Шесть судеб

Она вошла в подъезд на Кертнерштрассе в четвёртом часу пополудни. Швейцар, старый Франц, видевший на своём веку столько прекрасных женщин, сколько не видел ни один император, запомнил этот день навсегда – потому что она улыбнулась ему. Легко, рассеянно, как улыбаются прислуге, когда счастье переполняет сердце настолько, что им невозможно не делиться.

На ней было светлое шёлковое платье. Слишком лёгкое для ноября. Слишком светлое для сумерек.

Франц проводил её взглядом до лифта, звякнувшего решёткой, и подумал: «Актриса. Кого же ещё могут носить черти в такую погоду?»

Он не знал, как близок был к истине.

Часть первая. Вальс

Камила родилась в год, когда Австрия хоронила одного императора и готовилась встречать другого. 1886-й – время кружевных зонтиков и газовых фонарей, время, когда приличные девушки ещё не работали в театре, а неприличные – только там и работали.

Её отец, отставной ротмистр, человек с выправкой и тяжёлой рукой, сумел дать дочери то, чего не имел сам: образование, манеры, умение держать спину так прямо, словно за корсет зашита шпага. Он не дал ей только одного – дворянской приставки к фамилии.

– Ты будешь женой офицера, – говорил он, когда Камиле минуло шестнадцать. – Честной женой честного человека, и никакой сцены.

Она слушала, опуская глаза, и уже тогда знала, что сцена будет. Потому что сцена звала её. Голоса, свет рампы, тяжёлый бархат кулис – всё это манило сильнее, чем любой офицер в любом мундире.

К двадцати трём годам она уже была знаменита. Не столько талантом, сколько той особенной породой красоты, которая не нуждается в титулах. Газеты называли её «богемной красавицей» и «звездой варьете». Портреты в журналах, цветы после спектаклей, приглашения на лучшие балы – всё это было, но отец, глядя на вырезки, только кривил губы:

– Богема. Проститутки и шарлатаны. Ты достойна большего.

Она и сама так думала.

На благотворительном балу в пользу вдов офицеров (какая чудовищная ирония!) она была в зелёном платье, расшитом стеклярусом, который ловил свет люстр и метал его в глаза мужчинам, как мелкие, но точные стрелы.

Леопольд фон Виндишгрец стоял у колонны, окружённый такими же, как он, – молодыми людьми с длинными скулами и короткой памятью о чужих заслугах. Он был третьим сыном князя, но первым – по красоте и по количеству долгов, которые отец платил с неизменным аристократическим презрением к цифрам.

– Кто эта… в зелёном? – спросил он, не оборачиваясь.

– Актриса, – ответил кто-то с усмешкой. – Из тех, что играют не столько на сцене, сколько в жизни.

– Значит, умеет играть, – Леопольд двинулся через зал, даже не взглянув на говорившего.

Он не представился. Просто оказался рядом, когда она поправляла перчатку, и спросил:

– Вы танцуете?

Камила подняла глаза. В них не было ни тени той услужливой благодарности, которую привыкли видеть в таких глазах княжеские сыновья. Был только холодный, оценивающий интерес.

– С незнакомцами – никогда, – ответила она. – Вы не представились.

– Леопольд.

– Этого мало.

Он улыбнулся впервые за вечер – той улыбкой, которая стоила его отцу трёх проигранных процессов о совращении.

– Чего же вам достаточно, фройляйн?

– Вашего полного имени. И титула, разумеется. Чтобы знать, кому кланяться, если вы окажитесь принцем.

Он танцевал с ней весь вечер. А через месяц снял квартиру на Кертнерштрассе и сказал:

– Переезжай. Я не обещаю тебе завтра, но сегодня у нас будет вечность.

Камила собрала чемодан, пока отец спал. Она оставила записку: «Я ухожу не от вас, папа. Я ухожу к себе».

Отец нашёл её через полгода. Стоял в дверях той самой квартиры, держа фуражку в руках, и смотрел на дочь так, словно она явилась ему с того света.

– Он на тебе не женится, – сказал ротмистр.

– Он меня любит.

– Любит? – старик усмехнулся. – Эти любят только гербы. Ты для него – забава. Как охота. Как скачки. Как…

– Как вальс, папа? – перебила Камила. – Вальс тоже длится всего пять минут. Но эти пять минут стоят целой жизни с человеком, которого не любишь.

Отец ушёл. А Камила осталась.

И три года они танцевали этот вальс.

Часть вторая. Адажио

Три года – долгий срок для счастья. И достаточный, чтобы понять: счастье кончается.

