ТАЙНА ДЖЕССИКИ
Анна Коробкова
Тайна
Джессики
Посвящается всем, кто хоть раз
чувствовал, что родился не в
своё время
Пролог
*29 июля 1890 года. Овер-сюр-Уаз, Франция*
Художник стоит в пшеничном поле. Солнце палит нещадно, но он
не чувствует жара – только пульсирующую боль в висках и
пустоту внутри. В руке – револьвер, купленный у фермера для
«отпугивания ворон».
Винсент Ван Гог подносит оружие к груди. Палец на спусковом
крючке дрожит.
«Я не хочу умирать, – шепчет он в пустоту. – Я просто хочу
перестать чувствовать эту боль».
Выстрел разрывает тишину французского полдня. Художник
падает в пшеницу, окрашивая колосья алым. Пройдет еще 29
часов, прежде чем он испустит последний вздох на руках у брата
Тео.
Он не знает, что спустя почти век, в этот же день – 29 июля – в
далекой России, в семье простого заводского мастера, родится
девочка, которая будет видеть мир так же остро, как он. Которая
будет чувствовать цвета и слышать тишину. Которая полюбит
человека, чья судьба окажется так же трагично переплетена с
искусством и безумием.
Иногда дата рождения – это не просто цифры в паспорте. Иногда
это проклятие. Иногда – дар. Иногда – ключ к разгадке тайны,
которую не стоит тревожить.
Глава 1
Нина Гавдеева, ещё вчерашняя выпускница
экономического факультета одного Дальневосточного ВУЗа,
закончившая его с красным дипломом, с грустью на душе
возвращалась домой, где её ждал пожилой, вечно пьяный отец.
Нина поздний ребёнок, который появился на свет
неожиданно, когда надежда на чудо практически иссякла.
Нечаянная радость осчастливила супругов, проживших в
идеальном, наполненном любви и верности венчаном браке
почти двадцать лет.
С самого раннего детства девочка была окружена
вниманием и заботой своих родных и близких ей людей. Её
воспитанием занималась, в основном мама, так как отец
вкалывал в две смены мастером на заводе, чтобы их семья жила
в достатке и ни в чём не нуждалась.
Нина хорошо училась в школе, увлекалась живописью и
много читала научно-познавательной литературы в этой области.
Её интерес к искусству, биографиям знаменитых художников был
не случаен; она родилась в тот же день, когда умер Винсент ван
Гог, спустя почти век…
Эта дата, как оказалось в будущих событиях, которые
происходили с Ниной по жизни, была не случайной…
Мама покинула этот мир, не справившись с тяжелым
заболеванием, когда девочке было двенадцать лет. Тогда то, её
отец, потерявший в одно мгновение смысл жизни и начал
беспробудно пить. В результате потерял работу, на которой
проработал практически большую часть своей жизни. От
пропасти ко дну его останавливала лишь ответственность за
судьбу дочери, той самой нечаянной радости, которую подарила
ему его покойная супруга.
–Привет, пап, я дома. -сказала Нина с порога, открыв дверь,
ожидая услышав по интонации ответ отца, понять трезвый ли он.
У неё было отвратительное настроение в связи с отказом на
приём на работу, о которой она мечтала и поэтому не хотела
видеть и слушать очередные исполнения отца, окажись он
пьяным, просто, как всегда, уйти и скитаться по городу пока он не
протрезвеет.
–Заходи не бойся, доча, всё в порядке. Ну что, как
собеседование прошло?
–Отказали, в связи отсутствия стажа. Минимум три года
необходимо отработать по специальности, чтобы устроиться в
эту компанию. А я только Универ закончила, откуда стажу
взяться, – ответила Нина отцу, и, обрадовавшись, что не надо
убегать из дома, прошла в свою комнату. На стене висит
репродукция «Подсолнухов», которую купила её мама за месяц до
своей смерти. «Ты родилась в день гения, Ниночка, – говорила
она. – Значит, и ты сможешь всё». Сегодня ей исполнилось 22
года. Сегодня- годовщина смерти Ван Гога. Отец, как всегда
забыл про её день рождения.
Закончив свои домашние дела, девушка открыла свой
ноутбук. В углу экрана – напоминание: «Винсент Ван Гог. День
памяти». Она смотрит на пустой почтовый ящик и вдруг замечает,
что часы на стене остановились ровно в 16:30 – время, когда
художник выстрелил в себя и обнаружила странное сообщение ,
присланное ей на электронную почту от неизвестного адресата…
« Здравствуйте, Нина Геннадьевна! Меня зовут Алексей. Я
кастинг директор продюсерского центра « Фабрика реалити». Мы
ведём набор участников в новый телепроект, который
называется «Тайна Джессики». Победитель этого проекта
получит приз 5 000 000 рублей. Предлагаем Вам стать одним из
них…Вашу кандидатуру нам порекомендовал один из набранных
участников, который просил передать Вам послание :
Крик моей души осознать
Вы не сумели
Пишу я третье Вам письмо.
Мгновенье счастья почувствовать
мы всеж успели
Хоть и кратким было у нас оно.
Возможно, Вы сейчас с другим
На крыльях нежности летите,
А я остался, вновь один,
Навестить меня вы не хотите.
Ну, что ж, обойдусь я и без Вас
Мне не в первой быть одному,
Но ту любовь, что мог подарить
лишь Вам я
Вы не найдёте, уж поверьте, никогда
Если наше предложение Вас заинтересовало, ждём Ваше
решение»
P. S .
Не тяните с ответом
По телу Нины пробежала дрожь… «Ты же умер пять лет
назад!!!»
Почерк написания стиха – Ильи. Того самого Ильи, который пять
лет назад ушел под лед зимней реки, оставив прощальное
письмо на ее подушке.
Нина открывает заново ноутбук. Там висит непрочитанное
письмо с электронным адресом, состоящим из цифр: 30.03.1853
– 29.07.1890. Даты рождения и смерти Ван Гога.
Тема письма: «Ты помнишь запах полыни?»
Запах полыни был их с Ильей тайным кодом. Они
встретились на выставке Ван Гога в Москве. Илья стоял у картины
«Пшеничное поле с кипарисами» и плакал. Нина,
семнадцатилетняя девчонка, приехавшая с Дальнего Востока в
столицу на олимпиаду, спросила: «Вам плохо?» Он обернулся и
сказал: «Ты чувствуешь этот запах? Здесь пахнет полынью. Так
пахнет его смерть. Я родился 29 июля, понимаешь?»
Они проговорили всю ночь. Илья оказался художником,
искусствоведом, одержимым Ван Гогом. Он говорил, что дата их
рождения – не совпадение, а знак. Что они – реинкарнация его
души, разделенная на две половинки. Что вместе они смогут
закончить то, что не успел Винсент.
Через год Илья исчез. А теперь вернулся.
Нина звонит по номеру из письма. Трубку берет Алексей —
кастинг-директор продюсерского центра «Фабрика реалити». У
него мягкий, располагающий голос. Он объясняет, что шоу
«Тайна Джессики» – это психологический эксперимент, где
участникам предстоит столкнуться со своими страхами. Главный
приз – 5 миллионов рублей.
– Вашу кандидатуру рекомендовал один из участников, —
говорит Алексей. – Он просил передать, что вы поймете, если
вспомните запах полыни.
Нина молчит.
– Я согласна, – выдыхает она.
Глава 2
(Символ Ван Гога – тайна, бесконечность, тревога,
но и красота)
Виктор Павлович Соболев родился 29 июля 1972 года в
городе Свердловске (ныне Екатеринбург) в семье инженера и
учительницы музыки. Мать, заметив необычную дату рождения
сына, пошутила: «Родился в день смерти великого художника —
значит, либо гением будет, либо несчастным».
