Лемниската II

Вернись прежним — если сможешь.

Среда, завершающая пятый месяц двадцать пятого года...

Комната, в которой оказывается Нила, — огромная и одновременно тесная, как сон, в котором пытаешься вспомнить своё имя, но язык прилипает к нёбу. Сознание же, свернувшись, умещается на ладони — перетекая дымной змейкой из правой руки в левую и наоборот, будто шёлковая лента, сплетённая самой природой первозданного бытия в причудливые узоры.

Внутри не было ни одного окна, только четыре странных фонаря в углах, будто кто-то вырвал из ночи четыре сердца и оставил их гореть медленно, не спеша. Пульсировать пламенем, сгорать и, возрождаясь, вновь вспыхивать огненным червлёным фениксом.

Сейчас свет не освещал — он окрашивал.Пол, выложенный старой плиткой цвета кости, превращался в зеркало, застывшее алеюще-багряной, как угасающие всполохи заката, розы. Каждый шаг оставлял не след, а воспоминание о тайной печати, высеченной однажды на скрижалях мироздания и сокрытой в линиях предначертания.

В центре — стул, дышащий в спину сидящего горгонианским орнаментом, с плавно сплетёнными подвязками — волнами, несущими свет под грозным оскалом изменчивого времени. На нём сидит Нила. По краям — ещё шесть, расставленных в форме священной шатконы.

Старые, с искусно выполненной резьбой умелой рукой неизвестного мастера — с ликами драконов, смотрящих вглубь того, кто сидит. Будто вдыхая в них свою силу — словно мастер знал, для кого они предназначены.

На одном из них дремлет старый стражник, многое повидавший на своём веку. Тело его обманчиво-обмякшее, худощавое, но собранно-жилистое, заострённое, хотя и аккуратно сложенное.

Бока его потёртой рубашки — со следами увядающего пиона, будто кто-то только что прижался влажными губами и оставил тёмно-маувовый отпечаток, пока тот пребывал в состоянии сжатия.

Воздух тяжёлый, сладковатый, пахнет дождём, который недавно прошёл, и кашмирским ладаном, который истомился в ожидании руки, готовой вновь возжечь его.

Плывёт живое дыхание бесконечности — музыки звучание, рождающейся из ниоткуда.Каждая нота тянется словно длинный, медленный тёплый вздох, который не кончается, а лишь растворяется в себе самом. Голоса сливаются в один бесконечно густой, хладный туман из чёрного шёлка.Низким подземным гулом стонет бас, отдаваясь жаром в солнечном сплетении.Верхние голоса плывут над ним медленно, порождая эхо, растворяющееся в пространстве.

Время не движется линейно.

«303»

Спуск в бездну — забвение. Вновь подъём.

Ощущаешь кожей до дрожи. Музыка не движется. Кружит, как заведённая юла. Словно вселенная — вдох, выдох до бесконечности. Зрачок, что медленно расширяется и сужается в абсолютном холоде тьмы.

Ощущение дежавю. Каждый новый аккорд рождает свой двойник-призрак, который отстаёт на полтона, секунду, вечность… Звук становится вязким, как мёд, смешанный с ртутью. Обволакивает, проникает под кожу. Музыка бесконечности, затерявшейся в причудливой временной петле.

Обрушивается молчание. Звук тишины громче, чем вся эта музыка. Потому что звук уже внутри кожи. Внутри мозга. Живёт, дышит, пульсирует.

Медленно. Туманно. Навсегда. Не в силах прервать тишину, будто кто-то шепчет на языке, который ты когда-то знала, но однажды забыла.

Проявляется комната.

Комната, в которую ты входишь, а двери за тобой не закрываются. Они просто исчезают.

Остаётся только пол, устланный нежным румянцем рдеющей розы, геометрия стульев и ощущение, что кто-то один уже сидит на всех шести одновременно. Глаза глубоко закрыты, и видишь ты только пустоту.

Стены дышат твоим именем, которого у тебя больше нет.

Доносится разговор.

— Мне нужен результат… — голос снаружи шипит.

— Ищем, ищем! Мы обыскали все вещи, но… ничего нет…

— Заставьте её говорить.

— Сделаем всё возможное.

Нила шепчет про себя и каждый раз начинает вновь и вновь, с очередным биением сердца, считать каждую ноту, которая растворяется в ней, сплетаясь с подвязками Горгоны. Чьи волны сливаются со звучащими голосами в унисон, вспыхивая огнём в сплетении Солнца. Гремят внутри раскатистым эхом. Скручиваясь в причудливый узел.

«606»

Спуск — забвение.

Дрожь по коже. Юла. Вдох — выдох до бесконечности. Вселенная сужается и расширяется с каждым вдохом обвивающегося танцующего змея.

Дежавю. Аккорды порождают зеркальные двойники. Отстают на полтона. Секунду. Вечность.

Вязкий мёд тает на устах. С расплавленной нотой хладной ртути.

«303»

Музыка извилистой лентой вечности, кружащей в бесконечном танце, замирает. Цикл завершён.

Нила вслушивается, внимает шипящей тишине на миг и, наконец, тихим, усталым голосом произносит:

— Я не понимаю, о чём ты говоришь… — Шь-шь-шь… — эхом раздаётся в воздухе. — Я не знаю!!! — прорывается ярость и гнев.

— Где она? Где эта чёртова флешка? — Грубый, яростный голос. Шумное, сбивчивое дыхание. Чернеющие лепестки багряной розы блекнут, вновь вспыхивая алым.

Шаги. Шаги. Шаги.

— Какая флешка… О чём идёт речь…

— Ты знаешь… Ты последняя, кто общался… с Миех!

