Морские байки

Шхуна

Теплело с каждым днем. После холодных, покрытых туманами вод Курильских проливов, душа, что называется, стремилась в полет и, обласканная нежными ароматами, оттаивала в райском тепле субтропических широт Тайваньского. Траулер был старый, ржавые потеки по корпусу выдавали его долгую карьеру, и теперь он на всех парах мчался в Сингапур на ремонт.

Мы оставили Тайвань слева по борту и сотни рыбаков уже перестали махать кулаками вслед со своих лодочек, выказывая свое разочарование из-за бессердечности нашего стального гиганта, прогулявшегося по их рыбным угодьям, как вдруг, на ровном зеркале штилевого моря я заметил небольшую посудину. Она, неподвижно влитая в поверхность воды, лежала в стороне от нашего курса, но что-то в ней показалось мне странным. Взяв в руки бинокль, я вышел на крыло, под палящие лучи солнца.

На всем протяжении горизонта не было больше ни единого судна, и, естественно, наш траулер был замечен. В бинокль хорошо было видно, как по шхуне бегали какие-то люди. Они махали майками, яркими, броскими тряпками, а один из них, вынув из крепления шест с белым флагом, вдруг тоже начал полоскать им из стороны в сторону, чтобы раскрыть полотнище полностью. Благодаря ему я и заметил эти три, известные всему миру, буквы, намалеванные красной краской на белой простыне – “SOS”.

Оставление судна, терпящее бедствие, в беде – это, по международным законам, вообще-то уголовное преступление. Впрочем, никто и не собирался просто так проходить мимо посудины. Даже простое любопытство, уживающееся рядом со вполне понятным желанием разнообразить скучную жизнь на судне, продиктовало мне единственно оправданное действие – звонок в каюту капитана. Не прошло и пяти минут, как, сманеврировав курсом и сбавив ход до минимального, наш траулер направился в сторону шхуны.

Гладкая, блестящая на солнце поверхность океана визуально поглощала ее размеры на большом расстоянии. Вблизи же она смотрелась солидней, чем можно было предположить. В длину – около двадцати пяти метров, она оказалась вполне морским, самостоятельным хоть и деревянным от киля, до конца небольшой мачты сооружением, и для ответов на наши вопросы относительно выставленного знака “SOS”, требовалась дополнительная информация.

Низкая настойка на корме с машинным отделением и жилыми помещениями, занимала чуть больше половины всей шхуны. Остальное пространство – носовая часть, была открытой палубой, на которой толпилось сейчас, кажется, все население суденышка, высыпавшее навстречу нам, своим спасителям.

Легли в дрейф и пришвартовали шхуну к борту. По шторм-трапу, обычно используемому довольно редко, сейчас же приняли с нее людей. Всего на борт поднялось 19 человека – 13 женщин и детей и 6 мужчин, и все они были вьетнамцами. Вахтенный матрос в сопровождении зевак, непременно присутствующих при каждом из подобных событий, случавшихся крайне редко, повел спасенных в судовую столовую. Группа людей, состоящая, в основном из женщин и детей, одетых, несмотря на бедственное положение, довольно чисто и прилично, расположилась вокруг столов, где уже суетилась буфетчица с поваром, накрывая для них питание. Время обеда еще не наступило, но борщ был уже готов, да и макароны сварились быстро. Так что вскоре основная масса вновь прибывших с удовольствием занялась поглощением таких странных, с их точки зрения, блюд. Несколько мужчин, представлявших из себя старших в этом небольшом экипаже, выразили желание побеседовать с капитаном, и были препровождены в его каюту. Нужно сказать, что капитаны русских траулеров, постоянно занятых ловлей рыбы, часто в течение полугода и без заходов в порты, тем более, порты иностранные, не могли похвастаться знаниями английского языка, однако наш мастер, являя собой образчик специалиста в своей профессии и должности, был в данном случае редким исключением. Вообще-то он даже на переходах и рыбалке не поднимался на мостик, будучи не выбритым или без капитанской формы, заставляя собственным примером следовать и всех штурманов. Ну и, конечно же, английский у него был на очень приличном уровне.

Смуглые туземцы, ничуть не робея и не смущаясь от присутствия в их жизни такого события, как счастливое спасение, но полные достоинства и с лицами, озаряемыми добрейшими улыбками, небольшой группкой вошли к капитану, заполнив его кабинет своим присутствием. К сожалению, не на всех траулерах того времени капитаны были обладателями больших рабочих помещений.

И вот, после полагающихся обязательных для спасенных людей изъявлений благодарности, поклонами и дружеских рукопожатий, они начали рассказывать о сути своих злоключений.

Два года назад эти люди, в составе группы из нескольких судов подобного типа, отправились из голодного в то время Вьетнама на сверкающий огнями городов, богатый и развивающийся Тайвань. Они планировали эмигрировать туда, выучить китайский, подтянуть английский и остаться навсегда. С собой взяли минимум вещей, накопленные деньги и, естественно, свои семьи. Время для своего вселенского переселения, правда, они выбрали не совсем удачное. На Тайване в это время властвовала хунта – там до сих пор царило многолетнее военное положение.

Вьетнамцам стоило больших усилий удержаться на острове в течение двух лет, после чего, воспользовавшись надуманным предлогом, военные выдворили группу этих беженцев из страны, просто посадив их на ту же шхуну, на которой они там и появились и, отбуксировав суденышко за пределы территориальных вод, бросили в море с минимумом горючего, сломанным двигателем, заклиненным от качки румпелем и с ограниченными запасами питьевой воды.

Совершенно без перспективы добраться до берега самим, подсчитывая последние запасы, несчастные болтались в море уже несколько дней, но ни одно, проходящее мимо судно так и не соизволило изменить свой курс, чтобы помочь терпящим бедствие. Несколько контейнеровозов проходили настолько близко, что были видны даже люди на верхних палубах. Все они равнодушно созерцали шхуну с белым флагом, кричащих, мечущихся в отчаянии людей и прекрасно распознавая знак “SOS” на нем. Не подбери их наш траулер, через день-два у них кончилась бы вода. Из еды были только сухие и жесткие галеты, а горячей пищи люди не ели с момента покидания порта.