Шутка оказалась пророческой.
С детства Виктор проявлял невероятные способности к
рисованию, но отец-инженер настоял на «нормальной
профессии». «Художники либо нищие, либо мертвые, – говорил
он. – Хочешь жить хорошо – иди в экономику».
Виктор послушался. Закончил строительный институт, в 90-
х ушел в бизнес, разбогател на производстве стройматериалов. К
тридцати годам имел собственный завод, квартиру в центре
Екатеринбурга, жену-красавицу и дочь.
И все эти годы он продолжал рисовать по ночам. Тайком.
Спрятав этюдник в кабинете за шторой. Только жена знала – и
иногда позировала ему при свечах.
Дочь Виктора назвали Анна. Она родилась… 29 июля.
Виктор тогда впервые в жизни напился: «Две одинаковые даты в
семье? Это не случайность. Это судьба».
Анна унаследовала его талант. С пяти лет рисовала так, что
преподаватели в художественной школе ахали. Виктор души в
ней не чаял. Возил на выставки в Москву и Питер, покупал
дорогие краски, заказывал редкие альбомы.
Они часто говорили о Ван Гоге. Анна обожала его
«Подсолнухи», а Виктор – «Звездную ночь».
– Папа, а почему он застрелился? – спросила Анна
однажды, в свой десятый день рождения.
– Потому что мир не понял его, дочка. Не понял и отверг.
– А если меня не поймут?
– Я пойму. Всегда.
29 июля 2018 года. Анне исполнилось шестнадцать. Она
попросила у отца в подарок поездку в Москву – на выставку Ван
Гога, которая открывалась как раз в этот день.
Виктор не мог ехать – важные переговоры. Отправил дочь с
водителем.
На трассе М-5 «Урал» водитель не справился с управлением
на мокрой дороге. Джип вылетел в кювет, перевернулся три раза.
Анна погибла мгновенно. Водитель выжил, отделался
переломами.
Виктор узнал о смерти дочери в переговорной, во время
подписания контракта на полмиллиона долларов. Он встал,
молча вышел, сел в машину и поехал в морг.
В кармане куртки Анны нашли билет на выставку Ван Гога. И
блокнот, где она рисовала портрет отца.
Последний рисунок дочери.
Дальше – три года ада.
Виктор бросил бизнес. Жена ушла – не выдержала его
депрессии, запоев, ночных криков. Друзья отвернулись. Завод
пришлось продать за бесценок, чтобы расплатиться с долгами.
Он переехал в маленькую квартиру в спальном районе.
Работал сторожем, потом грузчиком, потом уборщиком в
торговом центре. Иногда брал заказы на ремонт квартир – руки
помнили, как держать инструмент.
Но каждую ночь он рисовал. Только теперь – одно и то же.
Поле. Вороны. Фигуру девочки, уходящей вдаль.
Он подписывал каждый рисунок: «Анна. 29.07».
В один из дней, в очередном запое, Виктор зашел в татусалон. Сел перед мастером и сказал: «Набей мне ворона над
полем».
Мастер удивился, но сделал. С тех пор на левом запястье
Виктора появилась татуировка – черный ворон, летящий над
желтой пшеницей. Копия фрагмента «Поля с воронами».
– Зачем это? – спросил знакомый сторож.
– Чтобы помнить, – ответил Виктор. – Кто я и почему еще
живу.
В марте 2023 года Виктору позвонили. Голос в трубке был
мягкий, профессиональный:
– Виктор Павлович? Меня зовут Алексей. Я представляю
продюсерский центр «Фабрика реалити». Мы проводим кастинг в
уникальное психологическое шоу «Тайна Джессики». Ваша
кандидатура была нам рекомендована.
Виктор хотел бросить трубку – мало ли мошенников. Но
Алексей продолжил:
– Мы знаем о вашей дочери. Знаем о дате. Мы знаем, что вы
родились 29 июля. И она тоже.
Виктор замер.
– Откуда вы…
– Не по телефону. Давайте встретимся. Я приеду к вам.
–Алексей приехал через два дня. Дорогой костюм,
вежливая улыбка, папка с документами. Сел на обшарпанный
стул на кухне Виктора, не поморщившись.
– У меня к вам предложение, Виктор Павлович. Мы
собираем группу людей, рожденных 29 июля. Всех, кого так или
иначе коснулась трагедия. Проводим эксперимент: сможет ли
общее горе объединить? Сможет ли искусство исцелить?
Виктор усмехнулся:
– Исцелить? Меня уже ничто не исцелит.
– А если я скажу, что в проекте участвуют люди, которые…
видели вашу дочь?
Виктор вскочил:
– Что за чушь?!
– Я не могу раскрыть детали. Но там будет один художник.
Он пишет картины, очень похожие на те, что рисовала Анна. Он
говорит, что иногда видит во сне девочку, которая зовет его по
имени. Ее зовут Анна.
Виктор сел обратно. Руки дрожали.
– Это розыгрыш? Больная шутка?
– Никаких шуток. Приезжайте – увидите сами. Главный
приз – 5 миллионов рублей. Но, думаю, для вас главное не
деньги.
Алексей положил на стол конверт.
– Здесь билет, инструкции, подписанный договор.
Подумайте. Но недолго – набор закрывается через три дня.
Три дня Виктор метался. Спал по два часа, пил, снова спал,
смотрел на фотографию Анны.
На третий день он открыл договор. Мелкий шрифт,
стандартные формулировки. Один пункт привлек внимание:
«Участник осознает, что участие в проекте может
сопровождаться психологическим дискомфортом, вплоть до
временной потери ориентации в реальности. Организаторы не
несут ответственности за обострение психических заболеваний,
суицидальные наклонности участника и иные последствия
психологического воздействия».
Нормально для реалити-шоу? Или нет?
Виктор позвонил по номеру в договоре. Ответил Алексей:
– Да, Виктор Павлович?
–Скажите честно. Анна… она действительно может быть там?
В каком-то смысле?
Пауза.
– В каком-то смысле – да. Приезжайте и узнаете.
Виктор положил трубку. Посмотрел на татуировку на запястье.
Ворон смотрел на него черным глазом.
– Прости меня, дочка, – сказал он вслух. – Я должен
попробовать.
Перед отъездом Виктор сделал три вещи:
Написал завещание. Все, что осталось от прошлой жизни
(квартиру, остатки сбережений), оставлял фонду помощи детям,
погибшим в ДТП.
Сжег все свои рисунки. Кроме одного – того самого, с Анной в
поле. Его взял с собой.
Зашел в церковь. Поставил свечку за упокой души Анны. И за
здравие – свое.
– Господи, – прошептал он. – Если ты есть – не дай мне
сойти с ума. Или дай – если там я смогу ее увидеть.
Глава 3
Алина Сергеевна Ветрова родилась 29 июля 1993 года в городе
Ярославле. В тот день в местном драматическом театре давали
последний спектакль сезона – «Чайку» Чехова. Мать Алины,
костюмерша театра, ушла со спектакля прямо во время третьего
акта – начались схватки.
«Нина Заречная так и не сказала Треплеву последние слова, —
шутили потом в театре. – А у нас новая актриса родилась».
Алина впитала театр с молоком матери. С пеленок она
засыпала под шум кулис, под запах грима и старого бархата. В три
года впервые вышла на сцену – в массовке «Снегурочки». В пять
– знала наизусть все роли Островского. В десять – твердо
заявила матери: «Я буду великой актрисой. Как… как…»
Она еще не знала имен великих. Но уже чувствовала: сцена —
это ее жизнь.