— Да о чём речь, в конце концов…

Стоящий рядом пинает стул ногой, отчего раздаётся глухой удар. Барабан эхом бьёт в воздух. Сплевывая на пол:

— Какая короткая память…

— Я её видела пару раз, не более… У нас не было времени пообщаться…

— Не было времени… Ну что за идиотка?!

— Да, чёртов ублюдок!!

Сознание, живой змейкой умещаемое на ладони, — быстро перетекает в обратном порядке из левой в правую руку и вновь в левую — атласной лентой, взвиваясь ввысь, сплетённой природой первозданного бытия в ещё более причудливую форму, и замыкает петлю.

Усталый страж по-прежнему не открывает глаз. Тело его обмякшее, но собранное, восседает на одном из стульев. На смятой рубашке расцветают багряно-золотистые узоры батика — отпечатки древнего огня, что коснулся его ткани, опалив, — оставив свой оттиск. Как напоминание и предупреждение о пробуждении искры.

Голос вновь гремит из пустоты.

— Я предоставлю тебе такую возможность. У тебя будет время. Достаточное для того, чтобы вспомнить.

Где-то неподалёку, глубоко под землёй, куда не доходят ни пение птиц, ни звуки гекконов, спрятан был старый колодец для дождевой воды, о существовании которого, возможно, догадываются лишь несколько местных.

Узкий, глубокий, пахнущий тёплой сладковатой землёй после дождя, глубокий колодец. Те единицы, знающие о нём, обходят его стороной, ибо это место считается проклятым.

Колодец — круглой формы, глубиной 8 метров, с прямоугольными, полуразрушенными краями из более массивных плит, заросших густой зеленью.

Чернильный бархат — густой, влажный, океан глубокой ночи без дна и горизонта кажется ей почти осязаемым плотным мраком, где абсолютная чернота не пустота, а живая, тёплая смола, пропитанная дыханием гниющих листьев, сладковатым ладаном далёких пагод и металлическим привкусом приближающегося дождя.

Изнутри выглядывает аккуратная кладка, поросшая мхом, из красных, размером с ладонь кирпичей.

Тот, что был выше всех, Руд — громила с раскосыми, словно у бешеного пса, глазами и трёхдневной щетиной, — сверкнул серебряной зарницей возле её лица.

Медленно, с наслаждением, поддел одну нить — длинными тонкими пальцами с тёмным, земляным запахом перепрелых давленных виноградных лоз.

Нить затрещала, каплями звездного света искрясь. Тонкие узоры уже рисовали карту будущих ростков мести под её кожей.

Раздался смех — липкий, с чувством собственного превосходства и вседозволенности.

Нила усмехнулась. Лишь втянула воздух — коротко, резко, и небо вмиг разжало свой кулак. Дерево неподалёку издало предсмертный вопль: надрывный треск ломающейся сердцевины, будто рвётся живая ткань.

Потом — долгий, нарастающий стон волокон и, наконец,

тяжёлый, утробный удар, от которого воздух содрогнулся, а земля ответила глухим, басовым гулом, как от удара колокола под землёй.

Первые капли хлынувшего дождя пали на землю.

Дерево было древним кратингом, имя, которое произносили шёпотом, боясь, что джунгли услышат и ответят. Местные до сих пор говорят еле слышно, будто сквозь зубы: эти деревья не просто растут, они — последние живые зеркала самой Калы, в которых ещё теплится то, что никогда не имело лица.

В их смолистых венах течёт не сок, а само время, густое, тёмное и тягучее.

Кора — кожа, покрытая тысячелетними морщинами и шрамами от молний.

Листья — тончайшие осколки зеркала, готовые рассыпаться пеплом от одного дыхания пустоты.

Корни — толстые, как древние змеи, вцепившиеся в землю, чтобы не упасть в бездну, которую они сами же и отражают.

Когда дерево падает, оно не умирает.

Оно возвращает долг.

Становится понятно, кому принадлежал каждый миг, прожитый рядом с ним.

Ствол с треском лопается, будто гигантский позвоночник — аксис-мунди, и из разлома вытекает смола, чёрная слеза дракона, как ночь, лишённая звёзд.

В ней — лица людей, которых ты никогда не встречал, но всё равно узнаёшь.

Внутри одного дерева живут три дыхания.

Первое — холодное и чистое, оно делает ствол прозрачным: смотришь и видишь себя насквозь, а внутри только лёгкая пустота и тихий звон далёкого колокольчика.

Второе — тяжёлое, горячее, пахнущее красной жижей и цветами гниения. В этот миг дерево становится телом чёрной матери, чьё сердце бьётся раз в эпоху, и каждый удар отнимает у мира ещё одно завтра.

Третье — древнее, как горы до людей, пахнет дымом можжевела и звериной шерстью. Оно рычит из дупла: «Не смотри долго, хозяин спустится по твоему взгляду и останется жить в тебе».

Поэтому никто не валит старый кратинг в одиночку.

Идут втроём, молча.

Один оставляет горсть риса без соли.

Второй — кусок сырого мяса.

Третий — щепотку земли с могилы предка.

Тогда дерево ложится без крика, будто само решает, что долг возвращён.

Но если кто-то осмелится идти один, ночью к нему придут три тени.

Одна без лица.

Вторая — многоликая.

Третья — с его собственным лицом, восставшим из пепла через тысячелетия.

Они будут спорить до утра, кому он принадлежит.

Ствол будет лежать поперёк тропы, огромный, чёрный, как указующий перст. В его разломе будет медленно застывать смола, последняя капля зеркала Калы — где можно увидеть себя таким, каким станешь, когда время свернётся в узел и выпьет тебя всего, даже не моргнув.

Старики в деревнях северной Камбоджи, у границы с Лаосом, до сих пор рассказывают, как в год Красного Дракона одно такое дерево рухнуло посреди ночи без ветра и грома. Наутро под корнями нашли кости: не человеческие, но вытянутые, словно кто-то долго-долго тянул их за конечности в разные стороны. С тех пор считается: если кратинг падает при живых свидетелях, значит, кто-то из них уже отмечен печатью смерти. Не сегодня, так через семь полных лун. Дерево просто напоминает.