В общем-то, так обстояли дела, по словам рассказчиков, и оснований им не верить у нас не было. Советский Союз был еще довольно крепок. И хотя экономические невзгоды и продажные правители уже подтачивали его основание, готовя к скорому и неминуемому развалу, людей из братской страны мы, естественно, не могли лишить помощи. Однако и оставаться долго на месте, без хода, тоже не могли – условия рейса требовали прибытия в район Сингапура для смены судов в сжатые сроки.

Первым делом, конечно, капитан отрядил механиков посмотреть, что на чужом судне не так с двигателем. Сгрузив на борт лодки инструменты, третий механик, в сопровождении моториста отправился на осмотр. В то же время, среди матросов кликнули добровольцев понырять, и началось обследование рулевого устройства снаружи, благо солнце сияло жарко и вода, по тропически теплая, не вызывала желания отговориться от такой работы.

Ныряли плотник с матросом по очереди. В абсолютно прозрачной воде их маневры смотрелись почти как плавные движения Ихтиандра во время выхода из своей тайной пещеры. Сделав работу по обследованию, они даже умудрились зарисовать потом, увиденное под водой и это увиденное пока не внушало опасений. Ремонт можно было бы произвести и силами экипажа, однако он потребовал бы от судна потерю массы драгоценного времени, которого и так катастрофически не хватало. Мы уже выпали из графика, и следовало бы продолжить движение на юг, как можно быстрее, пока еще можно было его нагнать. С двигателем же дела обстояли хуже. Требовались кое-какие запчасти, которые, если и можно было бы изготовить на судне, отняли бы у нас еще больше времени.

Возникла дилемма. Остаться мы не могли, а оставить судно с людьми без помощи было невозможно, по понятным причинам. Единственно логичный выход из положения напрашивался сам собой, и капитан принял решение взять шхуну на буксир, чтобы идти с ней в сторону Сингапура, пока вопрос с ремонтом судна и дальнейшей судьбой вьетнамцев не решится где-то на более ответственном уровне.

Гостям выделили две большие пустующие каюты и, за короткое время туда были перенесены матрасы и личные вещи с их бедственного суденышка. Так и возник на борту у нас небольшой цыганский табор с маленькими детьми, шумными женщинами и сохнущим повсеместно бельем.

В то же самое время, оставив на шхуне вахту из двух матросов с рацией, мы взяли ее на буксир и, дав средний ход, рванули со скоростью 6 узлов к месту назначения.

Однако, темная тень неудач, несмотря на солнечный день, мрачным роком нависающая над бедной посудиной, не могла так просто разрешить нам вмешаться в ее судьбу. Прошло каких-то полтора часа, в течение которых вахта исправно докладывала, что все у них ОК, как вдруг рация опять ожила, и плотник, назначенный старшим в далеком дозоре, благим матом заорал, что в шхуну изо всех щелей поступает вода! Не рассчитанная на такие скорости и давление, деревянная конструкция судна стала расходиться по швам и внутрь нее полилась теплая вода Южно-Китайского моря.

Что уж там, теперь аварийная ситуация потребовала принятия срочных решений. Пришлось сыграть тревогу, легли в дрейф и, подтянув шхуну к борту, начали усиленную борьбу за ее спасение.

Поскольку течь была приличной, и это было заметно по испуганным лицам мокрой вахты, рассчитывающей вообще-то отсидеться в спокойном месте, поигрывая в картишки, капитан распорядился собрать с заведований судна все погружные насосы, что были в наличии и отправить их вниз, на борт деревянного бедствия, доставшегося нам в виде бонуса за внимательность, доброту и взаимопомощь. Шхуну тем временем принайтовали к траулеру всем, чем только можно, дабы замедлить ее погружение в процессе затопления. Толстыми швартовами опоясали ее бак и корму, привязав к нашему борту так, что траулер даже накренился слегка под тяжестью новой ноши.

Планы на прибытие в порт назначения летели ко всем чертям – сообщив по инстанциям о проблемах, связанных со спасением, мы в течение шести часов методично откачивали воду из трюмов и всех помещений шхуны, но ничего, кроме потери времени и усталости экипажа не получили. Вода не только не убывала, но продолжала поступать в количестве, намного большем, чем позволяла общая производительность всех насосов. Не помогали и швартовы. Шхуна тонула, но, не смотря на все усилия, траулер кренился все больше и больше. Теперь уже возникала опасность и для нашего судна.

Безвыходность ситуации потребовала от капитана новых действий. К нему в кабинет пригласили старейшин вьетнамского сообщества, наблюдавших за медленной и неуклонной гибелью их средства передвижения и, после длительного совещания, с обещаниями капитана в любом случае устроить их дальнейшую судьбу, было решено прекратить спасение шхуны и затопить ее.

Дело за малым, подготовка к покиданию аварийного судна началась – остатки снабжения вьетнамцев в виде множества пластиковых канистр, дефицита в то время, и прочих их вещей были подняты на борт. Вернули на борт все судовые насосы, отдали концы и отошли. Шхуна, продолжая погружаться на наших глазах, все еще торчала своей надстройкой над водой. Но ждать, пока ее приберет хозяйственный Посейдон, мы уже не могли – время работало против нас, а оставлять в таком состоянии тем более – в ночное время, неосвещенная шхуна могла быть причиной столкновения с небольшим судном, что могло повлечь еще более страшные последствия, вплоть до гибели людей. Тогда, развернувшись курсом на этот погибающий, но не сдающийся вьетнамский Варяг, мы разогнались и, протаранили корпусом, разламывая его на мелкие куски. Так, в виде раскиданных во множестве обломков, завершился многострадальный путь шхуны, судьбе которой не позавидовала бы даже посудина капитана Врунгеля.