Леопольд писал ей письма с манёвров, из Венгрии, из Боснии, куда его посылал полк. Письма были горячими, сбивчивыми, полными тоски и обещаний:

«Я вернусь, и мы уедем. В Швейцарию. В Италию. К чёрту на кулички, где нет ни моей фамилии, ни твоего прошлого. Только ты и я».

Она перечитывала эти письма по ночам, и в свете ночника видела не слова, а то, как дрожала его рука, когда он их писал. Он любил её. Правда любил.

Но любовь – это не титул. Любовь – это не фамилия на визитке.

Летом четырнадцатого года, когда в Сараево убили эрцгерцога, Леопольд был в Вене. Он пришёл к ней вечером, бледный, с газетой в руках.

– Начинается, – сказал он.

Камила подошла, положила руки ему на плечи.

– Ты уезжаешь?

– Все уезжают.

– Тогда женись на мне. До отъезда.

Он отвёл глаза. Впервые за три года.

– Ты знаешь, что это невозможно.

– Почему? Потому что твой отец считает меня шлюхой?

– Камила…

– Потому что император не разрешит брак с особой недворянского происхождения? Потому что ты лишишься звания? Наследства?

– Всего сразу, – тихо сказал Леопольд. – Это не мои правила, Ками. Это условия игры. Я их не выбирал.

– Но ты их принимаешь.

Он промолчал. И молчание это было страшнее любой лжи.

– — – — —

Война обрушилась на Вену, как обвал в горах – внезапно, но ожидаемо. Улицы заполнились мундирами, женщины вязали носки для солдат, газеты пестрели заголовками о победах, которых ещё не было.

Леопольда призвали в действующую армию. Перед отправкой на фронт он попросил её прийти. Для прощания. Для разговора. Для «окончательного решения».

Она пришла в светлом платье. Ноябрь плевался в окна мокрым снегом, а она явилась в шёлке, лёгком, как утренний туман над Дунаем. Леопольд стоял у стола, заваленного картами и бумагами. На нём был мундир, чистый, выглаженный, пахнущий крахмалом и смертью.

– Ты как ангел, – сказал он, глядя на её платье. – Только зачем ты в лёгком? Простудишься.

– Я хотела, чтобы ты запомнил меня такой, – ответила Камила. – А не в трауре.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

– Садись. Нам нужно поговорить.

Она не села. Осталась стоять у окна, за которым серое небо давило на крыши.

– Я всё обдумал, – начал Леопольд. – Война всё меняет. Если я не вернусь…

– Если ты не вернёшься, мне будет всё равно, что написано в моём паспорте.

– Не перебивай. Если я не вернусь, ты должна быть обеспечена.

Он выдвинул ящик стола и положил перед ней конверт. Толстый, тяжёлый.

– Здесь четыре миллиона. Крон. Этого хватит, чтобы ты никогда больше не играла в театре.

Камила взяла конверт. Взвесила на ладони. Улыбнулась.

– Ты даришь мне свободу? Как благородно, – она посмотрела на него. – Но я не хочу быть свободной от тебя, Фриц. Я хочу быть княгиней фон Виндишгрец. Я хочу носить твою фамилию, когда получу извещение о твоей гибели. Хочу, чтобы меня похоронили с твоим гербом, а не с клеймом «богемной красавицы», которую соблазнил и бросил князь.

– Не смей! – Леопольд ударил кулаком по столу так, что подскочили карты. – Ты знаешь законы дома! Мой отец…

– Твой отец – скелет в мундире, – перебила она, кивая на портрет в тяжёлой раме, где старый князь смотрел на них с холодной надменностью. – А ты – трус в мундире. Ты готов умереть за Франца-Иосифа, но не готов жить для меня.

– Камила, это не так…

– А как? – она шагнула к нему. – Скажи мне, как? Ты три года клялся мне в любви, а теперь протягиваешь деньги. Четыре миллиона за мою жизнь. За три года. За каждую ночь. За каждый спектакль, на который ты приходил и смотрел не на сцену, а на меня. Это твоя цена?

– Я не могу иначе! – закричал он. – Ты понимаешь? Не могу! Если я женюсь на тебе, отец лишит меня наследства, император лишит звания, меня вышвырнут из полка, как… как…

– Как меня из твоей жизни? – тихо спросила Камила.

Он замолчал. Отвернулся к окну.

– Я уезжаю послезавтра, – сказал он в стекло. – Возьми деньги. Купи себе дом. Или театр. Делай что хочешь. И забудь меня.

В комнате повисла тишина. Только часы на камине отсчитывали секунды, каждая из которых была тяжелее предыдущей.