Ярославский ТЮЗ стал для Алины вторым домом. Она
приходила туда после школы, помогала монтировщикам,
подшивала костюмы, учила роли с актерами. Ее любили – за
веселый нрав, за фанатичную преданность театру, за то, как
загорались ее глаза при слове «спектакль».
В пятнадцать она впервые сыграла главную роль – Джульетту в
школьной постановке. Зал рыдал. Режиссер ТЮЗа, пожилой
мэтр, сказал матери: «У девочки дар. Таких, как она, – единицы.
Берегите ее».
Мать берегла. Как умела.
В семнадцать Алина поехала покорять Москву. Поступила в
Щукинское училище с первого раза – случай уникальный.
Мастер курса, легендарный педагог, сказал на вступительном: «У
вас есть то, чему нельзя научить. Сцена любит вас. Не подведите
ее».
Четыре года пролетели как один миг. Алина училась жадно,
лихорадочно, как будто знала, что времени мало. Играла в
учебных спектаклях, ездила на фестивали, получала награды. Ее
называли «новой надеждой русского театра».
На четвертом курсе она получила первую серьезную роль в
профессиональном театре – Нину Заречную в «Чайке». Ту самую
роль, из-за которой когда-то родилась.
Премьера состоялась 29 июля. В день ее рождения. В день
смерти Ван Гога.
Зал аплодировал стоя. Критики писали восторженные
рецензии. Алина плакала за кулисами – от счастья.
После окончания училища Алину пригласили в небольшой
московский театр на Таганке. Не главный, не модный, но с душой.
Она согласилась сразу.
Три года – лучшие в ее жизни. Она играла много,
разнообразно, жадно. Офелию, Ларису Огудалову, Катерину,
даже мужские роли в экспериментальных постановках.
Режиссеры ее любили, партнеры уважали, зрители носили
цветы.
Она встречалась с молодым драматургом, который писал
пьесы специально для нее. Они говорили о будущем, о детях, о
том, как поставят «Вишневый сад» вдвоем, на двоих.
Казалось, счастье будет вечным.
29 июля 2020 года. Алине двадцать семь. Она играет премьеру
– моноспектакль по письмам Марины Цветаевой. Билеты
раскуплены за месяц. В зале – аншлаг.
Второе отделение. Алина читает: «Тоска по родине! Давно
разоблаченная морока…»
И вдруг – запах дыма.
Сначала тонкий, едва уловимый. Потом сильнее. Потом крики
за кулисами: «Пожар! Горит!»
Алина не останавливается. Она продолжает читать. Зрители в
панике встают, бегут к выходам. А она стоит в луче света и
говорит, говорит, говорит:
– Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, и все – равно, все —
едино…
Ей кричат: «Алина, бегите!» Она не слышит. Она доигрывает
роль.
Когда последний зритель покидает зал, Алина кланяется.
Пустым креслам. Дыму. Пламени, которое уже лижет кулисы.
Она выходит через служебный вход за секунду до того, как
рухнула крыша.
Театр сгорел дотла за сорок минут.
В огне погибли костюмерша (старая женщина, которая когда-то
принимала роды у ее матери), молодой монтировщик (отец двоих
детей) и драматург – ее жених. Он побежал спасать макет
декорации к их будущему совместному спектаклю.
Его нашли в обнимку с этим макетом.
Дальше – пустота.
Алина не могла играть. Не могла выходить на сцену. Не могла
слышать запах грима и старого бархата – сразу начиналась
паника.
Она уехала из Москвы. Скиталась по друзьям, потом по
съемным квартирам, потом по психушкам – не в прямом смысле,
но близко. Клиническая депрессия, панические атаки, попытки
суицида.
Врачи говорили: «Посттравматический синдром. Нужно
время».
Время шло. Легче не становилось.
Она не рисовала, не писала, не читала. Только смотрела старые
записи спектаклей и плакала. Особенно ту, последнюю. «Тоска
по родине» Цветаевой. Свою лебединую песню.
В марте 2023 года телефон Алины зазвонил. Номер
незнакомый. Она хотела сбросить, но что-то заставило ответить.
– Алина Сергеевна? – голос мягкий, профессиональный. —
Меня зовут Алексей. Я представляю продюсерский центр
«Фабрика реалити».
– Я не участвую в реалити-шоу.
– Подождите, не бросайте трубку. Я знаю о вас всё. О театре. О
пожаре. О вашем женихе.
Алина замерла.
– Откуда?
– Мы проводим специальный проект. Он называется «Тайна
Джессики». Это психологическое шоу, где участники – люди,
пережившие тяжелую травму. Мы помогаем им справиться.
– Помогаете? – горько усмехнулась Алина. – Снимая на
камеру?
– В том числе. Но не только. У нас работают лучшие психологи.
Один из них – специалист по работе с горем. Она сама пережила
потерю ребенка. Она знает, как помочь.
Алина молчала.
– И еще, – добавил Алексей. – Ваш жених… он оставил вам
послание. Перед смертью. Оно попало к нам. Мы хотим передать
его вам лично.
– Что за чушь? Какое послание?
– Не по телефону. Приезжайте – узнаете.
Алина приехала в офис «Фабрики реалити» через два дня. Серое
здание в промзоне, минимум опознавательных знаков. Внутри —
стерильная чистота и тишина.
Алексей встретил ее лично. Провел в кабинет, предложил чай.
Алина сидела на краешке стула, готовая в любую секунду
убежать.
– Послание, – сказала она. – Где оно?
Алексей открыл сейф, достал конверт. На конверте – почерк ее
жениха. Она узнала бы его из тысячи.
– Откуда это у вас?
– Его нашли на месте пожара. Случайно. Он лежал в кармане
пиджака, который чудом не сгорел. Пиджак передали в
театральный музей, а письмо… письмо попало к нам. Мы искали
вас долго.
Алина дрожащими руками открыла конверт.
Внутри – лист бумаги, обгоревший по краям. И несколько
строк, написанных знакомым почерком:
«Лина, если ты это читаешь – меня нет. Не ищи меня в дыму,
ищи в свете софитов. Ты должна играть. Всегда. Ради меня. Ради
нас. Я люблю тебя. Твой К.»
Алина заплакала. Впервые за три года – не от отчаяния, а от
боли, которая вдруг стала чуть легче.
– Мы хотим, чтобы вы участвовали в проекте, – тихо сказал
Алексей. – Там вы сможете… закончить этот разговор. Найти
ответы. Может быть, даже простить себя.
– Простить? – Алина подняла глаза. – Я не виновата в его
смерти.
– Виноваты или нет – решать вам. Но там, в проекте, есть
люди, которые тоже потеряли близких. Вы не будете одна.
Алина смотрела на обгоревшее письмо. На слова: «Ты должна
играть».
– Я согласна, – сказала она.
Перед отъездом Алина сделала то, что не делала три года —
зашла в театр. Не в тот, сгоревший, а в другой, маленький,
студийный. Села в пустом зале, закрыла глаза и представила свет
софитов.
Она не плакала. Впервые за долгое время ей стало спокойно.
– Я вернусь, – прошептала она. – Я обязательно вернусь.
Дома она собрала небольшой чемодан. Взяла только самое
необходимое – и ту самую обгоревшую записку, вложенную в
паспорт.
Мать звонила, плакала, просила не ехать. Алина успокаивала
ее, как могла:
– Мам, если я не сделаю это сейчас – я никогда не выберусь.