Желание выпить, не чокаясь, хоть и зародилось при этом в наших головах, все-таки реализовалось каждым членом экипажа по-своему. Именно потому, что в то славное время наш свет-в-окне – Михал Сергеевич уже доказал пользу алкогольного воздержания, весь тропикан перед самым отбытием в рейс, нам заменили на виноградный сок. Справедливости ради стоит сказать, к моменту выхода соответствующего указа нам уже завезли на борт положенное в тропиках белое сухое вино, но, воспользовавшись удачно вышедшим законом, уничтожали его люди, ответственность которых позволяла принять на себя эту страшную тяжесть в борьбе с зеленым змием, а именно – капитан, старпом и артельщик. Мы же, нижестоящие по служебному трапу, довольствовались сладким виноградным соком или кислым самодельным вином, сделанным из этого сока, путем добавления пшена и выстойки в темном помещении в течение двух недель – рецепт верный и безопасный. Так что, гибель Варяга мы отметили очень скромно, без оркестра и помпы – в тишине одиноких кают.

Однако жизнь продолжалась. Вьетнамцы освоились, познакомились с экипажем и, даже не смотря на трагическую кончину их суденышка, продолжали благодарить нас за спасение от гибели. Это выражалось разными способами, но с одинаковой доброжелательностью. К примеру, однажды, проходя по какой-то надобности по открытой шлюпочной палубе, я был замечен одним из дружелюбных парней из спасенного экипажа, бродившим по палубе с упаковкой какой-то одежды и тут же, с выражениями благодарности и наилучшими пожеланиями, был одарен двумя белыми футболками хорошего качества. В те нелегкие для нашей страны времена, когда китайская промышленность еще только набирала обороты для снабжения всего мира дешевыми товарами, это был достаточно дефицитный и ценный подарок. Так что, благодарил я его искренне и от всей души, на которой, конечно, темнело пятно сомнений, относительно заслуженности такого приза. Однако другие наши ушлые члены экипажа вовсе не стеснялись пользоваться добротой спасенных и, при помощи нехитрых манипуляций на пальцах доказав преимущество наших часов фирмы «Заря», легко меняли их на качественные электронные «SEYKO» японского производства. Незаметно исчезли из виду и пластиковые канистры, поднятые с борта погибшей шхуны. Впоследствии их видели в разных местах, начиная от боцманской кладовой и кончая машинным отделением. По тому же пути, в неизвестное ушли и галеты спасенного экипажа. Уж кому они понравились, не знаю, но несколько ящиков этого продукта я как-то обнаружил все в той же боцманской кладовой.

На этом вьетнамцы не останавливались, не уставая поражать нас своим поведением. Однажды, демонстрируя свои физические возможности, один из них, знаток джиу-джицу, показал прием, который не мог не вызвать удивления и уважения. Это был худенький, невысокого роста, как и все они, паренек, с доброй улыбкой, но со стальными руками. Сложив ладонь под прямым углом, в виде коробочки, он оперся кончиками пальцев о палубу и попросил встать на эту конструкцию самого тяжелого среди зрителей. На его беду там был помполит, надо сказать, мощной комплекции мужчина. Известно ведь, что помполитов на судах никогда не любили, но здесь, почему-то именно ему досталось испытать силу пальцев маленького гостя.

И вот, стокилограммовая обезьяна огромной ножищей становится на незащищенную крохотную ручку вьетнамца и переносит весь свой вес на эту ногу. Мы, естественно, ожидаем увидеть гримасу боли на лице, крики, возможно слезы в миндалевидных глазах гостя и проклятия, но…

Но, картина, которую наблюдали, поразила нас своей нереальностью – помполит стоит на пальцах маленького героя, по-прежнему согнутых под прямым углом, а на азиатском лице несчастного ни один мускул не шевелится. Пальцы побелели, конечно, от нагрузки, но ничуть не дрогнули и не распрямились, хотя вес владельца этого тела был раза в три больше веса циркача. Будь на месте помполита сам вьетнамец, со своим бараньим весом, удержать его вот таким образом, на согнутых пальцах, не смог бы ни один, даже самый накаченный мужчина нашего экипажа. Уж мы-то впоследствии в этом легко убедились. И это было нечто неординарное, способное оставить впечатление на всю жизнь.

Я слышал, конечно, о чудесах джиу джицу, но видеть тренированного человека вживую до того момента мне не приходилось. Если такие вещи он вытворяет только мимоходом, в виде представления, то что, в случае необходимости может сделать со своими врагами? Даже представить себе страшно, как могло бы обернуться для нас наше гостеприимство, возжелай эти маленькие ребятки захватить судно. Тот же паренек, после принятия с королевским достоинством всех причитающихся ему похвал и восхищений, продемонстрировал нам приемы тайского массажа и возможности человеческого тела. Я даже понятия не имел, что с человеческим позвоночником можно проделывать подобные вещи…

Итак, жизнь текла по своему руслу. Разосланные в разные стороны радиограммы требовали найти пристанище найденным и спасенным людям и уже некоторые страны даже согласились их к себе принять. В частности, Швеция и Канада выразили такую готовность, и единственное, что требовалось от капитана после перегруза людей и снабжения с этого траулера на другой, выходящий из сингапурского ремонта, перевести на него и всех найденных в море людей, чтобы вернуться в нашу альма-матер. Но, вьетнамцы неоднозначно относились к перспективе обратной поездки в Советский Союз, в котором, как они знали было не так уж и радостно, к тому же и совсем холодно зимой. Пользуясь тем, что мы в это время уже проходили мимо Филиппин, на траверзе как раз маячил остров Луссон, они стали убеждать капитана сдать их там, на этом острове, и умыть, как говориться руки. Возможно, с кем-то другим такой фокус и прошел бы. Может быть, к примеру, испанский капитан или голландский шкипер сделали бы незапланированный заход на Филиппины ради такого поступка… Не знаю… Но, наш – глыба-скала, от взгляда которого по утрам зажигались даже сломанные светильники, никогда не позволил бы отступить от принятого и утвержденного руководством решения.

Нет – было ответом на их желание остаться на Луссоне. Нет – тем, кто захочет осчастливить своим присутствием Сингапур. Советский Союз и… там далее, по планируемому ранжиру! Разговор окончен!

Спасенные люди, под влиянием обстоятельств поневоле разделились на два лагеря за те недолгие дни, пока мы шли до места назначения. Одна из вьетнамок, ее звали Сун, неплохо говорящая по-английски, иногда поднималась на мостик во время моей вахты и рассказывала про свои планы относительно дальнейшей судьбы. Оказывается, ее дядя давно уже эмигрировал в Канаду и готов принять ее у себя на новой родине с распростертыми объятиями. Поэтому она и не была против попасть в СССР, чтобы оттуда уже перелететь к родным. Уехать с ней в Канаду планировали еще несколько человек. Но, большинство людей, все же желали жить в теплых широтах. Они очень надеялись на то, что им удастся уговорить капитана расстаться с ними в районе Сингапура или Малайзии.