Сейчас, под тяжёлым, будто беременным молниями небом, ствол кратинга треснул с таким звуком, точно гигантский позвоночник лопнул в руках невидимого палача. Корни, толстые и извилистые, как удавы, вывернулись из земли, обнажив чёрные пустоты, словно темнели в иномирье, в которых что-то шевелилось. Ветер, последним вздохом красного дракона, пронёсся над поляной, и вмиг повеяло странным запахом: сладковатый, гниющий фрукт, смешанный с расплавленным металлом и ладаном старых пагод.

Капли дождя стали крупнее, они били по листьям, вывернутым корням, сухожилиям лиан и стволу — как пальцы по коже барабана, отбивая ритм. И в этом ритме, если прислушаться, можно было различить слова на старом пали: «Войди, если осмелишься, вернись прежним — если сможешь».

Дерево лежало теперь поперёк тропы, словно огромный чёрный указующий перст, и в его разломе, в сырой древесной ране, медленно проступала тёмная смола — такая густая, что казалась кровью земли, которая наконец-то решила напомнить людям: всё, что поднимается вверх, однажды должно вернуться обратно.

Двое, замахав руками в суеверном страхе, попятились назад. Руд же, напротив, туго обвязав плотный канат на её талии, невольно усмехнувшись, начал опускать её в альков времени, даже не взглянув в сторону рухнувшего великана.

Едва ноги Нилы коснулись дна и канат скользнул вслед за ней тёмной стремительной пикой — он швырнул ей пластиковую бутыль с водой, задвинув массивную каменную плиту, лишив её надежды на спасение.

Нила, горько усмехнувшись, уставилась на дно колодца.

Сначала было просто сыро.

Потом — тихо.

Нет времени. Нет пространства. Нет света. Прохладное, каменистое нечто, со стенами, местами поросшими мхом, с гулким эхом от малейшего телодвижения, узкое и тесное подземелье.

«Ты здесь совершенно одна.

Но так ли это? Давай проверим?

Ты пробудешь здесь ровно столько, сколько понадобится для того, чтобы ты вспомнила».

Успокойся, расслабься, дыши ровно, вдох — выдох, вдох — выдох. Густая грубая пелена спадала с глаз.

Ты должна пробраться сквозь агонии и мучения наверх, кружа в своём бесконечном потоке, отпуская все страхи.

Она нащупала бутыль с водой и, сделав пару глотков, остановилась. Жидкость буквально провалилась внутрь неё, как в бездонную пустую бочку, ещё, ещё…

О! Если бы можно было отпустить всё. Если бы ты отпустила саму себя.

Миех, чёрт подери, ты была права, человеческая жизнь для «этих» ничего не стоит, они все измеряют количеством нолей на счету.

Нила вновь усмехнулась своим мыслям, пнув бутыль так, что та подлетела вверх, отскочив от стены. Она же, не удержавшись, моментально рухнула на бок. Рассмеялась.

Попыталась пошевелиться — с трудом, но ей удалось передвинуться и сесть.

Шелест бархата. Атласа. Шёлка.

Сознание разворачивалось, скользило лёгкой змейкой, свёрнутой на ладони, — шуршало из левой руки в правую и вновь в левую, бархатной лентой, вьющейся и спотыкающейся о грани, расплетая сакральные узоры.

Её била дрожь — от усталости и отчаяния, слёзы сами катились по лицу.

— Как же я вас ненавижууу…

— Шшшш… — раздавалось эхом в морской раковине, одновременно отовсюду и сразу, пронизывая её тело.

— Тише… — шипела Нила сквозь слёзы, обессилев.

— Шшшш… — вторила ей вторая морская ракушка, утопающая в собственной чёрной пустоте, из которой начали рождаться десятки, сотни глаз с радужкой цвета индиго, и все они, не мигая, взирали на обездвиженное дитя тьмы из мира света, пока полностью не поглотили её в свои чертоги.

Она привстала на мгновенье и вновь присела на корточки, обняв колени.

Вода едва прикрывала её босые ступни, в которых всё больше и больше ощущалось покалывание.

Раздражение нарастало с каждой минутой, оно накатывало волнами, хаотично подступая к самому кадыку, разливаясь по шёлковым венам её кармы раскалённой лавой, текущей сквозь реку времён.

Тьма — тот самый момент истины, когда ты вынужденно сталкиваешься с привратниками истинного испепеляющего света лицом к лицу.

Бессилие. Сырость. Москиты.

Сон грянул, когда возгорелся красный огонь, он надвигался всё ближе и ближе к ней, а подойдя почти вплотную — цвет изменился, став белым, закружился в вихре, который неожиданно преобразовался в уже знакомую ей черничного цвета мглу.

Пустота. И в этой пустоте ей почудилось что-то до боли знакомое — словно кто-то уже очень давно обнимал её так же…

Время странно растянулось — оно стало густым, как сироп из пальмового сахара.

Текучим и вязким, как мёд.

Железный шторм страха — ревущий над рекой времён, начал понемногу отпускать её.

Потом стало тепло, будто кто-то оставил здесь своё дыхание специально для неё или забыл забрать.

Внизу, на самом дне, рядом с ней вдруг что-то шевельнулось.

Несколько маленьких на ощупь морских ракушек и непонятно откуда взявшиеся мягкие водоросли. Нила, нащупав их, с ужасом тут же отбросила обратно. Лента тут же юркнула вниз, зацепившись о горлышко бутыли.

Тьма медленно, неторопливо раскрывала ей свои объятия, унося в даль сновидений.