Ты же хочешь, чтобы я выбралась?
– Хочу, доченька. Очень хочу.
– Тогда отпусти.
Мать отпустила.
Глава 4
Участников привозят в загородный комплекс «Озерный».
Красивое место, но ощущение, что за ними следят. Знакомство с
другими игроками: Виктор (бизнесмен 50 лет), Алина (актриса,
30), Кира (психолог, 40), Даниил (студент, 20), Марк (тихий парень,
всё время в наушниках).
Вечером объявляют правила: каждый день они будут проходить
«терапию воспоминаниями». Нужно рассказывать о своей
главной травме. Камеры везде. Психолог проекта – доктор Волин
– наблюдает из соседней комнаты.
На вторую ночь Нина видит в коридоре фигуру. Очертания,
походка – Илья. Она бежит за ним, но коридор пуст. Утро
спрашивает у охраны – ей говорят, что камеры в том крыле не
работали.
Алексей представляет нового участника, который
«присоединится к игре чуть позже, чтобы освежить динамику».
Им оказывается мужчина по имени Руслан. Нина чуть не падает в
обморок – это лицо Ильи, только взрослее, с холодными
глазами. Руслан смотрит на неё без узнавания.
Особняк на озере встретил Алину тишиной и стерильной
чистотой. Другие участники уже были там. Алина окинула их
взглядом профессиональной памятью актрисы:
Нина – молодая, с траурной тенью в глазах. Что-то потеряла,
кого-то очень близкого. Держится замкнуто, но чувствуется
стержень.
Виктор Павлович – пожилой, с тяжелым взглядом и
татуировкой на запястье. Ворон над полем. Художник? Точно
художник. Такие глаза бывают только у творческих людей,
сгоревших изнутри.
Кира – женщина-психолог. Спокойная, изучающая. Алина
сразу почувствовала в ней опасность. Слишком
профессиональный интерес к чужой боли.
Даниил – студент-медик, циничный, резкий. Прикрывает страх
сарказмом. Классический защитный механизм.
Марк – тихий, в наушниках. Непонятный. Может быть, самый
опасный из всех.
Алина выбрала комнату с окном на озеро. Поставила на
тумбочку фотографию жениха – единственную, которую взяла с
собой. Села на кровать и заплакала.
Доктор Волин – главный психолог проекта – проводил
индивидуальные беседы. Алина пришла к нему с готовностью.
Актриса всегда готова к исповеди.
– Расскажите о вашей травме, – попросил Волин.
Алина рассказала. О театре, о пожаре, о женихе. О том, как
доигрывала спектакль в горящем зале. О том, как потом
ненавидела себя за это – если бы выбежала раньше, может,
успела бы его спасти?
– Вы верите, что могли его спасти?
– Я не знаю. Но я могла попытаться. А я играла. Играла, пока он
умирал.
Волин записывал что-то в блокнот.
– В проекте есть человек, который тоже пережил потерю
близкого в огне. Возможно, вам стоит поговорить с ним.
– Кто?
– Пока не скажу. Но вы поймете сами.
Руслан появился на третий день. Высокий, худой, с пустыми
глазами. Алина вздрогнула, когда увидела его – он напомнил ей
жениха. Не внешне, нет. Чем-то другим. Может быть, пластикой.
Может быть, взглядом человека, который тоже что-то потерял.
– Ты актриса? – спросил он вечером на кухне.
– Была.
– Актрисами не перестают быть. Это как болезнь.
Алина усмехнулась:
– Ты художник?
– Да. Но тоже… бывший.
– От чего лечишься?
Руслан посмотрел на неё долгим взглядом:
– От памяти. А ты?
– От того же.
Они проговорили до утра. Оказалось, Руслан тоже потерял
любимого человека. Тоже винит себя. Тоже не знает, как жить
дальше.
Алина впервые за три года почувствовала, что её понимают.
Через несколько дней Алина заметила странность. По ночам
она просыпалась от запаха дыма. Того самого, из того вечера.
Она вскакивала, проверяла комнату – всё было в порядке.
Она пошла к Волину:
– Мне кажется, здесь пахнет дымом.
Волин посмотрел на неё внимательно:
– Вы уверены?
– Да. Каждую ночь.
– Возможно, это посттравматический синдром. Проект
обостряет воспоминания. Это нормально.
Но Алина чувствовала – не нормально. Запах был слишком
реальным.
Однажды ночью она пошла в коридор проверить. В коридоре
никого не было. Но на стене она увидела свежий рисунок —
театральная маска, одна смеющаяся, одна плачущая.
Нарисовано синей краской.
Синей.
Алина не рисовала.
Утром она рассказала Нине. Нина побледнела:
– У Алины под ногтями была синяя краска. У мертвой Алины.
– Какой Алины? – не поняла Алина.
– Прости. Здесь была другая Алина. Актриса. Она умерла
несколько дней назад. У нее под ногтями нашли синюю краску.
Она не рисовала.
Алине стало страшно.
– Кто-то рисует здесь по ночам. И этот кто-то…
– Убивает? – закончила Нина.
Они посмотрели друг на друга. Обе поняли: игра становится
смертельной.
В ту ночь Алина не спала. Сидела у окна, смотрела на озеро.
Запах дыма усилился. Она обернулась – в углу комнаты стояла
фигура. Темная, неразличимая. В руке – что-то блестящее.
– Кто ты? – прошептала Алина.
Фигура шагнула вперед. Лунный свет упал на лицо. Это был… её
жених.
– Ты? – Алина вскочила. – Ты жив?
Фигура молчала. Протянула руку. На ладони лежала
театральная маска – одна смеющаяся, одна плачущая.
– Возьми, – прошептал голос. Голос её жениха. – Ты должна
играть. Ради меня.
Алина протянула руку. И в этот момент фигура исчезла. Только
запах дыма остался. И маска на полу.
Настоящая. Театральная. С синими следами краски.
Утром Алину нашли мертвой.
Она висела в собственной комнате. Рядом – предсмертная
записка: «Я больше не выдерживаю. Простите».
Но под ногтями у неё была синяя краска. Такая же, как у той,
первой Алины.
И на стене – рисунок. Театральная маска. Одна смеющаяся,
одна плачущая. Подпись: «Последняя роль».
Нина, осматривая комнату, нашла под подушкой Алины
обгоревшее письмо. Те самые строки: «Ты должна играть. Ради
меня. Ради нас».
Алина играла. До конца.
После закрытия проекта выяснились странные вещи.
Во-первых, письмо от жениха, которое передал Алине Алексей,
оказалось подделкой. Экспертиза показала: бумага обгорела не
в том пожаре, почерк искусно подделан. Кто-то написал это
письмо специально для Алины, чтобы заманить её в проект.
Во-вторых, жених Алины действительно оставил предсмертную
записку. Но она была совсем другой: «Лина, прости. Я не могу без
театра. Я возвращаюсь в него навсегда». Эту записку нашли в
кармане его пиджака, но она сгорела полностью. Никто не мог её
прочитать. Кроме того, кто подделал новую.
В-третьих, в театральном музее, куда якобы передали пиджак,
не было никаких записей об этой находке.
Кто-то знал об Алине всё. Кто-то использовал её боль как
приманку. Кто-то хотел, чтобы она приехала в особняк и
встретилась там со своим прошлым.
Вопрос: зачем?
Ответа нет до сих пор.
В личных вещах Алины, которые позже передали матери, нашли
блокнот. Там были рисунки – много рисунков. Алина рисовала
всю свою жизнь, просто никому не показывала.