И как это они себе представляют? – Возмущался я, исходя праведным гневом. – Механизм их эвакуации уже запущен. Страны, готовые их принять, уведомлены через посольства и консульства относительно количества будущих эмигрантов. Все посчитано, распределено и подготовлено и вот… Капитан объявляет, что сдал всех желающих в Сингапуре? Да его расстреляют нафиг, сразу по приходу во Владивосток! Прямо так, на причале, перед строем испуганного экипажа!

Примерно такими словами, но на английском языке моего качества, пытался я объяснить любознательной вьетнамке суть случившейся ситуации, чтобы она довела ее до сведения своих коллег. Выполняя роль полпреда своей страны, я не стеснялся в красках, описывая все круги ада, предстоящие капитану, ослушайся он приказа.

Время шло, дни бежали и чем ближе мы подходили к Сингапуру, тем задумчивее и, не побоюсь этого слова, смурнее становились наши гости. Все их попытки изменить предначертанную судьбу, сталкиваясь с мощью капитанской решительности, откатывались на свои слабые позиции. Ну, как можно идти наперекор волевому решению того, на чьем судне ты находишься?

И вот он – долгожданный день прибытия на место.

Мы встали на якорь в 25 милях восточнее Сингапура. Тропические ароматы зелени и цветов, долетающие до судна со стороны берега, сводят нас с ума после долгой работы в туманной курильской экспедиции. Головы кружатся от этих ароматов и оттого ходить по краю планшира становится опасно. Хорошо еще, что мы по нему не ходим обычно. Находясь на мостике во время вахты, я с фанатичностью приговоренного к пожизненному созерцанию снегов Сибири, жадно впитывал диковинные эксклюзивные запахи, пытаясь представить себя в шезлонге посреди неземного сада, с бокалом коктейля и широкополой шляпе на голове. Так, почему-то, как мне казалось, должно было бы выглядеть беззаботное существование простого русского моряка в раю. Впрочем, я не задумывался тогда, зачем мне нужны была такая шляпа, но без нее картинка рая выглядела совсем не логично.

А вокруг…. царит райская жизнь. Повсюду на акватории шмыгают юркие малазийские шаланды, занятые ловлей рыбы. Такие ладные и быстрые, логичные и подходящие для теплых вод морского рая, что любоваться на них – сущее удовольствие. И мы следим за ними, знаем примерное количество и даже курсы, которыми они в любой момент ходят мимо нас, протягивая свои тралы. Итак, от нечего делать, в ожидании выходящего с ремонта нашего нового судна, мы наблюдаем, мечтаем и отдыхаем. Время работает уже на нас.

Дорого бы я сейчас заплатил за возможность побывать на этом далеком берегу. Но, наше судно не визировано, а это значит, что берега, омываемого местными водами нам не видать, как своих ушей, ибо любые сношения с иностранцами для нас были под запретом. Естественным исключением стали наши гости, но… это уже не то нарушение правил наших властей, за которое могли бы наказать. Другое дело – поездка на берег… Уж тогжа точно гильотины (или что там у советских пограничников из наказания?) капитану точно было бы не миновать.

Вскоре подошло, пахнущее свежей краской и сияющее чистыми иллюминаторами, назначенное судно, мы пришвартовали его у своего левого борта и… началась такая суета и переполох, что многие мысли, которые до того момента занимали мой мозг, поневоле вылетели оттуда организованной стаей.

Задача была ни много не мало, а перегрузить все снабжение с нашего ржавого корыта на отремонтированное судно и перевезти свои личные вещи. А с него, уже нашего нового дома, перегрузить в обратную сторону вещи и снабжение второго экипажа, эдаких счастливчиков из разряда блатных, сидевших в сингапурских ремонтах годами. Это была каста. Элитное подразделение, попасть в которое мечтал каждый моряк еще с момента задумчивого жевания мамкиной титьки.

Перезгруз шел не без проблем. Туда-сюда сновали по трапам, груженые вещами люди, связанный «телефоном» летал гак грузовых стрел, в обе стороны загруженный по максимуму, медленно и неуклонно опустошалась палуба старого нашего дома и заваливалась, загромождалась палуба нового. Но, что-то постоянно терялось, разыскивалось потом долгое время, а будучи найденным, оказывалось уже не нужным и выбрасывалось в утиль. Бывало так, что какая-то вещь, валяющаяся под ногами долгое время, всем мешала, будучи бесхозной, ее пинали, об нее спотыкались до тех пор, пока какому-то инициатору это не надоедало, и он не кидал ее в мусорный контейнер и тут же, как по мановению руки с волшебной палочкой в замасленных пальцах, возникал из небытия истинный владелец этой вещи, он усиленно ее разыскивал, тряс за грудки всех и каждого, считал все пинки, что достались на долю пропажи и убивал своими жалобами мозг капитану до тех пор, пока кто-то не вспоминал о чем, все-таки, идет крик и не отправлял его по известному адресу. И только после ковыряния в этом месте, счастливый обладатель пропажи успокаивался. Так, с трудом и муками происходило наше великое малайское переселение.

Что-то тайное обсуждалась во всех подразделениях судовых служб. Механики, о чем-то пошептавшись, мудрили с бункером, оба боцмана, запершись в кладовке, били по рукам в знак достигнутых договоренностей относительно краски и только нам, штурманам, не имевших что предложить своим коллегам из элитного экипажа, оставалось только хоть и грустно, но с легким налетом радости, наблюдать, как их холеные, загорелые на Сингапурском воздухе лица, меняются при виде места, в которое они теперь попали. Повсюду в коридорах пахло фруктовой сингапурской жвачкой (тогда она еще была разрешена к продаже), а некоторые счастливчики, обнаружив в соседнем экипаже друзей или, даже друзей друзей, становились счастливыми обладателями сингапурских ценностей в виде календарика с обнаженными красавицами или легких газовых женских косынок с люриксом. Само собой, косынки они брали не для себя, а своим любимым, но вот относительно календарей я не стал бы такое утверждать.

