Обратная диагональ

Пролог

Вот как это обычно бывает.

Сначала ты просто живёшь. Ешь, спишь, ходишь на работу, ссоришься с близкими, миришься, строишь планы. Иногда смотришь в потолок перед сном и думаешь: «За что мне это всё?» Не потому что плохо, а просто так — спрашивается само.

Потом ты замечаешь, что некоторые сны повторяются. Не целиком, а кусками. Один и тот же коридор. Одна и та же фраза, которую кто-то говорит за стеной, но слов не разобрать. Одно и то же чувство — будто опаздываешь, но не поймёшь куда.

Ты говоришь себе: это просто память так работает.

Проходит время. Ты уже не уверен, где проснулся сегодня утром — там или здесь. Кто-то из знакомых говорит тебе: «Слушай, мне странный сон приснился. Там был ты...» — и обрывает фразу, потому что не может объяснить.

Ты хочешь спросить: «А что я делал?» — но почему-то боишься ответа.

А потом однажды ты просыпаешься среди ночи и точно знаешь: то, что ты считал сном, — не сон. А то, что считал явью...

Только, это уже чья-то история. Не твоя. Пока не твоя.

Когда хочешь острых ощущений — всегда ступаешь на грань. Когда хочешь покоя — уходишь от всего. А когда сомневаешься... когда сомневаешься — всё время что-то ищешь, что-то ускользающее. И когда вот-вот готов уже найти, вдруг всё становится ясно.

Впрочем, обо всём по порядку.

Скамейка запасных

«Когда просыпаешься, мир не исчезает. Он просто перестаёт тебя видеть.»

Лида и её куклы

У Лиды было тридцать кукол.

Это много, если подумать. Целое кукольное население маленького города. Они сидели на полках, лежали в коробках, выглядывали из-под кровати — у каждой было своё место, своё имя, свой характер, который придумывала Лида. Или не придумывала. С куклами ведь никогда не знаешь наверняка.

Родственники дарили их на каждый праздник. На день рождения — куклу. На Новый год — куклу. На Восьмое марта — опять куклу. Бабушка говорила: «Девочка должна учиться быть мамой». Папа пожимал плечами: «Нравится ей — пусть играет». Мама молчала и иногда подолгу смотрела, как Лида сидит в углу комнаты и разговаривает с ними шёпотом.

Сегодня Лида собирала на работу куклу-маму.

Не ту, которую ей подарили вчера (та ещё пахла магазином и стояла особняком, присматриваясь). И не ту, с оторванной рукой, которую Лида жалела больше всех. А ту, самую главную, которую она называла просто «Мама». У неё были тёмные волосы из настоящих волос и закрывающиеся глаза. Когда кукла ложилась спать, глаза закрывались, и становилось немного страшно — будто она умирала до утра.

Лида надела на куклу синее платье в горошек. Критически осмотрела. Сняла. Надела красное. Снова сняла. Оставила в белом, потому что белое — это для работы, так мама говорила.

— Ты наденешь белое, — объясняла Лида кукле. — И возьмёшь сумочку. В сумочку положишь ключи и помаду. Ключи, чтобы открыть дверь, а помаду — чтобы красивой быть. Хотя ты и так красивая.

Кукла молчала. Куклы вообще редко разговаривают, когда их не просят.

Лида усадила её в машину.

Машиной служила старая мамина кастрюля, которую Лида утащила с кухни ещё неделю назад и так и не отдала. Кастрюля была большая, эмалированная, с синими цветочками по бокам. Кукла помещалась в ней ровно — как в настоящем автомобиле, только без крыши. Но для машины крыша необязательно. У папиной машины, например, крыша есть, а у дяди Колиной — нету, он называл её «кабриолет». Лида не совсем понимала, что такое кабриолет, но звучало красиво.

— Ты поедешь на кабриолете, — сказала Лида кукле. — Потому что ты важная.

— Пока, мамочка, — сказала Лида. — Приходи скорее с работы. Я буду скучать.

И подтолкнула кастрюлю.