Обсидиановый шёпот пробуждался глубоко внутри, взмывал вверх, стремительно обвивая её, ещё мгновение — и загорелся осязаемый голубой лотос, всполыхнул тысячами маленьких искорок, изливая бесконечный поток сияющих солнц, стремящихся к бесконечному вращению Сансары.

Врата сновидения распахнулись.

Нила обнаружила себя стоящей на том самом берегу, с маленькой цаплей в руках. Увидела глазами той самой девочки — как искра жизни угасает в глазах птицы, чья жизнь была прервана ею, пусть и неосознанно, но выбор — бросать ли камень или оставить его в безмолвии — у неё всё же был.

Так, Bubalus bubalis, явленный ей — чёрный вулкан на четырёх столбах-ногах, весь в зеркальной бронзе мокрой шкуры, с рогами-полумесяцами, способными проткнуть небо, — внезапно издавший низкий раскатистый «Хррруууммммммм»,

от которого, казалось, сама земля задрожала под её ногами, стал для неё явным знаком предупреждения: «Ты камень не бросай», которому она не вняла. Рука лишь дрогнула в броске.

Звук исчез, словно само созданное для неё ею же пространство — поглотило, вобрав его в себя. Тишина — ни голосов детей, шума ветра, шелеста пальм, ни плеска волн — только чёрная, будто обсидиановая гладь, вода. Она смотрела на своё отражение и видела ту самую маленькую растерянную девочку с широко распахнутыми глазами, к которой со всех ног, перепрыгивая через раскиданные на камнях сети, бежал худощавый мальчик старше её.

Молча выхватив птицу, он устремился в реку, чьё течение было столь стремительным и сильным, что его фигурка, лёгкая как дуновение ветра с далёких гор, уже ускользала вдали, как и её голос, тонущий в плеске вод.

Река, чёрная и безмолвная, на её глазах забирала у неё самое дорогое — её старшего брата. Крылья смерти, раскинувшие объятия тёмных вод, с хищной нежностью утягивали тело всё глубже и глубже вниз — столь стремительно и неумолимо, будто поджидали его уже давно.

Она же не в силах была издать ни звука. Словно онемела. Недвижимо стояла и наблюдала, как он вскидывает руку в последний раз и уходит под зеркальную гладь.

Казалось, она перестала дышать, крик, рождённый в её горле, отозвался невольной судорогой — но так и остался узником в её темнице. Не найдя выхода — поднимался вверх — обжигая макушку и затылок одновременно, отдаваясь шумом в ушах, и стремительной птицей падал вниз, бья в самое сердце, умирая в её груди.

«Рыбак, в своих же сетях запутался…» — мужчина, словно самовлюблённый Нарцисс, на лодке горделиво любовался своим собственным отражением в воде, в тот самый миг, когда его сына уносила течением река забвения, в мир грёз.

Маленькая девочка бросилась прочь от реки, она бежала босиком, сбивая ступни в кровь, через всю деревню, в свой небольшой домик на сваях, где сидела одна только её немая бабушка, которая молча плела рыбацкую сеть под шелест ветра и звон маленьких колокольчиков возле раскрытого окна.

Девочка упала и заплакала, уткнувшись в её колени. Старая женщина, лишь проведя рукой по её волосам, всё поняла, откинула прочь её руки и поспешила к реке.

Там, на берегу, у самой кромки воды, омываемый волнами беспокойной реки, одиноко сидел тот самый рыбак с телом сына на руках, и глядел вдаль.

Завидя малышку, он грозно крикнул: «Пошла — прочь!»

Старуха, рыдая, опустилась на колени перед мёртвым телом, начала трясти его за плечи, но руки его лишь безвольно, словно ивовые ветви, пали вниз, правый кулак наконец разжался, и на песок, раскинув хрупкие крылья в свой последний раз, выскользнула мёртвая птица.

К малышке подбежала одна лишь девочка — сирота, чуть старше чем она сама, и, обняв, произнесла: «Ты не одна! Я не знаю, что делать, но я точно не дам тебе сидеть и рыдать здесь одной».

Она увела её за собой, укрывая от гнева отца и немой старухи.

От слёз она не могла вздохнуть, ещё мгновенье — и наступила вновь полнейшая тьма.

Сколько она длилась — может, миг, а может, столетия…

Голоса раздались позади неё, оглянувшись, Нила разглядела трёх высоких старцев, держащих посохи в руках, в длинных одеяниях с капюшонами, зависшими в кружащемся вихре.

Один из них, прервав кружение на миг, молча поднял свой посох и, касаясь её лба, произнёс всего два слова:

«Те-пе-рь ешь».

Шипение раздавалось повсюду, оно спотыкалось о края колодца, цеплялось сухими когтями за его выступы и камни, билось вверх о тяжёлую плиту, скользило внутрь её тела, веероглавым эхом отзывалось в её сердце. Врывалось, вгрызалось в самый центр её мозга. Кружилось и восставало из раза в раз.

Старцы исчезли, оставив лишь вспышки по ту сторону зазеркалья. Три искры, растворившиеся во мраке.

И в тот же миг Нила услышала тяжёлое дыхание и увидела чёрный, как безлунная ночь, плотный туман, источающий смолистое благоухание, возвышающийся во тьме. Он стоял молча. Недвижимо. По ту сторону серебряного зазеркалья.

Ледяной ужас объял Нилу, она попятилась назад, ощутив кожей хладный камень. Нарастающая волна животной паники сопротивлялась этому жестокому, словно сотворённому из густой и тёмной жидкости, походившему на саму смерть — надвигающемуся чёрному вьющемуся дыму из призрачной глади.