Здесь же, грустно поглядывая на далекий берег, шмыгая носами и едва сдерживая слезы, туда-сюда сновали спасенные нами женщины. Они переносили своих детей и баулы с вещами. Мужчины же, помогая им при этом, шмыгали глазками по сторонам, пытаясь найти выход из положения, чтобы войти в такой заманчиво-близкий Сингапур на борту старого судна.

За каких-то десять часов мы сделали, казалось невыполнимое – смогли перегрузить все, что планировалось и, собрав на новом борту всех людей, включая вьетнамцев, произвели подсчет.

Оказалось, что на новом нашем траулере, новом месте жительства, нам остро не хватает четырех человек. Все это были особи мужского вьетнамского пола, и найти их на старом борту было просто невозможно. Мы обшарили все каюты, все служебные помещения, трюма и даже в танки заглянули – ничего! И лишь после осмотра швартовных вьюшек, зачехленных от непогоды брезентом, обнаружили-таки двух бывших жителей Социалистической Республики. Они, конечно, пытались воспротивиться выдворению с палубы судна, следующего в порт Сингапур, но, видя многократное превышение по отношению к себе массы тел, их к этому принуждающих, с удрученным видом проследовали к месту дислокации.

Однако, оставалось еще два человека, не найденных инквизицией и это был уже тревожный знак. Мало того, что количество сданных на родине людей будет отличаться от заявленного, еще и два зайца могут быть обнаружены Сингапурской иммиграционной службой, что, вероятно, грозило штрафными санкциями тому капитану, который их привезет.

Найти этих ребят теперь стало основной задачей. Перерыли все, что можно на обоих судах по несколько раз. Прошерстили даже там, где судовые крысы брезгуют появляться, и никого!

И вот, в тот момент, когда оба капитана, гневно отчитывая своих старпомов, уже заготавливали удручающие письма в береговой офис, пытаясь всю вину переложить на кого-нибудь послабее и сидящего на более низкой ветке служебного дерева, я, находясь на вахте и любуясь утренним горизонтом с рыскающими по нему шхунами, внезапно обнаружил пропажу.

Недаром в свое время эти ребята смогли победить такую мощную армию, как американская! Их сообразительности можно было только позавидовать и, даже взять на вооружение. Хотя, подобный случай уже случился однажды с бывшим советским подданным, который проделал нечто подобное в тех же водах.

25 морских миль, расстояние конечно большое и даже для опытного пловца это тяжкое испытание. Но, эти два паренька, пользуясь тем, что мы занимались перегрузом всю ночь, потихоньку спустили с промыслового слипа две доски, оставшиеся от грузовой сепарации и медленно, но верно плыли себе в сторону берега. По моим подсчетам, они проплыли уже едва ли не четверть всего расстояния, и только их невезение и мое зоркое зрение помешали завершить задуманное беспрепятственно.

Э-эх! Вы бы видели в этот момент глаза нашего старпома! Получив возможность реабилитироваться, он напомнил мне царского приказчика, снаряжающего экспедицию для травли дикого вепря. Сколько огня и задора! Сколько экспрессии и энергии рвалось из него во время спуска одной из наших шлюпок! Казалось, сломайся она, он спустит другую. А не заведется вторая, он помчится прямо по воде, аки посуху, зачерпывая широкими яловыми башмаками соленую малазийскую воду!

Вместе со старпомом на охоту отправились два матроса и механик для ухода за двигателем. Бедный чиф еле дождался, пока ленивые матросы попадут в бот, и они смогут, наконец, начать отсчет времени до его скорой реабилитации. Уж как он их бранил за медлительность! Казалось, его жена на том, далеком берегу вот-вот разродится, или любовница должна прилететь из отпуска после долгих месяцев разлуки. И вот, долгожданный миг настал! Шлюпка, со скоростью Мига, правда во время выруливания последнего на полосу, помчалась в сторону беглецов. Все это время я торчал на мостике, сжимая рацию в руке и, едва они вышли на финишную прямую, обогнув корму судна, словно артиллерийский наводчик, начал давать целеуказания несущемуся наперекор воле беглецов, тарахтящему, словно двадцать два артиллерийских снаряда, спасательному боту. Пловцы заметили погоню не сразу, но, когда заметили, немедленно бросили свои доски и начали удирать от преследования диким кролем. Один из них, или более опытный или просто не такой уставший, намного опередил своего визави и уже почти достиг зоны, в которой словно сомнамбулы туда-сюда плавно бродили рыболовные шхуны. Однако, концовка случилась, как бы ее не стремились избежать несчастные беглецы. Слишком уж сильно было чувство ответственности у старпома. Вскоре после начала их пути, судовая шлюпка поравнялась с ближайшим пловцом и закружила вокруг него, слово гигантская хищная черепаха. В бинокль мне было видно, что беглец вовсе не желает быть спасенным, а всячески отталкивает поданные ему на встречу различные знаки внимания – руки, багры и прочие спасательные приспособления. Наивный парень, рассчитывая обойтись без помощи старпома, вовсе не имел понятия о его упорстве во время достижения поставленной задачи.

Рация со шлюпки вдруг ожила, и старпом попросил срочно прислать вторую шлюпку для поимки беглеца. Тот, видите ли, категорически отказывался подниматься на борт и, постоянно отталкиваясь от него, не давался в руки. Ситуация была настолько неординарной, что грозила шоком. Оставить судно совсем без спасательных шлюпок – это граничило либо с подвигом, либо с преступлением, смотря с какой позиции рассуждать. Но капитан руководствовался понятиями здравого смысла и собственным опытом. Не прошло пяти минут, как вторая шлюпка уже мчалась догонять первую. И только гачки, удерживающие когда-то обе посудины, сиротливо качались с обоих бортов внизу, где-то на уровне ватерлинии.