Последний рисунок в блокноте – театральная сцена. На сцене
– женщина в луче света. Вокруг – дым, пламя. Женщина играет.
Она улыбается.
Подпись: «Моя последняя роль. Сыграна на бис».
И дата – 29 июля.
Мать Алины так и не поняла, почему дочь выбрала именно эту
дату для своего последнего рисунка. Ведь Алина умерла в
середине месяца.
Но если присмотреться – рисунок сделан за три дня до смерти.
В ночь, когда к ней приходила фигура с маской.
В ту ночь Алина уже знала, что умрет. И приняла это.
Алина Сергеевна Ветрова. Родилась 29 июля 1993 года. Умерла в
июле 2023 года. Актриса, которая играла до конца. Надеемся, её
последняя роль понравилась зрителям.
Глава 5
Кира родилась 29 июля 1983 года во Владивостоке. Ее отец —
корейский иммигрант, приехавший в Россию в конце
семидесятых по распределению, инженер по образованию. Мать
– русская, учительница литературы, красавица с длинной русой
косой и глазами цвета васильков.
Кира унаследовала внешность отца: узкие темные глаза,
прямые черные волосы, густые брови. В стране, где тогда мало
знали о корейцах, это стало ее проклятием.
С первого класса началась травля. «Узкоглазая», «китаёза»,
«чучмечка» – дети были изобретательны в жестокости. У Киры
прятали вещи, сдергивали шапку на морозе и бросали в сугроб,
толкали в коридорах, шептались за спиной.
Но хуже всего было равнодушие учителей. Они видели, но
предпочитали не замечать. «Дети есть дети, перерастут», —
говорили они.
Кира не жаловалась. Она рано поняла: если не реагировать,
если не показывать боли – интерес к жертве угасает. Она
научилась быть невидимой. Носила свободную одежду на
размер больше, говорила тихо, не поднимала руку на уроках,
даже если знала ответ.
Внутри же замерзал лед.
Удивительно, но у Киры были подруги. Три девочки, которые
держались вместе с первого класса. Они сидели на последних
партах у стены, делились секретами и косметикой, хихикали над
шутками Киры, когда та позволяла себе расслабиться.
С ними Кира могла быть собой. Рассказывала истории отца о
Корее, придумывала смешные игры, хохотала заливисто и
искренне.
Но стоило появиться незнакомым людям – особенно
мальчикам – как Кира замыкалась. Не могла вымолвить ни
слова. В голове прокручивала возможные диалоги,
репетировала, но в реальности язык прилипал к небу.
Подруги не понимали. Считали ее странной. Но принимали.
В четырнадцать лет случилось то, что определило всю ее жизнь.
Кира начала встречаться с мальчиком из параллельного
класса. Три недели они ходили за ручку, обнимались на
прощание, переписывались записками. Кира впервые
чувствовала себя почти нормальной.
Однажды он пригласил ее в гости. Родителей не было дома. Они
сидели в его комнате, он рассказывал про машины и футбол, а
потом вдруг резко потянулся к ней, попытался поцеловать и
одновременно схватить за грудь.
Кира отреагировала мгновенно – с силой ударила его по
запястью и отпрянула. Мальчик опешил. А когда пришел в себя,
назвал ее сумасшедшей дурой. На следующий день к старым
кличкам добавилась новая – «дикарка».
Кира не могла объяснить свою реакцию. Ни ему, ни подругам,
ни себе самой. Что-то внутри сработало как спусковой крючок —
страх, отвращение, паника. Она не понимала, откуда это взялось.
Но в тот момент в ее голове родилась теория, которая станет ее
жизненным кредо на долгие годы: «Тайны заставляют человека
ограждаться от самых близких людей. Если человеку есть что
скрывать, он теряет связь с родными, друзьями и со всем миром».
Она решила, что у нее есть тайна. Какая – она еще не знала. Но
чувствовала: что-то глубоко внутри, о чем нельзя говорить,
делает ее не такой, как все.
Школа закончилась. Родители Киры к тому времени
разбогатели – их небольшой магазин, открытый в девяностых,
превратился в сеть, которую выгодно продали федеральной
компании. Денег хватило, чтобы оплатить учебу дочери в США.
Кира уехала в Лос-Анджелес. Поступила в Калифорнийский
университет – престижный UCLA. Выбрала психологию.
«Я хочу понять, почему люди такие, какие они есть», —
объясняла она родителям.
На самом деле она хотела понять себя.
В Америке никто не знал ее прошлого. Можно было начать с
чистого листа. Кира отлично училась, завела знакомства, даже
несколько раз ходила на свидания. Но старый механизм
срабатывал снова и снова: как только отношения становились
слишком близкими, Кира замыкалась, отстранялась, находила
причину уйти.
Теория о тайнах работала безупречно. Тайна сковывала
движения, ограждала от людей, не давала покоя по ночам и
заставляла жить иначе.
После университета Кира устроилась в компанию,
занимавшуюся привлечением инвесторов. У нее обнаружился
удивительный талант: она умела «влюблять в себя людей».
Кира тщательно отбирала проекты, бралась только за те, в
которых видела потенциал. Ночами напролет создавала
презентации, продумывала детали, выстраивала стратегию. Ее
охватывал азарт, она вскакивала среди ночи, бежала к огромной
пробковой доске, увешанной стикерами и листами, записывала
новые идеи, отходила на шаг, рассматривала, словно
произведение искусства.
Работа стала ее убежищем. Там можно было контролировать
всё. Там не нужно было открываться.
Однажды Кире позвонила старая подруга из России. Та самая,
с которой они сидели на последней парте. Плакала в трубку и
просила о встрече.
При встрече подруга призналась: ее мать уже три месяца
борется с раком и все это время скрывала правду от
единственной дочери.
Кира не удивилась. Она знала, почему люди молчат о болезни.
Теория о тайнах имела подпункт «горе»:
«Ты не можешь ни с кем разделить горе, сколько бы ни говорили
об этом психологи: горе разделить нельзя. Оно только твое,
болезнь только твоя, смерть ждет только тебя. Поэтому
онкобольные часто молчат, узнав о диагнозе. В минуту горя
наступает осознание, что ты одна. Даже если у тебя десять детей,
любящий муж, много друзей и живы старики родители, ты одна с
этой болезнью и одна отправишься в мир иной».
Кира понимала это лучше, чем кто-либо. Свое горе она не
делила ни с кем уже много лет.
Перелом наступил неожиданно. Кира нашла цель —
настоящую, большую, которая захватила ее целиком. И в
процессе работы над этой целью она вдруг смогла заговорить.
Сначала негромко, потом смелее, а затем и с трибун, на весь
мир.
Она рассказала свою историю. Всю. Без утайки.
Теория тайн перестала работать, потому что тайна перестала
существовать.
Кира стала психологом – не просто дипломированным
специалистом, а тем, кто прошел через ад и вернулся. Она
открыла частную практику, специализировалась на работе с
горем и травмой. К ней шли люди, которым больше не к кому было
идти.
Она помогала. Исцеляла других. Но внутри оставался вопрос:
кто исцелит ее?
30
В марте 2023 года Кире позвонили. Голос представился
Алексеем, кастинг-директором продюсерского центра «Фабрика
реалити».
– Мы проводим уникальное психологическое шоу, Кира. «Тайна
Джессики». Нам нужен специалист, который будет не просто
консультантом, а полноценным участником.
– Я не участвую в шоу, – сухо ответила Кира. – Я психолог, а не
клоун.