И, задрожав всем телом, она отвернулась от неизбежности, почувствовав одновременно, как тело её разрывает на миллиарды частиц от отвращения и гнева. Дежавю. Ночное. Сумрачное. Смутное. Ощущение потока. При этом её коснулась странная волна противоречия — будто никто и никогда прежде не обнимал её так при жизни. Возможно…

Раздался оглушительный, разрывающий грань её реальности, смех. Он гремел повсюду, раздавался ревущим эхом в её голове. В колодце. Насмехающийся, глумящийся над её волнением — обретающий силу и плоть.

Нила оборачивается, делает шаг и кладёт обе ладони на серебристую гладь предопределения:

— Как восхитителен миг, стоишь уверенный и восхищённый средь ночи, пятою своею устав утвердив. Глаза твои — угли, что пламенем стали, горят ярче солнца — что дремлет вдали. Ты тянешься к небу, туда где сочится лучами заря. Просыпайся! Я — голос в твоей голове, тот самый, который был с тобой всегда. Я — нахожусь по ту сторону, руки мои сжаты невидимыми лентами твоих мыслей. Я не могу убежать. Я просто есть. Как была всегда. Как и ты… был там…

Молчание и напряжение нарастает по ту сторону. Нила продолжает.

— Я всё ещё наблюдаю за тобой! Прямо сейчас — я внутри тебя. Я в твоём теле обвиваюсь, поднимаясь ещё выше. Я замираю на миг, возле самого сердца… Слышишь… дыхание? Пульсацию? Шипение? Я вижу тебя. Не смей!!! Кто я? Моё имя — одно из множества имён, какое ты предпочитаешь? Я назовусь осколком зеркала — той древней силы — разбитой рукой слепого провидения, решившего перекроить автохтонный мир под свой тривиальный интерес.

Нила открыла глаза. Повернулась вновь спиной к кристальной глади. Топнув от ярости ногой:

— Ты хочешь увидеть меня? Считай!! Один… два… три… на счёт три… твоя вселенная схлопывается глубоко внутри, ты видишь сияющий свет зари… не смей приближаться… стой там, где стоишь… пока я не разрешу тебе…

Аромат перезревших до безумия цветов этого мира — жирный, липкий туберозовый сок, который уже капает, истекая сладостью верхнего мира.

!О Эо А!… !О Эо А!… !О ЭО А!

Тяжёлый иланг-иланг, от которого щиплет в носу. Влажная гардения и густой, почти звериный жасмин начинает душить великана своей слащавой наглостью, крутить его кости, меняя до неузнаваемости его облик, впиваясь в его мозг.

Эо А!… !О Эо А!… !О ЭО А!

Нила достаёт живой, дышащий ледяным пламенем ключ, похожий на клинок, и вновь поворачивается к зеркалу, шипит, не глядя:

— Я — река, вышедшая из берегов во время разлива. Я — Нила. Ты… наблюдаемый. Я… наблюдатель. Нас разделяет серпентиновый лик. Ты… по ту сторону. Ты — можешь только смотреть. Но если посмеешь дотянуться без моего разрешения — я разрушу тебя. И не скажу самого главного — как повернуть ключ. Буду лишь смотреть с презрительной ухмылкой. …Считай до ста… тысячи… а потом скажи мне… я хочу… увидеть… тебя…

Она отвернулась. Открыла глаза. Рассмеялась. Положила голову на бок, будто засыпая. Спустя какое-то время она вспомнила о нём:

— Скажи мне: «Я страдаю, мучаюсь по тебе и страдаю». Может, тогда я подумаю о тебе? Может, приду в твои сны? Позволю коснуться своей ступни… Ах-ха-ха, как ты жалок… Спуститься сюда, чтобы владеть мной?

Она слышала, как сердце его бешено колотится, и всё равно продолжала:

— Может, загляну в твой сон и увижу, как ты смотришь в стекло, в котором тонет само время, и ты увидишь, что мои глаза — это твои глаза. Мои губы шевелятся твоим ртом. Ты почувствуешь мой пульс у себя внутри. Ты больше не будешь знать — где кончаешься ты и начинаюсь я…

Нила со злостью стукнула ладонью зеркало предначертания, так что зазвенел даже воздух вокруг. Тень задрожала, словно от удивления, но не двинулась с места… Нила не смотрела на него. Не видела его. Не замечала ничего, кроме тяжёлого, кремового, почти удушающего индола тропической сладости, проникающей извне, снаружи из джунглей — до тошноты, с животной нотой, как будто кто-то раздавил лепестки прямо на мокрой коже.

!О Эо А!… !О Эо А!… !О ЭО А!

Аромат проникал сквозь стальную паутину треснувшей серебряной грани, сквозь верхнее и нижнее небо. Заполнял лёгкие, ноздри, мозг, тело. Пока она наконец не осознала произошедшей с ней метаморфозы.

Вмиг её рука потянулась к его груди, прошлась пальцами от ключицы к самому сердцу. На миг замерла — оставив оттиск. Завершив круг мести — обжигающей волной павлиньей лапки на его правой груди. Печатью пустоты.

И наступила тишина. Забвенье.

Вдали зазвенели еле слышные струны ронеата, бамбуковые флейты стали выдыхать мелодии, казавшиеся вздохами земли, взывающими к её истинной природе — словно приглашение ступить за грань дозволенного, причудливо переплетая нити судеб под невидимым взглядом стягивающегося полотна звёздного неба.

Звуки, текучие, как река под луной, непостижимым образом проникая в наглухо затворенный колодец времени, окутывали её изнутри, неся с собой обновление и пустоту — пустоту, служащую началом нового рождения сердца, увенчанного серебряной короной.

Лик госпожи Мо.

Вечер в Пхум Тхмей опускался мягко, как шёлковая — цвета спелого граната вуаль, скользнувшая на плечи. В тиковом доме горели только две лампы — одна в гостиной, другая у пруда. Госпожа Мо Фенси сидела в низком кресле из ротанга, ноги её были босы, ступни касались прохладного тикового пола.