На второй поехал второй помощник, которому обычно и предписано на ней разъезжать, так что, не разводя соплей и долго не раздумывая, он разогнался и подскочил к борту первой шлюпки таким образом, чтобы между ними в тот момент как раз находился несчастный беглец. Однако, спасательная шлюпка хоть и является вполне самостоятельным суденышком, маневренные возможности ее очень сильно ограничены. Не рассчитав скорости и не учтя ее неуклюжесть, «ревизор», (второй помощник согласно морского слэнга), так близко подошел к первой, что прижал плавающего парня между бортами. Так что сопротивление, зародившееся при недостаточной настойчивости, можно даже сказать – вялой халатности, коллег с первой шлюпки, кончилось сразу и бесповоротно. Об этом все по той же рации доложил старпом. В бинокль мне было видно, как на борт шлюпки мокрого беглеца подняли уже, словно сонную куклу. Видимо помяли его при спасении прилично. После гневного запроса капитана, со шлюпки вторично подтвердили, что парень жив, но слегка оглушен. Так что она готовы отправить его на судно для оказания доврачебной помощи, в то время как другая шлюпка пойдет на поимку второго беглеца, уже успевшего оказаться в зоне видимости одной из рыболовных шхун.

На шхуне той, однако прореагировали моментально. Она увеличили ход, несмотря на свои снасти, сменила курс и быстро подошла к плывущему человеку. Видя такое дело, старпом, горящий желанием любым способом выполнить свой долг, вышел на связь с этой шхуной на 16 канале и на ломаном английском потребовал вернуть потерю, мотивируя тем, что это наш человек, и мы мол, сами еще с ним не наигрались. Вскоре шлюпка со старпомом на борту подошла к этой рыболовной посудине, и там начались вербальные переговоры. В результате этих переговоров выяснилось, что рыбацкие шхуны, находящиеся в этом районе и имеющие связь между собой, уже провели совещание с береговыми службами и те, совершенно лишенные советских бюрократических амбиций или тайваньской жестокости, согласились принять в качестве эмигрантов в Малайзию всех, найденных нами людей. То есть, всех, невзирая на их статус, наличие или отсутствия у них документов и, что тоже интересно, безо всяких для нас условий, они готовы принять на борт прямо сейчас и без разрешения из Куала-Лумпура. Нам было над чем подумать.

Все же, на всякий случай сделав несколько звонков в контору, капитан радостно сообщил всем, что добро на избавление от хлопотного груза получено, обоих беглецов он разрешает оставить на ближайшем рыбаке, а пустым шлюпкам приказывает возвращаться на судно за остальными вьетнамцами. Казалось, уж более оптимального решения давно назревшей проблемы трудно было бы найти. Однако у одного человека из нашего экипажа все же остался в душе вкус горечи от ощущения невыполненного долга. Возможно, тропикан в тот раз был несвежим, на самом деле, или буфетчица, накладывая в тарелку второе, забыла, что это тарелка старпома, но мрачнее его на судне я давно не видел людей. Счастливые вьетнамцы порхали, словно на крыльях, собирая свой, сильно поредевший багаж. Они грузились в шлюпки, спускаясь по трапам обоих бортов, а на лице одного этого несчастного навеки поселилась гримаса непобедимого отчаяния. И думалось мне, что такое пятно с его совести смог бы смыть только пятизвездочный грузинский Есенели.

Кончилось. Все девятнадцать человек, переданные на две рыболовные шхуны, отправились на свою новую родину. Все копья, которым предписано быть сломанными в процессе обсуждения судьбы спасенных и дальнейшей их транспортировки, остались неразобранными в своих пирамидах, затихли детские крики из многоместных кают и сами каюты, заваленные разбросанными матрасами, тоже затихли, отдыхая в этой тишине – жизнь вернулась в свое русло. Вскоре, отшвартовавшись от когда-то бывшего своим траулера и пожелав второму экипажу не подавиться ароматной жвачкой во время ремонта, мы с сожалением отправились обратно.

Приключения тем и хороши, что когда-то все-таки наступает момент, в который понимаешь конечность любых подобных интересных событий и, оттого все более трепетно относишься к каждому последующему из них в твоей жизни.

Рождество в Дурбане

А вы бывали в Дурбане на рождественских каникулах?

Выпало нам однажды оказаться в третьем по величине городе ЮАР – Дурбане, в этот, морозный по своему значению, пропитанный елочно-мандариновыми запахами праздник. Сразу оговорюсь, для красоты словца я вам приврал. На Рождество, то есть православное Рождество, нас там и в помине не было. Дело было как раз на католический его аналог – нынешнее новомодное наше приобретение! А нам то что?! Нам только дай волю отдохнуть, да еще в таком городе. Одна только пластмассовая елка на плавящемся от жары асфальте, чего стоит! Ну, да… начнем все по порядку.

Дело было накануне всемирной паники перед наступающим, почему-то неожиданно и непредсказуемо, миллениумом. По-русски говоря – новым тысячелетием. Помните, когда среди нашего брата – пользователя подняли огромную «паниковскую» волну о скором конце света по причине выхода из строя всех компьютеров, не способных разжевать смену даты?

Вот тогда-то, очень озабоченные таким будущим, мы по двенадцать часов сидели в грузовых танках и скребками, щетками, керосинчиком оттирали от слоя нефтяной смолы переборки и набор судна. Это у нас не хобби такое было, это мы отрабатывали деньги, сворованные очередным суперинтендантом греческой национальности, этого, знаете истинного представителя Эллады. Просто, во время приемки судна перед покупкой новым судовладельцем, он, заглядывая в танки, «не заметил» там трехметровый слой битума на днище. Оно и понятно, глаза его были надежно заклеены купюрами зеленого цвета. А этот цвет, понимаете, позволяет видеть то, чего не видно и не видеть то, что видно – это я понял еще в детстве, когда читал сказку про Великого и Ужасного Гудвина. Как вы знаете, в его Изумрудном Городе все тогда носили очки цвета американских долларов.

Судно мы готовили к погрузке патоки на рейде острова Маврикия. Золотое солнце щедро жарило все живое вокруг, голубая вода омывала корпус судна, дрейфующего под влиянием ветра и течения, а мы упорно трудились, в пятидесятиградусной жаре раскаленного брюха танкера. Даже, несмотря на прочие несостыковки с международными требованиями и даже после тщательной мойки, которую мы произвели до этого, грузовой сюрвейер упорно не принимал танки к погрузке.