– Мы знаем. Именно поэтому вы нам нужны. В проекте
соберутся люди, рожденные 29 июля. Все они пережили тяжелые
потери. Мы хотим, чтобы вы были среди них – не как доктор, а как
равная. Как та, кто понимает их боль, потому что пережила свою.
Кира молчала.
– Откуда вы знаете про 29 июля?
– Мы знаем всё, Кира. Мы знаем про ваше детство. Про травлю.
Про Америку. Про вашу теорию тайн. Мы знаем, что вы наконец
смогли заговорить. И мы предлагаем вам место, где ваш голос
услышат те, кто в этом нуждается.
– Это шоу. Развлечение. Какая там помощь?
– Это не развлечение. Это эксперимент. Мы хотим понять,
можно ли исцелить травму, если собрать людей с одинаковой
датой рождения и одинаковыми потерями. Вы будете наблюдать,
анализировать, помогать. А главное – вы будете частью
процесса. Вы сможете проверить свою теорию на практике.
Кира долго молчала. Потом спросила:
– Кто еще будет?
– Девушка, потерявшая любимого. Мужчина, потерявший
дочь. Актриса, потерявшая театр и жениха. Студент-медик,
переживший клиническую смерть. Молодой человек с
посттравматическим синдромом. Художник с амнезией. Все – 29
июля.
Кира закрыла глаза. Перед ней пронеслись лица – ее
собственное в детстве, мать подруги с онкологией, та девочка из
группы поддержки, которая так и не смогла заговорить о
насилии.
– Я согласна, – сказала она.
Перед отъездом Кира провела три дня в одиночестве.
Перечитала свои старые дневники, записи о теории тайн,
конспекты университетских лекций. Собрала небольшой
чемодан – только самое необходимое. И один предмет, который
возила с собой всегда: маленькую деревянную шкатулку с
корейским орнаментом.
Внутри шкатулки лежала фотография. На фото – девочка лет
пяти, с узкими глазами и черными волосами, сидит на коленях у
пожилой женщины. Бабушка по отцовской линии. Та, которую
Кира никогда не видела вживую – та умерла до ее рождения. Но
отец рассказывал о ней много. Говорил, что у бабушки был дар —
она чувствовала людей. Могла посмотреть в глаза и сказать, что
у человека болит.
Кира верила, что этот дар передался ей.
– Помоги мне, бабушка, – прошептала она, закрывая
шкатулку. – Я еду туда, где смогу либо исцелиться, либо
сломаться окончательно.
Особняк на озере. Стерильная чистота. Камеры по углам. И
люди – такие же, как она, помеченные одной датой.
Кира сразу включила профессиональный режим. Наблюдала,
анализировала, раскладывала по полочкам.
Нина – классический посттравматический синдром с
отсроченной реакцией. Потеря любимого пять лет назад, но
травма не пережита, а законсервирована. Взгляд выдает: ищет
его в каждом мужчине. Ранима, но сильна. Будет бороться.
Виктор Павлович – глубокая депрессия, сублимированная в
творчество. Потеря ребенка – самое тяжелое, что может быть.
Рисует одно и то же – значит, застрял в моменте травмы.
Татуировка на запястье – попытка сделать боль видимой,
материальной. Опасен для себя.
Алина – истерический тип личности на фоне ПТСР. Вина
выжившей – классика. Не простила себе, что осталась жива.
Ищет искупления. Слишком эмоциональна, слишком громка.
Такие часто срываются первыми.
Даниил – цинизм как защита. Пережил клиническую смерть —
значит, видел ту сторону. Не говорит об этом, прячется за
сарказмом. Интересный случай. За ним стоит наблюдать
особенно.
Марк – загадка. Молчание, наушники, закрытость. Может быть,
самый травмированный из всех. Может быть, самый опасный.
Или самый безобидный. Время покажет.
Руслан – амнезия? Или играет? Слишком много совпадений.
Слишком вовремя появился. Связан с Ниной – это очевидно. Но
как?
Кира быстро заняла нишу «своего психолога». Участники
тянулись к ней – она не осуждала, не оценивала, просто
слушала. И иногда задавала вопросы, которые заставляли
задуматься.
Нина пришла первой:
– Вы правда можете помочь?
– Я могу выслушать. А помогать вы будете себе сами.
– Я не знаю как.
– Значит, будем учиться.
Алина пришла с истерикой:
– Мне страшно! Здесь что-то не так! Я чувствую запах дыма
каждую ночь!
– Запах дыма – это ваша память. Проект обостряет
воспоминания. Это нормально.
– Но я боюсь, что сойду с ума!
– Страх – это тоже нормально. Главное – не оставаться с ним
одной.
Кира давала советы, успокаивала, направляла. Но сама
чувствовала: стена, которую она считала рухнувшей, на самом
деле никуда не делась. Она просто стала тоньше, прозрачнее. Но
все еще отделяла ее от других.
Когда нашли первую Алину, Кира отнеслась к этому
профессионально. Суицид на фоне обострения ПТСР —
печально, но предсказуемо.
Но когда умерла вторая Алина – та, с которой Кира
разговаривала накануне, – что-то дрогнуло.
Кира осматривала тело с холодным спокойствием. Но заметила
деталь, которую остальные пропустили: синяя краска под
ногтями. Алина не рисовала.
– Вижу, что она не сама, – сказала Кира Нине. – У нее под
ногтями краска. Синяя. А Алина не рисовала.
В этот момент профессионал в ней боролся с человеком.
Профессионал анализировал. Человек кричал.
Когда Марк и Нина взломали сервер и нашли досье, Кира
узнала об этом одной из первых. Нина доверяла ей.
– Кира, вы должны это видеть.
Кира смотрела на файлы. На свое досье. На пометку: «Кира.
Психолог. Травма детства – буллинг. Травма взрослая – скрыта.
Объект интереса: проверка теории тайн. Возможно, самый
устойчивый участник. Возможно, самый уязвимый».
– Они знают про меня всё, – тихо сказала Кира.
– Про всех, – ответила Нина.
В этот момент Кира поняла: проект – не терапия. Это
эксперимент. И они – подопытные кролики.
Через несколько дней Кира поймала Руслана ночью на кухне.
– Вы не спите? – спросила она.
– Не могу. Сны снятся.
– Какие?
Руслан посмотрел на нее долгим взглядом:
– Вы психолог. Сами скажите.
Кира улыбнулась:
– Хорошо. Попробую. Вам снится женщина. Она зовет вас. Вы
не можете подойти. Просыпаетесь с криком.
Руслан вздрогнул:
– Откуда вы знаете?
– Я не знаю. Я вижу.
Руслан молчал. Потом спросил:
– Кто вы, Кира?
– Я такая же, как вы. Человек с тайной. Только я свою
рассказала. А вы – нет.
– Я не помню своей тайны.
– Значит, она вернется. В самый неподходящий момент.
Когда нашли Марка, Кира уже не удивлялась. Цепочка была
ясна: кто-то убирает участников. Один за другим.
Она пришла к Алексею:
– Шоу надо останавливать. Люди гибнут.
– Шоу продолжается, Кира. Вы подписывали договор.
– Договор не дает вам права убивать!
Алексей посмотрел на нее холодно:
– А кто сказал, что убиваю я?
Кира отступила. Впервые за долгое время ей стало понастоящему страшно.
Ночью перед побегом Нины и Ильи Кира стояла у дверей. Она
ждала их. Знала, что они придут.
– Я знала, что вы придете, – сказала она. – Я ждала.
– Вы с ними? – спросила Нина.