На фоне тихо звучала старая мелодия — эрху и пипа, записанные ещё в Шанхае её отцом: ноты плыли медленно, как дымок от курильницы, то поднимаясь в жалобной тоске, то опадая в глубокую, почти траурную тишину.

За открытыми ставнями шептал сад: листья франжипани шелестели, карпы изредка плескали хвостами, но даже они с наступлением сумерек были сдержанны.

Телефон — старый, чёрный, без экрана — лежал на низком столике рядом с чашкой остывшего чая из хризантемы. Когда он зазвонил, мелодия эрху на миг отступила, уступая место тонкому, почти невесомому сигналу.

Вдова подняла трубку не сразу. Подождала третьего гудка, как всегда.

— Вэй, — произнесла она ровным, тихим, как вода в пруду ночью, голосом.

На том конце — далёкий гул большого города: Шэньчжэнь или Гуанчжоу, не важно. Шум машин, приглушённый стеклом высотки, редкие гудки, голоса на кантонском, что доносились сквозь кондиционер. А поверх всего — голос Ли Юна, мягкий, учтивый, с той особой теплотой, которую сохраняют только для самых близких в семье.

— Сестрёнка, — сказал он, и в этом слове было всё: уважение к её роду, память о том, как её отец когда-то держал его за руку в трудные времена, и тихая боль утраты. — Прости, что так поздно. Я только вернулся с ужина у твоих родителей. Мама твоя передавала поклон. Просила беречь себя.

Мо Фенси чуть улыбнулась — едва заметно, уголком губ.

— Спасибо, дядюшка Ли. Как их здоровье? Отец всё ещё пьёт тот горький чай из Пуэра?

— Пьёт, пьёт. Говорит, что без него не спит. А мама твоя… волнуется. За тебя, за… мальчиков. Мы… все волнуемся.

Пауза. Эрху на фоне издаёт длинную, дрожащую ноту — словно вздох.

— Я в порядке, — ответила она. — Дом по-прежнему стоит. Дети — спокойно спят. Сад — благоухает и цветёт.

Ли Юн кашлянул тихо — так кашляют, когда хотят скрыть тревогу.

— Сестрёнка… я вот думаю… может, вам всем приехать сюда? Хотя бы на время. Воздух родной — всегда чище, школы лучше. Родители будут рады. После всего… после кремации… тебе нужна поддержка семьи. Там сейчас становится слишком… жарко.

Госпожа Мо посмотрела в окно. За стеклом — тёмные силуэты манговых деревьев, звёзды, что отражаются в пруду. Провела пальцем по краю чашки.

— Я ценю твою заботу, дядюшка. Правда. Но… не все дела здесь завершены. Есть одно небольшое… семейное обязательство. Пока оно висит — мы не можем уехать. Ты понимаешь.

На том конце — тишина, только городской шум чуть громче. Потом голос Ли Юна стал ещё тише.

— Понимаю. Конечно. Мы… делаем всё возможное. Люди работают день и ночь. Каналы проверяем, старых друзей поднимаем. Рано или поздно найдём то, что нужно…

Госпожа Мо закрыла глаза. Эрху заплакала выше, пипа отозвалась коротким, резким аккордом — будто невидимый ударил по струне ногтём.

— Я знаю, дядюшка. И верю тебе. Мы все… как никто другой заинтересованы в этом. Это не просто вещь. Это мой муж оставил нам. То, за что он заплатил жизнью. Так и не найдя…

Голос её не дрогнул, но в комнате вдруг стало холоднее — будто ветер пронёсся сквозь ставни.

Ли Юн вздохнул — глубоко, с усталостью старого человека, который слишком много повидал на своём веку.

— Да… Я не подведу ни тебя, ни его память, ни твоих родителей. Клянусь.

— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда был нам как брат.

Мелодия эрху достигла кульминации — длинная, тоскливая нота повисла в воздухе, потом медленно угасла.

— Береги себя, сестрёнка. И мальчиков. Позвони, если что.

— Позвоню. Спокойной ночи, дядюшка Ли.

Она положила трубку. В комнате снова воцарилась тишина — только далёкий плеск карпов и едва слышный шорох листьев. Госпожа Мо сидела неподвижно, глядя в темноту сада. Глаза её были открыты, но видели что-то очень далёкое — нечто скрытое в тенях между строк семейных разговоров, то, из-за чего люди исчезают, горят дома и умирают без следа.

Она медленно встала, подошла к окну и посмотрела на звёзды. Где-то там, за тысячами километров, в высотках Китая, люди пытаются найти золотую флешку. Здесь, в тиковом доме, она просто ждёт. Ждёт, пока найдётся то, что даст ей не просто дополнительную власть над прошлым и будущим, а сатисфакцию — с холодным привкусом горечи.

Эрху доиграла последнюю ноту и, замолчав, угасла.

Среди манговых деревьев и банановых пальм, словно выточенная из чёрного нефрита, застывшая у пруда в шёлке цвета глубокого кармина, госпожа Мо Фенси сидела в беседке, в своём саду и молча наблюдала за разноцветными рыбками — карпами кои, суетливо снующими в пруду, в ожидании корма, заранее приготовленного для них прислугой.

Вздох Азамата.

В утреннем воздухе уже витал предгрозовой сгусток. Тяжесть от цветущей чампаки, удушающая сладость франжипани вплетали свою, гнетущую разум, ноту — в струящиеся благовония пачули. Цеплялись за взгляд Мо Фэнси, замершей словно в ожидании чего-то.

Массивные врата, выполненные из красного древа, украшенные бронзовыми вставками в виде взмывающих в танце драконов, были раскрыты. Жемчужина раскололась надвое. Единство было нарушено.