Весь экипаж, за исключением капитана и вахтенного механика, был вынужден вручную зачищать все то, что не было отмыто моечными машинками. Раз за разом представитель грузоотправителя наскребал, в буквальном смысле битум себе под ногти, а мы, раз за разом, прыгали в горловину люка в наскоро высохшей робе и, матерясь и проклиная его чистоплотность, почесывая распухшие от керосина суставы, спускались на пятнадцатиметровую глубину в свои привычные очкура. Там, в недрах греческого танкера мы, первым делом опускали руки по локоть в керосин, на время успокаивая зуд и теперь уже весело матеря своих работодателей, скребли, мыли, оттирали, сушили, снова скребли металл до краски и снова охлаждали обожженные руки керосином.

Это было неописуемое действо. Во время перекуров, вываливаясь из мокрых комбинезонов на раскаленную палубу, мы мечтали о зеленой траве, прохладных березовых рощах и снеговых вершинах, а затем, жадно напившись дистиллята из судового кондиционера (пресная вода кончилась месяц назад), снова топали тяжелыми ботинками по железным трапам вниз.

Наши старания длились пять дней. Мы смогли более или менее довести до ума лишь пять центральных танков. За все это время жизнь расставила все на свои места и проявила те качества в людях, которые они до этого тщательно скрывали. Нашлось место и подлости и трусости. Но, в основном, люди старались сделать работу как можно лучше, потому что переделывать за кем-то было еще труднее, чем начинать все с начала. Все мы старались, конечно, так работать, надеясь на положительный результат и, втайне рассчитывая, как минимум, на благодарность от работодателя. Но… Наша работа пошла прахом.

Речь о приемке танков уже не шла после того, как уже инспектор Ллойда, сделал осмотр судна. Нашлось столько замечаний, что впору было гнать судно на гвозди, но никак не грузить пищевой патокой.

Если бы нам не было так грустно от вида бесполезно выполненной работы, можно было описаться от смеха, видя попытки греческих операторов сэкономить деньги. В этом, как говориться, была их стандартная политика по управлению флотом. Еще в Сингапуре, где мы принимали судно, стоял вопрос о ремонте танкера, в частности, косметическом ремонте балластных танков. Хозяин решил сэкономить и сделать пару рейсов, зарабатывая денежку. Это и понятно, кому охота платить из своего кармана. И хотя там еще была возможность сделать ремонт в азиатских дешевых доках, свыше поступило иное мнение.

И вот теперь, когда судно получило предписание срочно двигаться в ближайший порт для ремонта, этим портом оказывался один из самых дорогих для докования – Дурбан. Сэкономили, называется.

Но на этом дело не закончилось. Капитан всегда сообщает оператору о наличии бункера на борту судна – это обычная практика в рейсе. Но сразу после получения предписания выяснилось, что отсутствие топлива на борту оказывается для хозяина новостью. Никто просто не читал ежедневные донесения. В ответ, из Греции мы получаем приказ закупить мазут в Порту Луи, возле которого мы как раз находились.

Когда капитан вежливо напомнил, что денег в судовой кассе нет и быть не может, поскольку ее никто с покупки не пополнял, ему мягко посоветовали пойти навстречу хозяину, занять деньги у экипажа и все-таки купить необходимое количество бункера. Стараясь оставаться в рамках вежливости, капитан опять напомнил хозяевам, что экипаж за два месяца работы не получил ни копейки аванса и денег ни у кого нет.

В ответ молчали недолго. Мне всегда нравились эти наследники Эллады, но, все же их совет перебил все рекорды предприимчивости. Нам всего-навсего посоветовали занять топливо у русских рыбаков, якобы находящихся в это время в Порту Луи.

Мы валялись на палубе от смеха, когда капитан все так же доброжелательно разъяснял наверх, что в порту нет русских рыбаков, а если бы и были, никто бы нам в долг мазут не дал, не в таких тесных отношениях мы находились с рыбаками всего мира.

На этот раз мы услышали лишь многозначительное обиженное молчание. Нас явно не поняли. Как же – не извернулись всем телом и не вышли из смешного положения, в которое нас загнал такой оригинальный способ ведения бизнеса. Как бы то ни было, уж не знаю, за какие деньги, но нас все-таки забункеровали, и мы направились к месту назначения. И вот, после двух месяцев скитаний по индийскому океану, имея в спутниках жирную королевскую макрель, жаркое солнце и ласковую заботу греческого хозяина, мы подходили к порту Дурбан.

Тем, кто никогда не бывал в Дурбане, да и вообще, в Южной Африке, в двух словах не расскажешь про красоты этого края. Эти скалы полуострова Блеф, на входе в извилистые шхеры бухты надо видеть своими глазами, а не читать их описание в справочниках или таких рассказах, как мой. Возможно, красота нам казалась такой неописуемой именно после вонючих внутренностей нефтяных танков, не знаю, но тем не менее, мы были в полном восторге при виде близкого берега и шикарных пляжей, проплывающих мимо по нашему правому борту.

Узким фарватером мы подходили к волноломам, когда по рации сообщили, что через две минуты к нам прибудет лоцман. Привыкшие к традиционной доставке пайлота с помощью катера, мы не сразу сообразили, что мелкая муха, вынырнувшая из-за скалы и постепенно и неуклонно превращающаяся в небольшого слона – это и есть лоцманский транспорт, а точнее вертолет. Ровно через две минуты, как комар, попробовав на вкус различные места для высадки, над палубой в районе вторых танков зависла винтокрылая машина. Лоцманом оказался белый седой, как лунь, пожилой дядька в белом же батнике с золотистыми погонами, белых шортах и с компьютером в сумке. Он спустился на подгузнике, привязанном к стальному тросу, и проворно прискакал на мостик. Судя по его широкой улыбке, которая залетела на мостик впереди хозяина, всю жизнь он мечтал завести наш горе-танкер внутрь своих родных пенатов. Не иначе, перегрелся на солнце. Нельзя же быть таким доверчивым к незнакомым людям. Ох уж эти иностранцы…

Шли на малых ходах, лавируя между выступающими причалами, ограждающими мели буями и редко расходясь со встречными баржами. Все внутреннее судоходное пространство порта расположено на достаточно небольшой территории, к тому же периодически уменьшающейся во время отливов, когда мели явственно проступают бурыми полосами прямо на фарватерах. Мы прошли по очереди автомобильный и пассажирский причалы, полюбовались на мачтовое богатство яхт-клуба, навевающее мечты о путешествиях. На нас пахнуло рыбой с рыбной гавани, затем сладко навеяло ароматами патоки и парфюмерии с сахарного причала, вонью с зернового и вот мы на месте.