Кира покачала головой:
– Я с правдой. Я тоже родилась 29 июля. Мой сын погиб в
автокатастрофе в этот день. Я пришла сюда, чтобы понять: есть
ли жизнь после смерти? Есть ли душа? Я наблюдала за вами,
Илья. Вы умерли – и вернулись. Вы – доказательство. Я не дам
вам умереть снова.
Она открыла дверь:
– Бегите. Я задержу их.
Когда Алексей и охрана ворвались в коридор, Кира стояла у
двери, преграждая путь.
– Отойдите, Кира.
– Нет.
– Вы нарушаете правила.
– Ваши правила – убивать людей? Я нарушаю их с
удовольствием.
Алексей выхватил пистолет:
– Последний раз говорю: отойдите.
Кира улыбнулась. Спокойно. Даже радостно.
– Стреляйте. Я все равно уже мертва. Двадцать четыре года
назад, в день смерти сына. Вы просто сделаете это
официальным.
Она шагнула вперед.
Алексей выстрелил.
Кира упала.
Кира выжила. Пуля прошла навылет, не задев жизненно важных
органов. Ее нашли через час, когда приехала полиция по вызову
Марка – тот успел отправить сигнал перед смертью.
В больнице Кира пролежала два месяца. Потом вернулась к
практике. Но уже другой.
Она написала книгу. Назвала ее «Теория тайн». В ней
рассказывала о своем детстве, о травле, о сыне, о проекте. И о
том, как важно говорить.
«Тайны заставляют человека ограждаться от самых близких
людей, – писала она. – Но только до тех пор, пока ты не
решишься открыть рот. В тот момент, когда ты заговоришь, стена
рушится. И ты оказываешься среди таких же, как ты. Живых.
Настоящих. Свободных».
Книга стала бестселлером.
Сына Киры звали Миша. Он погиб 29 июля 1999 года, в свой день
рождения. Ему исполнилось шесть лет. Автокатастрофа. Кира
везла его в парк аттракционов. Не справилась с управлением на
мокрой дороге. Выжила одна.
Она никогда не говорила об этом. Никому. Даже мужу, который
ушел через год после трагедии. Тайна жила в ней двадцать
четыре года.
Пока не пришло приглашение в «Тайну Джессики».
ЧТО ОБЪЕДИНЯЕТ КИРУ С ДРУГИМИ УЧАСТНИКАМИ
1. Дата рождения – 29 июля
Все участники проекта родились в день смерти Ван Гога. Это
главный формальный признак отбора.
2. Травма потери
Нина – потеряла любимого (Илья, предположительно погиб).
Виктор – потерял дочь (Анна, погибла в ДТП).
Алина – потеряла жениха (погиб в пожаре).
Даниил – пережил клиническую смерть (потерял себя?).
Марк – потерял кого-то? (тайна не раскрыта).
Илья/Руслан – потерял память и себя.
Кира – потеряла сына.
3. Чувство вины
Каждый винит себя в случившемся:
Нина – что не спасла Илью?
Виктор – что не уберег дочь.
Алина – что играла, а не спасала жениха.
Кира – что была за рулем в день гибели сына.
4. Творческая натура
Нина – интерес к искусству, живописи.
Виктор – художник.
Алина – актриса.
Илья/Руслан – художник.
Кира – психолог, но с даром «чувствовать людей» (от бабушки).
5. Поиск искупления
Каждый пришел в проект, чтобы найти ответ. Или прощение.
Или смерть.
6. Связь с Ван Гогом
Не только дата рождения, но и внутренняя связь:
Ван Гог был непризнан, отвергнут – как Кира в детстве.
39
Ван Гог страдал от психических расстройств – как все
участники в той или иной степени.
Ван Гог искал любви и не находил – как каждый из них.
Ван Гог покончил с собой – суицидальные мысли были у всех
(Алина – явно, Виктор – возможно, Кира – отрицала, но
внутри…).
7. Теория тайн Киры
Ирония судьбы: Кира построила карьеру на теории о том, что
тайны разрушают человека. Но главную тайну – о смерти сына —
хранила двадцать четыре года. Проект заставил ее открыться. И в
этом смысле он выполнил свою задачу – даже ценой смерти
других.
ФИНАЛЬНАЯ СЦЕНА (из книги Киры)
«Я часто вспоминаю ту ночь у двери. Пистолет в руке Алексея.
Холодный воздух. И невероятное спокойствие внутри. Я знала,
что делаю. Я закрывала собой двоих, у которых был шанс на
жизнь. Шанс, которого не было у моего Миши.
Когда пуля вошла в тело, я не почувствовала боли. Только
удивление: как просто. Как легко. Оказывается, смерть – это не
страшно. Страшно – молчать двадцать четыре года.
Я заговорила. И стена рухнула.
Спасибо вам, Нина и Илья. Вы вернули мне больше, чем жизнь.
Вы вернули мне голос».
Кира. Психолог. Мать. Выжившая. Родилась 29 июля. Умерла…
но не в тот раз.
Глава 6
Марк Алексеевич Туманов родился 29 июля 1999 года в
подмосковном городе Королёве, в семье инженера
космического предприятия и учительницы математики.
Роды были тяжёлыми – Марк появился на свет синим, с
тройным обвитием пуповины. Врачи сказали матери: «Ваш
мальчик – борец. Выжил там, где другие бы не выжили».
Мать, Наталья Викторовна, всю жизнь будет вспоминать
эту фразу. И тихо ненавидеть её.
Первые годы Марк рос обычным ребёнком —
любопытным, смышлёным, чуть более серьёзным, чем
сверстники. Но в три года случилось то, что изменило всё.
В детском саду на новогоднем утреннике дети ждали
Деда Мороза. Марк сидел на стульчике в костюме зайчика,
когда у одного из мальчиков лопнул шарик. Звук был
резким, неожиданным. Марк не заплакал, не закричал. Он
просто… отключился. Упал на пол, закатил глаза, забился
в конвульсиях.
Врачи сказали: **аура – сенсорная эпилепсия**.
Запускается не ярким светом, как у многих, а резкими
звуками. Или тишиной. Или запахом. Или ничем. Болезнь
жила своей жизнью, появляясь тогда, когда никто не ждал.
Мать плакала. Отец ушёл, не выдержав.
С тех пор Марк научился двум вещам: **не выходить из
дома без наушников** и **никогда не снимать их в
присутствии чужих**.
Школа стала для Марка испытанием, сравнимым с
пыткой. Слишком громко, слишком много людей, слишком
много звуков. Крик на перемене – приступ. Стук линейки
по парте – приступ. Звонок – приступ.
К десятому классу Марк почти не выходил из дома.
Учился дистанционно, сдавал экзамены экстерном. Его
мир сузился до размеров комнаты: компьютер, стул,
кровать, наушники. Весь день – код, ночь – редкий сон,
утро – снова код.
Отец, который ушёл из семьи, когда Марку было четыре,
появился через пятнадцать лет. Прислал сообщение в
социальных сетях: «Сын, я знаю, что ты хакер. Помоги мне».
Марк не ответил.
Через неделю отца нашли мёртвым в собственной
квартире. Передозировка. В предсмертной записке было
одно слово: «Прости».
Марк прочитал новость на сайте местной газеты, закрыл
вкладку и вернулся к коду.
Единственное, что он сказал матери за ужином: «Он умер.
Я не поеду на похороны».
Мать заплакала. Марк не заметил. Или сделал вид.
Талант Марка к программированию проявился рано. В
четырнадцать он писал ботов для Telegram. В шестнадцать
– взламывал школьную электронную систему, чтобы
исправить одноклассникам оценки (никогда себе – ему
было всё равно). В восемнадцать – устроился на
удалённую работу в небольшую IT-компанию, где
занимался тестированием систем безопасности.