Из трещины выпорхнул невидимый взгляду тонкий алеющий дымок, заметный лишь небесам наверху да тиковому исполину, чей вздох сию же секунду втянул в себя суть раскрывшейся первозданной искры.

Двери в дом также были распахнуты настежь, дети играли, иногда выбегая из дома. Садовник неспешно подметал опавшую листву делоникса, изредка настороженно поглядывая на госпожу Мо.

Та, не отводя пристального взгляда от пестрого разноцветья перемещающихся рыб, оставаясь полностью неподвижной, по-прежнему храня полное молчание. Сидя в окружении каменных статуй — божеств, увитых цветущими Vanda coerulea — орхидеями с нежно-голубыми и лавандово-синими крупными цветками и Aerides falcata — орхидей, с длинными, поникающими соцветиями с множеством кипенно-белых и слегка кремовых цветков, называемых лунными орхидеями за их особое свечение в ночи.

Лицу, не знакомому с ней, могло показаться, что она в глубоком трауре и переживает уход горячо любимого супруга.

Но даже те, кто тесно переплетался с судьбами и имел особое, изощрённое удовольствие общаться с нею, ощущали тяжёлый стальной отпечаток, что лёг на прекрасный лик вдовы. Превратив его в хладнокровный прагматизм расчётливой меркантильности, исходящий из зияющей обманчивой пустотности её взгляда.

Но даже они до конца не понимали её сути. Но — для бескрайних небес, льющих своё отражение в таинственный пруд, она была предельно открыта, как давно прочитанная книга.

В её осознанном созерцании милых созданий, коими безусловно являлись карпы кои, доверчиво плывшие к её руке, сейчас таилась глубокая и пытливая мозговая работа — бешеный и пытливый штурм, в котором шла настоящая битва. Тот самый вечный человеческий выбор, где победивший может проиграть, а проигравший — выиграть новую жизнь.

— Госпожа! Госпожа Мо! Звонит мистер Дунь! У него срочные новости для вас! — Из дома торопливо семенила старая служанка, кланяясь и приглашая госпожу в дом.

Она позволила себе лишь улыбнуться уголком алого рта — улыбка тысячеликая: яд нефритовой змеи, сладость запретного лотоса, холодное торжество женщины, которая давно продала душу за право быть самой дорогой вдовой.

Близился полдень, солнце неумолимой и безжалостной волной накрывало всю деревню, дом за домом, хижину за хижиной, древо за древом, ложась на реку.

Воздух тяжелел, он уже не нежно струящийся лёгкий лайм, что будит по утрам своей приятной свежестью. Он густеет, от его удушливого жара даже пальмы едва-едва шелестят своей листвой. Samanea saman — гигантское дерево буквально закрывает листву, как зонтик.

Albizia lebbeck и Cassia siamea — крона становится прозрачной насквозь. Таминд — сворачивает листву ребром к солнцу. Деревья засыпают, чтобы уменьшить перегрев и испарение влаги.

Нависает тишина, она витает в воздухе, сладкая на вкус, но с примесью пыли на губах. Молчат цикады.

Садовник ленно растягивается в гамаке, поглядывая на куст бугенвиллеи, прикидывая в уме, какую ветвь предстоит убрать, дабы придать ещё более совершенную форму этому и без того изысканному цветущему древу, размышляя под раскидистым баньяном, единственным великаном в саду, создающим одновременно прохладу и тень.

Няня следит за детьми, изредка наблюдая за холодной грацией Мо с чувством необъяснимой тревоги, то и дело вздыхая и теребя край своей мятой пижамы.

Краем глаза она успевает поглядывать за урной с прахом покойного господина, возвышающейся в самом центре открытой залы. То и дело с грустью отводя взгляд.

Тишину нарушает лишь редкий и довольно тихий топот детских ног.

Братья, неся новую ветвь возрождения, молчаливо храня траур по отцу, искали утешение в играх, свойственных их возрасту.

Дом же жил своей жизнью, изо дня в день, пробуждаясь от объятий огненного светила, источал острый смолянистый с лёгкой горчинкой аромат. Шепчась с сомом и изредка напоминая ленным скрипом пола своё имя «Азамат». То был запах раскалённого тика по утру. Будто кто-то древний забыл прикрыть свою тайную старую шкатулку со специями, которые хранились столетиями: красный перец и гвоздика с каждым вдохом приносили необъяснимое блаженство, отдаваясь эхом в области затылка, затем с жаром ударяло прямо в грудь, вызывая дрожь по коже, а ещё через мгновенье приходило умиротворение и покой.

«Азамат» раздавался вновь тихий приглушённый шёпот, исходящий из остова великана, когда ближе к полудню приходила сухая пыль. Она просачивалась сквозь редкие узкие щели в стенах, сквозь приоткрытые настежь ставни, если их забывали или не успевали закрыть. Терпкий запах нагретой земли, высохших листьев и чего-то животного, что умерло однажды между досок тикового дерева, превратившись в хранителя дома — заботливого маленького духа-помощника.

Пятеро детей играли в камбоджийские прятки без слов. Никто не считал вслух. Водящим стал старший, он просто закрыл лицо ладонями и прижался лбом к тиковой колонне крыльца. Его губы едва шевелились без звука: «муй… пи… бей… буан… прам…».

Считал он до ста, но медленно, будто давал младшим время спрятаться не только от него, но и от гнетущего чувства произошедшей со всеми ими утраты.

Четверо разбежались бесшумно, как тени маленьких лягушат по стене.

Сом же проскользнул в кабинет отца. Там, где совсем недавно шкафы, полные книг на мандаринском, с золотыми иероглифами на корешках оживали в его руках, теперь царило полное молчание и оглушающая тишина.

Здесь всё ещё стоял запах господина Мо: чернила, табак, лекарства, мускус и амбра. Массивный стол из красного дерева, за которым тот когда-то работал, писал письма в Китай, теперь пустовал. Под ним разверзлась чёрная зияющая пустота.