Камила смотрела на его спину, на прямую линию мундира, на седые волосы на висках, которых три года назад не было. И вдруг поняла: он не вернётся. Не с войны – он не вернётся к ней. Никогда.

Она медленно опустила руку. Шёлковый рукав платья скользнул вверх, обнажая запястье. Там, на тонком ремешке, висела маленькая дамская сумочка-кисет. Камила расстегнула её одним движением.

– Обернись, – попросила она.

Леопольд обернулся.

В её руке был пистолет. Маленький, изящный, с перламутровой рукояткой – подарок одного поклонника, от которого она когда-то отмахнулась, как от назойливой мухи. Пистолет смотрел ему прямо в грудь.

– Камила, что ты…

– Ты помнишь наш первый вальс? – спросила она. Голос её был спокоен, как вода в пруду. – Ты спросил, танцую ли я. Я сказала: с незнакомцами – никогда. А ты не представился.

– Положи пистолет. Прошу тебя.

– Ты так и не представился до конца, Фриц. Ты никогда не сказал мне, кто ты на самом деле. Трус. Предатель. Человек, который продал любовь за четыре миллиона.

– Это не продажа! Это забота! – он сделал шаг к ней.

– Стой, – сказала она тихо, и он замер. – Ещё шаг – и я выстрелю. Не в тебя. В себя.

– Камила…

– Я любила тебя, – сказала она. – Не титул. Не деньги. Не то, что ты мог мне дать. А тебя. Твои руки. Твой смех. То, как ты щуришься на солнце. То, как пахнет твой воротник после дождя. Я любила тебя всего. А ты…

Она запнулась. В глазах блеснули слёзы, но ни одна не упала.

– А ты решил, что я стою четырёх миллионов. Как дорогая шлюха. Как скаковая лошадь. Как картина, которую можно продать, если надоест.

– Это неправда! – крикнул он. – Я люблю тебя!

– Тогда женись.

Он молчал.

И это молчание стало последней каплей.

Камила улыбнулась. Странно, светло, почти счастливо.

– Я так и знала, – шепнула она.

И выстрелила.

Часть третья. Финал

Камила выстрелила не целясь. Просто нажала на спуск, глядя ему в грудь.

Первый выстрел вошёл в него, разорвав белоснежную рубашку под мундиром. Леопольд схватился за стол, опрокинув чернильницу – чёрные чернила потекли по карте Галиции, смешиваясь с красным, которое хлестало из-под кителя. Он упал на колени, глядя на неё с ужасом и непониманием.

Пальцы её не дрожали. Счёт шёл сам собой. Один. Два. Три. Четыре.

Она подошла ближе. Встала над ним. Он смотрел на неё снизу вверх, и в глазах его уже не было боли – только удивление. Как у ребёнка, которого ударили ни за что.

– Прости, – шепнула Камила. – Но так честнее.

Пятый выстрел прозвучал глухо, в упор.

Леопольд дёрнулся и затих. Руки его раскинулись на паркете, мундир пропитался кровью, смешанной с чернилами. Глаза остались открытыми – в них застыло небо, которого он уже никогда не увидит.

Камила опустила пистолет. В барабане щёлкнуло пустое гнездо. Пять. Она считала. Пять пуль ушли в него. Одна осталась.

Она опустилась на колени рядом, прямо в светлое платье, которое мгновенно пропиталось его кровью. Погладила его по лицу, закрыла глаза.

– Теперь мы ровня, – сказала она тихо. – Никаких миллионов. Только тишина.

Она поцеловала его в лоб. Медленно встала. Отошла на шаг, чтобы не упасть на него, чтобы даже в смерти сохранить ту дистанцию, которую он установил при жизни.

Приставила дуло к своему сердцу – прямо туда, где под тонким шёлком билось то, что он так и не сумел разбить при жизни.

И нажала на спуск.

Эпилог

Полицию вызвал швейцар Франц. Услышав выстрелы, он поднялся наверх, но дверь была заперта. Ломать пришлось долго – дуб, старый, хороший дуб, каких теперь не делают.

Когда вошли, картина открылась страшная и прекрасная.

Она лежала на спине, раскинув руки, в светлом платье, ставшем алым. Он – в двух шагах, в мундире, который уже не спасти никакой чисткой. Между ними – лужа крови, которая медленно соединялась, будто даже смерть хотела свести их вместе.

На столе, залитом вином и чернилами, лежал нетронутый конверт с четырьмя миллионами.

Газеты писали об этом три дня. «Трагедия в высшем свете», «Богемная красавица застрелила наследника княжеского дома», «Кровавая развязка романа». Потом пришли новости с фронта, и все забыли.