Никто не знал, что параллельно Марк изучал тёмную
сторону сети. Он находил уязвимости там, где их не должно
было быть. Проникал в закрытые базы данных, не оставляя
следов. Не для денег – для интереса.
«Человек – это система, – говорил он себе. – Систему
можно взломать. У любой системы есть слабое место».
Он искал слабые места во всём. В коде, в людях, в себе.
Эпилепсия прогрессировала. Приступы становились
чаще, тяжелее. Врачи говорили об операции, о вживлении
стимулятора блуждающего нерва. Мать собирала деньги,
продала квартиру, переехала в съёмную однушку. Марк не
возражал. Он вообще перестал возражать.
Он жил в тишине. Наушники с активным
шумоподавлением стали его вторым «я». Он спал в них, ел
в них, работал в них. Иногда казалось, что без них он
перестанет существовать – звук внешнего мира развеет
его в пыль.
Однажды ночью, когда мать спала, Марк вышел на
балкон. Стоял, смотрел на звёзды. Снял наушники.
Город шумел. Где-то лаяла собака, гудела машина,
играла музыка. Мир был полон звуков, которые обычно
убивали его. Но в ту ночь он выдержал. Стоял и слушал.
Потом надел наушники обратно и ушёл в комнату.
Он не знал, почему сделал это. Может быть, проверял
систему. Может быть, хотел умереть. Может быть, хотел
почувствовать, что жив.
В двадцать лет Марк впервые увидел её. Девушку.
Светлую, с длинными волосами, в белом платье. Она
стояла в углу его комнаты и смотрела на него.
– Ты кто? – спросил Марк.
Девушка улыбнулась и исчезла.
Марк решил, что это галлюцинация – побочный эффект
болезни или лекарств. Но она приходила снова. И снова.
Всегда в сумерках, всегда в угол комнаты, всегда молча.
Она не пугала его. Она была единственной, чьё
появление он ждал.
Он попытался нарисовать её – пальцы не слушались,
линии расплывались. Попытался описать матери – та
заплакала и сказала: «Марк, тебе нужно к врачу».
Марк не пошёл к врачу. Вместо этого он написал
программу, которая генерировала лица на основе
описания. Программа выдала три варианта. Все три были
разными. Ни один не был похож на ту, из угла.
– Ты не из этой системы, да? – спросил он у пустой
комнаты.
Ответа не было. Но в ту ночь ему приснилось поле.
Пшеничное. И она стояла вдалеке. И звала его.
В феврале 2023 года Марк получил сообщение. Не в
мессенджере, не на почту. На рабочий сервер, в закрытый
канал, доступ к которому имели только двое: Марк и его
работодатель.
«Марк, мы знаем о тебе всё. О твоей болезни. О твоём
даре. О девушке в углу комнаты. Мы проводим проект, где
нужны люди с нестандартным восприятием реальности.
Приходи – и ты узнаешь, кто она. Или не приходи – и
продолжай жить с вопросом. Решать тебе. P.S. Не
взламывай этот адрес. Там ничего нет, кроме
приглашения».
Марк, конечно, взломал. Адрес вёл на сервер,
защищённый трёхступенчатой системой шифрования. Он
прошёл её за сорок минут. Внутри было пусто. Абсолютно.
Только один файл – изображение. «Поле с воронами» Ван
Гога.
Марк смотрел на картину и чувствовал, как внутри
поднимается что-то давно забытое. Интерес. И страх.
Через три дня ему позвонили. Голос назвался Алексеем,
кастинг-директором продюсерского центра «Фабрика
реалити».
– Вы взломали наш сервер, Марк. Мы ожидали этого. Вы
прошли первый этап отбора.
– Какого отбора?
– Мы собираем людей, рождённых 29 июля. Всех, кто
связан с одной датой, одной тайной, одним проклятием.
Вы подходите идеально.
– Я не участвую в шоу.
– Даже если там будет она?
Марк замолчал.
– Девушка в белом, Марк. Вы знаете, кто она? Почему
приходит? Мы знаем. Или почти знаем. Приезжайте – и мы
расскажем.
– Кто вы?
– Я уже сказал. Мы проводим эксперимент.
Психологический. Люди, рождённые в день смерти Ван
Гога, обладают особыми свойствами. Мы хотим изучить
эти свойства. И помочь вам с вашими… особенностями.
– С эпилепсией?
– С одиночеством.
Марк положил трубку. Три дня не отвечал на звонки. Три
дня смотрел на репродукцию «Поля с воронами», которую
скачал с сервера. Три дня ждал девушку в углу.
Она не приходила.
На четвёртый день Марк перезвонил.
– Я согласен. Но при одном условии.
– Каком?
– Вы дадите мне доступ ко всем данным проекта. Я хочу
знать, что вы на самом деле ищете.
Алексей помолчал.
– Договорились.
Мать Марка, Наталья Викторовна, не хотела отпускать
сына. Она чувствовала: что-то пойдёт не так.
– Марк, не надо. Там не помогут. Там только сделают
хуже.
– Мам, я должен. Она там.
– Кто?
– Девушка. Из угла. Она ждёт меня.
Мать заплакала. Марк впервые за много лет обнял её.
Костяшками пальцев – сухо, отстранённо, но искренне.
– Я вернусь, – сказал он.
Он не вернулся.
Перед отъездом Марк сделал три вещи:
1. Написал завещание в электронном виде, зашифровал и
отправил на почту матери с инструкцией: «Откроешь, если
меня не будет через три месяца».
2. Установил на сервер программу, которая должна была
автоматически выгружать все данные проекта в открытый
доступ в случае его гибели.
3. Положил в чемодан чётки из рыбьих позвонков —
единственную вещь, которая осталась от отца. Он не знал,
зачем. Просто чувствовал: понадобится.
Особняк на озере встретил Марка тишиной. Странной,
неестественной тишиной. Он сразу заметил: система
шумоподавления здесь искусственная. Стены, пол,
потолок обработаны специальными панелями, гасящими
звук. Кто-то позаботился о его болезни.
Или о его уязвимости.
Марк осмотрел других участников профессиональным
взглядом хакера, привыкшего искать уязвимости:
**Нина** – эмоциональная, открытая. Слабый пароль.
Легко взломать.
**Виктор Павлович** – замкнутый, но предсказуемый.
Действует по шаблону. Алгоритм просчитывается.
**Алина** – громкая, истеричная. Система без защиты.
Рухнет первой.
**Кира** – опасная. За фасадом спокойствия —
сложный код. Не поддаётся быстрому анализу.
**Даниил** – цинизм как шифр. Расшифровать можно,
но долго.
**Руслан** – пустота. Как будто система
отформатирована.
Марк выбрал комнату в дальнем крыле. Включил ноутбук,
проверил сети. В особняке было три независимых канала
связи: один для охраны, один для съёмочной группы, один
– зашифрованный, назначение которого Марк не
определил сразу.
Он начал взлом с первого канала. Процесс занял семь
часов.
К утру Марк знал: проект – не шоу. Проект – ловушка.
Первую ночь Марк не спал. Смотрел в потолок, слушал
тишину. Она пришла под утро.
Стояла в углу, как всегда. Белое платье, светлые волосы,
печальные глаза.
– Ты здесь? – прошептал Марк.
Девушка кивнула.
– Ты реальна?
Она покачала головой. Или ему показалось?
Галлюцинации при эпилепсии часто бывают
гиперреалистичными. Но эта была другой. Она не пугала.