Сом втиснулся туда, поджав колени к груди. Пыльные ножки стола пахли воском и чем-то горьким. Он прижался щекой к холодному дереву и впервые позволил себе заплакать, но тоже без звука. Слёзы катились по лицу и падали на пол, где уже лежали высохшие лепестки франжипани с похорон. Он не шевелился. Даже дышал через раз, чтобы не выдать себя.

— Тишшшшшееееее, — прошептал откуда-то снизу невидимый великан.

— Я и так почти не дышу, куда ещё тише? А? Азамат? — поднял глаза Сом, вопрошая.

— Шшшшш… — застонали протяжно доски пола старого великана…

В доме было тихо, как в глубине пагоды после того, как монахи уходят. Только где-то рядом с кабинетом вдруг скрипнула половица. Ещё один шорох — Рей забрался на чердак. Четвёртый — Срей просто спрятался за занавеску в дальней спальне матери, закрывая глаза: если не видеть мира, мир не увидит тебя.

Сом отнял ладони от лица.

Дверь медленно отворилась, и чьи-то неторопливые шаги приближались к массивному дивану из буйволовой кожи, стоящему рядом с письменным столом.

— Я слушаю вас, мистер Дунь! — холодно произнесла Мо.

— Боюсь огорчить вас, госпожа, но у меня для вас плохие новости…

— Говори, я слушаю, — присела на диван, облокотившись, скинула туфли и закинула ноги на маленький приставной столик, любуясь отражением в зеркале.

— Дело в завещании, госпожа.

— Что там ещё?!

— Видите ли, господин Мо за неделю до… своей смерти переписал завещание…

Мо даже не повернула голову. Только медленно перевела взгляд с собственного отражения на телефон. Глаза стали уже, как щёлки.

Секунда тишины. Потом тихо, почти шёпотом, но в комнате сразу стало холоднее на пять градусов:

— На кого переписал? — ровным, будто она спрашивала его, который сейчас час, голосом.

Ноги на столике не шелохнулись. Только большой палец правой ноги чуть шевельнулся: один раз, будто отсчитал.

Дунь молчал…

Мо, чуть наклонив голову, улыбнулась уголком рта, без тепла.

— Говори полностью. Имя. Сумму. Дата у нотариуса. Всё.

Потом добавила ещё тише, уже по-китайски, не глядя на него:

— Ещё раз промедлишь, поедешь за ним следом.

Госпожа снова уставилась в зеркало, пристально глядя на своё отражение.

Ни крика, ни истерики. Только воздух в комнате стал тяжёлый, как перед грозой.

Пальцы правой руки медленно постукивали по подлокотнику: раз-два-три… остановились.

Она ждёт.

Сом же всё это время молча сидел под столом, не выдавая ни звука.

— Господин Луншань указал в завещании всего два имени: Сокха Луншан и Лейла…

Мистер Дунь закончил читать последнюю страницу, нервно сглотнув и замолчал. Мо отбросила телефон. Зеркало успело поймать в свои сети его искрящееся розовое золото, мелькнувшую розовую искру редчайшей чистоты и россыпь мелких белых бриллиантов.

Мо Фэнси молчала ровно три секунды.

Потом очень спокойно, будто констатировала погоду, произнесла:

— То есть мне — ноль. Всё — этой шлюхе и их ублюдку? Лейле?… Сому?… Я правильно поняла?

— Д-д-да, госпожа, всё верно, — Дунь робко подтвердил её слова.

Мо медленно убрала ноги со столика, встала босиком на ковёр и подошла к зеркалу вплотную. Посмотрела на своё отражение, чуть наклонила голову и тихо рассмеялась.

Один раз.

Коротко.

Как будто подавилась кусочком папайи.

Затем снова села на диван, закинула ногу на ногу и закурила тонкую женскую сигарету.

Дым выпустила в потолок.

— Найди мне копию старого завещания. Того, где я и мои дети — единственные наследники! Найдёшь — будешь жить.

Улыбнулась. Красиво. Как кобра перед броском.

— Ни к чему ваши угрозы, госпожа! Старое завещание господин Мо Луншань уничтожил при мне.

— Тогда нам нужно избавиться от них. Пусть приступают немедленно. Сом и Лейла — устраните их.

— Но, госпожа…

— Действуй!!

Она резко встала, затушив сигарету о пустующую пепельницу на столе господина Мо Луншаня, на секунду остановившись, будто ощутив чьё-то неуловимое присутствие. Но тут же почувствовала холод, сковывающий сердце, и, отдёрнув руку от стола, зашагала прочь.

— Эй! Подайте машину, срочно! Где Рик?!

— Мы не можем дозвониться до него, госпожа, со вчерашнего утра!

— К чёрту, подготовь машину, я поведу сама.

На часах 13:15, тик истекает ароматной смолой.

Дерево, пропитанное солнечными лучами, начинает выделять крошечные капли красноватой живицы.

В воздухе витает сладковато-терпкий запах, будто чья-то невидимая рука, разлившая старый ром, случайно порезавшись о край острого бокала, добавила искру божественной искры в источаемый нектар.

Госпожа Мо, выйдя из дома, остановилась возле пруда. Сейчас в глубине ледяного расчётливого ума теплилась одна-единственная, роковая слабость: она до безумия любила, когда её боятся и обожают одновременно. Она готова была утопить в крови весь мир, лишь бы один-единственный мужчина однажды прошептал ей: «Ты — богиня, которую даже я не достоин».

Слегка склонившись над прудом, улыбнулась своему отражению, и карпы замерли при её приближении, чувствуя, как вода становится тёплой от чужой крови, которую она ещё не пролила, но уже приговорила в своём воспаленном воображении.