии, но вы были без сознания. Или не были?

Кендзи медленно поднялся. Колени дрожали, но он заставил их замереть.

— Капитан, — сказал он тихо. — Вы знаете, что такое файл 731 на самом деле?

Нома молчал несколько секунд. Потом убрал пистолет.

— Это список людей, которые видели клан и выжили.

— Нет, — Кендзи покачал головой. — Это список людей, которых клан убил, но они забыли об этом. Каждый в этом списке умер хотя бы раз. И каждый был воскрешён фигуркой обезьяны. Я — седьмой в списке. Мой отец — первый. И если вы знаете про файл 731, значит, вы тоже в нём. Вопрос только в том, какой у вас номер.

Нома побледнел снова. Во второй раз за один вечер. Кендзи подумал, что это может войти в привычку.

— Сорок второй, — прошептал Нома. — Я умер в пять лет. Утонул в реке. Фигурку мне дала бабушка. Сказала, что она спасла меня. Я думал, это просто игрушка.

— Игрушки не пахнут кровью, капитан. — Кендзи подошёл к столу с разбитым мечом. Осколки лежали неподвижно. — У нас есть одна ночь, чтобы понять, как заставить этих пятерых говорить, не убивая их. Потому что если мы их убьём, они станут частью клана. А клан не принимает мёртвых. Клан принимает только тех, кто готов умереть добровольно.

Нома подошёл ближе. Его лицо теперь было не бледным — серым, как пепел.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знаю, — признался Кендзи. — Я чувствую. Фигурка даёт мне не ответы, а направление. Как стрелка, которая всегда показывает на север, даже если ты стоишь на южном полюсе.

Он достал из внутреннего кармана плаща маленький блокнот в кожаном переплёте. Блокнот принадлежал отцу. Страницы были исписаны мелким, почти нечитаемым почерком, который Кендзи расшифровывал последние десять лет. Он открыл его на закладке — полоске сушёной морской капусты, которую отец использовал вместо ленточек.

«Клан Капуцинов, — прочитал Кендзи вслух, — не имеет вожака. Не имеет иерархии. Не имеет правил, кроме одного: тот, кто помнит, тот и ведёт. Память — это их валюта. Они покупают и продают воспоминания, как рис на рынке. Чем старше воспоминание, тем оно дороже. А самое старое воспоминание — это то, что было до того, как люди научились бояться темноты.»

Нома слушал, не перебивая. Пятеро застывших в комнате тоже слушали — Кендзи видел, как шевелятся их уши. Не все люди умеют шевелить ушами, но эти пятеро могли. И это было самым жутким из всего, что он увидел сегодня.

— Ваш отец, — сказал Нома, когда Кендзи закончил читать. — Он знал, как остановить клан?

— Он знал, как с ним договориться. — Кендзи закрыл блокнот. — Но договор подразумевает, что обе стороны что-то теряют. Мой отец потерял себя. Я не хочу терять никого. Ни себя, ни этих пятерых, ни вас, капитан.

— Тогда что вы предлагаете?

— Предлагаю найти того, кто старше клана. — Кендзи посмотрел на фигурку обезьяны в своей руке. Средний глаз был открыт уже наполовину. — Тот старик на рисовом поле — он не часть клана. Он считает их ошибки. Значит, он существует вне их правил. Если мы найдём его в реальном мире, а не в видении, он сможет сказать, как открыть замки, не ломая ключей.

Нома хотел что-то возразить, но в этот момент один из пятерых — профессор этнографии — открыл рот и заговорил.

Голос не принадлежал профессору. Это был голос ребёнка. Девочки лет шести-семи, с той особенной чистотой произношения, которая бывает только у детей, которые учатся говорить заново после долгого молчания.

— Он врёт, — сказал ребёнок голосом профессора. — Старик на поле — это первый из клана. Он не считает ошибки. Он их создаёт. Каждый раз, когда он перебирает позвонки, кто-то в мире забывает, как дышать. Твой отец понял это слишком поздно. Ты понял это слишком рано. Разница только в том, что у тебя ещё есть шанс повернуть стрелки назад.

Кендзи подбежал к профессору и схватил его за плечи. Тело было твёрдым, как камень. Глаза смотрели, но не видели. А рот закрылся, и больше не открывался.

— Что это было? — спросил Нома.

— Это было предупреждение, — ответил Кендзи. — Или подсказка. Я не знаю. В этой игре каждый ход делает одновременно три игрока, и никто не знает правил до конца.

Он отпустил профессора и отошёл к стене, покрытой газетами. Иероглифы снова двинулись, но теперь Кендзи заметил закономерность — они не просто меняли форму, они складывались в предложения. Предложения на старом японском, языке эпохи Хэйан, который Кендзи изучал в университете, потому что его отец настоял: «Выучи, сын. Когда-нибудь стены заговорят на нём, и ты должен будешь понять, что они скажут».

Стены говорили сейчас. И Кендзи читал.

«Клан Капуцинов спит в костях каждого человека, который когда-либо смотрел на обезьяну в клетке и чувствовал не жалость, а узнавание. Потому что обезьяна — это не животное. Обезьяна — это зеркало. Тот, кто смотрит в него достаточно долго, перестаёт видеть себя и начинает видеть тех, кто был до него. А тех, кто был до нас, было много. И каждый из них оставил след. Клан собирает эти следы, как сухие листья, чтобы разжечь костёр, который сожжёт разницу между тем, что было, и тем, что будет.»

Кендзи перечитал последнюю строчку трижды. Потом повернулся к Номе.

— Мы должны увезти их отсюда. Всех пятерых. В разные места. В разные города. Чем дальше друг от друга, тем лучше.

— Зачем?

— Потому что они не замки, — сказал Кендзи, чувствуя, как фигурка обезьяны нагревается в его руке. — Они — части одного ключа. Вместе они отпирают дверь. По отдельности — просто куски металла. Если мы разделим их, клан не сможет проснуться. По крайней мере, не сегодня.

Нома кивнул и достал рацию. Но прежде чем он успел нажать кнопку вызова, свет в комнате погас снова. На этот раз — насовсем.

И в темноте Кендзи услышал, как кто-то перебирает позвонки. Медленно. Один за другим. С тем же ритмом, с каким падают капли дождя на крышу заброшенного дома.

Тьма длилась ровно семнадцать секунд. Кендзи считал удары собственного сердца, чтобы не потерять ориентацию в пространстве. Когда свет вернулся — не прежний тусклый, а какой-то болезненно-жёлтый, льющийся из ниоткуда и отовсюду сразу, — он увидел, что комната изменилась.

Пятеро застывших стояли на прежних местах, но теперь между ними и Кендзи выросла стена. Не настоящая стена — полупрозрачная, мерцающая, как марево над раскалённым асфальтом. Сквозь неё были видны силуэты, но черты лиц расплывались, превращаясь в цветные пятна. Нома остался по ту сторону вместе с застывшими. Кендзи — по эту, один.

Фигурка обезьяны в его руке раскрыла все три глаза. Деревянные веки поднялись с тихим щелчком, похожим на звук ломающейся сухой ветки. И Кендзи понял — не умом, а тем местом, где прячутся самые древние страхи, — что сейчас произойдёт что-то непоправимое.