Мэйдон-верфь. Здесь расположились основная масса доков Дурбана, как плавающих, так и сухих. Нам предстояло зайти в один из самых больших – сухой док. К моменту нашего подхода док уже был затоплен, и мы были первыми на очереди.

В док заводил уже доковый лоцман. Морской его коллега теперь только кофе попивал, сидя в высоком кресле, да болтая со свободными ушами. Докового лоцмана мы подобрали на подходе к Мэйдону уже с катера, и теперь он, переговариваясь по рации с бригадой черных швартовщиков, заводил судно внутрь каменного мешка. Веселые белозубые, черные как кочегары парни, упираясь голыми пятками в резиновые подошвы сланцев, еще тянули швартовые концы на берег, а вслед нам уже заводили второе судно. Это был тоже танкер, но уже под американским флагом. Они и пришвартовались немного раньше нашего – пока мы метились на подкильные подушки, они уже набили все концы.

Воду из дока откачивали часа два. После чего, сделав краткий осмотр положения судна, докмастер разрешил нам расслабиться.

Тому, кто не бывал в Сахаре, не в том песке, что в чай добавляют или, к примеру, из которого варенье варят, а как раз в том, который сушит тело так, что кожа лопается, тем, кто не испытывал проблем с палящим солнцем вокруг, кто не скучал по зеленой травке и не мечтал походить по ней босиком, наверное, не понять нас, сошедших на берег в первый же день после кошмарной мойки, ожидания и наблюдения за манящими зеленью берегами, проплывающими далеко-далеко за бортом.

Здесь, на территории завода, на небольшой полянке позади технических ангаров, росли дикие кокосовые пальмы. Упавшим кокосовым листьям, огромным как гигантские опахала, совершенно по-детски, мы радовались так же, как траве вокруг и самим кокосам, там и сям валявшимся бесхозными. Так что Дурбан стал для нас тем оазисом, который пустынные кочевники с нетерпением ждут и которым бредят заблудившиеся путники.

Вдвоем с боцманом мы повадились прохладным вечерком, после рабочего дня выходить на ту полянку и бродить по ней, разговаривая и составляя планы. Боцман – высокий, седой как лунь, Борис Андреевич, уже в годах, но не дававший в работе спуску ни себе, ни другим, в те минуты походил на пятнадцатилетнего мальчишку, пытаясь попасть камнем по одиноким, висевшим на большой высоте, кокосам и веселившимся при этом просто оттого, что есть такая возможность.

Раз за разом мы стали делать вылазки в город, еще новый для нас. Несмотря на предупреждения агента, часто наведывались в тот район порта, что облюбовали бездомные. Зрелище их поселений было столь же жалкое, сколько и экзотичное для нас, родившихся под северной звездой. Представьте себе город, расположенный вдоль одной из внутрипортовых дорог и застроенный исключительно хижинами, изготовленными из подручных материалов. Эти крохотные сараюшки, больше напоминающие кукольные домики, наподобие того, что я делал своей дочери, только в два-три раза большие, составленные где из ящиков, где из досок, а где просто из картонных коробок, тесно лепились друг к другу. Полуприкрытые тряпками спальные места высотой, достаточной, чтобы забраться туда на корточках, небольшие помосты, на которых стояла различная утварь, и спали днем ночные работники, вот и все. В них жили, ели, занимались любовью, подозреваю, даже рожали, чернокожие жители Африки.

Здесь же, в темные вечера и ночи они грабили доверчивых туристов, проходящих мимо и, продав награбленное, здесь же, пропивали и проедали добычу. Здесь предлагали купить золото, фрукты и овощи, часы и своих дочерей. За всем стояла своя цена. Мы не ввязывались в торговые отношения с жителями этого гетто не только и не столько по причине отсутствия необходимости в чем-то, а скорее из элементарной брезгливости. Дизентерию здесь можно было подхватить так же легко, как и любые другие экзотические болезни.

Как-то открывая для себя новые места Дурбана, мы, уже в достаточно темное время суток, направлялись вверх по довольно широкой улице, впоследствии приведшей нас в неплохой ресторанчик с хозяином из португальцев. Было, повторюсь, темно. Сама улица, длиной в несколько сот метров и шириной в тридцать, по обе стороны дороги была плотно заселена черными. Повсюду горели костры, стояли самодельные шалаши, казалось целое цыганское племя заселило эти места. Они жили здесь семьями, кланами, целыми сообществами. Люди сидели на подстилках, картонных коробках, вместе и порознь, группами и целыми толпами. Здесь же стояло несколько кибиток, видимо «зажиточных» семей.

Может, это было временная остановка дикого племени? Кто знает? Для меня до сих пор остается загадкой, почему в тот день нам повезло и никому из этих людей не взбрело в голову проверить содержимое наших карманов или просто настучать по голове, из вредности. Наверное, они сами опешили от такой наглости, ибо, сколько мы ни находились в том районе, ни одного белого там не увидели. Мы спокойно прошли мимо этих людей, стараясь не озираться, но и страшно нам не было. Какая-то авантюристическая жилка мешала бояться и влекла в подобные места. Видимо, жилка наивных, не битых еще идиотов, а полагаю.

Стоял канун Католического Рождества. Где-то люди готовились к праздникам, наряжали елки, ездили семьями по магазинам, готовили подарки и устраивали вечеринки. Здесь же, на каменных улицах Дурбана, рядом с шикарными ресторанами и богатыми яхтами миллионеров, целые толпы негритянского населения, существовали на каменных берегах их бурной жизни, радуясь каждой выпрошенной монете, каждому, украденному у зазевавшегося белого, кошельку, каждому брошенному окурку. И их было очень много, таких людей. Сотни, тысячи… И это лишь в тех местах, где мы успели побывать.