Кастрюля проехала по ковру, объехала диван, нырнула под кровать и застряла между коробкой с конструктором и старым Лидиным тапком, который она потеряла ещё в прошлом месяце.

Лида заглянула под кровать.

— Ну вот, — вздохнула она. — Опять пробка.

Она достала кастрюлю, поправила кукле платье, которое задралось, и поставила её на подоконник.

— Ладно, — сказала Лида. — Работа отменяется. Будем дома сидеть.

Она посадила рядом с куклой-мамой ещё двух — ту, что с оторванной рукой, и новую, которая всё ещё присматривалась. Получилось тесно, но ничего. В тесноте, да не в обиде. Бабушка так говорит.

За окном темнело. В соседней квартире заиграла музыка, кто-то громко разговаривал, то ли ссорились, то ли мирились — не разобрать. Лида прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз, во двор. Там горел одинокий фонарь, под ним стояла скамейка, на скамейке сидела женщина в белом пальто и курила. Долго сидела. Смотрела куда-то вверх.

Лида помахала ей. Женщина не ответила.

— Наверное, тоже с работы, — сказала Лида куклам. — Устала.

Куклы молчали. Но Лида знала: они всё видят. Они всегда всё видят. Просто не говорят.

Потому что если куклы начнут говорить — это уже будет не игра, а что-то другое. А другого Лида пока не хотела.

Она только хотела, чтобы мама приходила с работы пораньше. Настоящая мама. Которая сейчас была где-то там, за окном, в большом городе, в большой жизни, о которой Лида ничего не знала.

— Приходи скорее, — шепнула Лида в стекло.

И ей показалось, что женщина в белом пальто под фонарём подняла голову и посмотрела прямо на неё.

Но, может быть, показалось.

Мама

Она вышла из дома в семь пятнадцать.

Лида в это время уже сидела на полу в своей комнате и завязывала бантики кукле-маме. Белое платье в горошек. Кастрюля-кабриолет. «Пока, мамочка, приходи скорее».

Мама ничего этого не знала. Она стояла у лифта и думала о том, что забыла выключить утюг. Или не забыла? Выключила, точно выключила. Или только проверила? Она нажала кнопку вызова ещё раз, хотя та уже горела.

Лифт приехал пустой, с зеркалами в царапинах. Мама вошла, посмотрела на себя: под глазами синее, волосы собраны наспех, пальто белое, но уже немного помятое — вчера в автобусе прижали. Ничего, сегодня получится, сегодня она успеет, сегодня всё будет хорошо. Она так думала каждое утро.

Машина стояла во дворе, серая, облепленная мокрыми листьями. Осень в этом году пришла рано. Мама села, завела двигатель, включила дворники. Листья поползли по стеклу, оставляя мокрые следы.

Она выехала со двора и на секунду подняла голову. На седьмом этаже горел свет. В окне кто-то стоял — маленькая фигурка, прижавшаяся лбом к стеклу. Мама не могла разглядеть лица, но знала: это Лида. Лида всегда смотрит, когда она уезжает. И всегда машет.

Мама помахала в ответ. Хотя из машины, наверное, не видно.

Потом она нажала на газ и выехала на проспект.

Дорога была длинная. Через весь город, через мост, через пробку у торгового центра, через ещё одну пробку у светофора, который всегда ломается по утрам. Мама ехала и думала о разном. О том, что надо забрать пальто из химчистки. О том, что у Лиды, кажется, температура вчера была? Нет, показалось. Просто устала после школы.

Она включила радио. Там говорили о погоде. Обещали дождь.

— Как будто без них не видно, — сказала мама вслух.

Она часто говорила вслух, когда была одна в машине. Это не считалось.

На мосту она притормозила — впереди мигали аварийкой. Кто-то встал прямо в левом ряду, хотя на мосту нельзя останавливаться. Мама вырулила правее и, проезжая мимо, посмотрела: женщина в белом пальто стояла у открытой дверцы и смотрела на воду. Просто смотрела. Лицо спокойное, руки опущены.