Князь-отец приказал похоронить сына в фамильном склепе. Камилу хоронили на кладбище для бедных, за казённый счёт. На отпевании была только одна женщина в чёрном – старая актриса, когда-то игравшая с Камилой в одном театре.

– Она говорила, что любовь – это вальс, – сказала старуха могильщику, когда гроб опускали в землю. – А вальс, он ведь всегда кончается.

Могильщик крякнул, поплевал на лопату и принялся засыпать яму.

Шёл снег. Крупный, липкий, ноябрьский снег, который ложился на свежую могилу и таял, потому что земля ещё хранила тепло уходящей осени.

А где-то далеко, на фронтах Великой войны, уже умирали тысячи других. И никому не было дела до того, что одна женщина любила одного мужчину так сильно, что предпочла смерть его деньгам.

Вена, ноябрь 1914 года

Газета «Neue Freie Presse», отдел происшествий, страница седьмая, три строки внизу:

«Вчера в квартире на Кертнерштрассе обнаружены тела лейтенанта Л. фон В. и актрисы К. Н. По предварительной версии, двойное самоубийство на почве нервного расстройства, вызванного военными событиями. Полиция ведёт расследование».

Расследование, разумеется, никуда не привело. Шёлк на ноябрьском снегу. Чек на столе. Два тела в луже крови, которая всё-таки соединилась.

Разве можно расследовать любовь?

Никто и не пытался.

Война продолжалась. О них все забыли.

И только старый швейцар Франц, принимая у подъезда господ, иногда снимал шляпу и крестился, глядя на окна третьего этажа, где больше никогда не зажигался свет.

Ему казалось, что по ночам оттуда слышится музыка.

Вальс.

P. S.

Говорят, это правда случилось в Вене. Актрису звали Камилла Рыбицкая – на сцене она была Лотой Грегорович. А он был князем. Остальное – как в рассказе. Только снег тогда шел настоящий.

пРЕДИСЛОВИЕ

Луиза Густавовна фон Саломе родилась 12 февраля 1861 года в Санкт-Петербурге, в здании Главного штаба – том самом, что огромным ампирным полукругом обнимает Дворцовую площадь, словно защищая её от невских ветров.

Отец – Густав Людвиг фон Саломе, генерал русской армии, потомок французских гугенотов и немецких дворян. Мать – Луиза Вильм, дочь состоятельных сахарозаводчиков с датскими и немецкими корнями. В доме говорили на трёх языках: по-немецки, по-французски и по-русски.

Дружила с Фридрихом Ницше, который называл её «самой умной женщиной в мире» и, как считается, списал с неё образ Заратустры – пророка, несущего свободу. Она была возлюбленной и наставницей поэта Райнера Марии Рильке, придумала ему имя и открыла Россию как духовную родину.

А в 50 лет стала ближайшей ученицей и другом Зигмунда Фрейда, внеся собственный вклад в теорию нарциссизма и психоанализ.

Писала книги, лечила пациентов, переписывалась с гениями.

Вот эта женщина – с её жаждой свободы, её умением любить, не превращая любовь в клетку, – и станет героиней нашего рассказа.

Санкт-Петербург, здание Главного штаба. Зима 1878 года

За окнами – Дворцовая площадь, засыпанная снегом. В высоких окнах ампирного полукруга отражается бледное зимнее солнце. В комнате на втором этаже – семнадцатилетняя Луиза.

Домашние зовут её Лелей. Она сидит на полу возле маленького дивана. На диване, свернувшись клубком и уже не дыша, лежит рыжая кошка.

Дверь открывается. Входит мать, Луиза Вильм, женщина с осанкой дочери сахарозаводчика и взглядом, в котором застыла датская сдержанность.

Мать: Леля, пастор Гийо прислал записку. Он интересуется, готова ли ты к конфирмации. Пора бы уже перестать играть в похороны и подумать о душе.

Лу не оборачивается. Она гладит кошку по холодеющей шерсти – раз, другой, третий, словно пытаясь передать ей тепло своей руки.

Лу: Мама, а где был Бог, когда Мурочка умирала? (Голос тихий, ровный, без слез.) Я молилась три часа. Я просила. Я обещала никогда больше не красть сахар из буфета. Я говорила с Ним так же честно, как сейчас говорю с тобой. Она умерла. Он не пришёл.

Мать (строго, но в голосе проскальзывает тревога): Луиза! Не смей так говорить. Грех.

Лу (встаёт с колен, медленно поворачивается. В глазах – сухо, пусто и вместе с тем странно светло): Грех – это врать себе. Я думала, что мы с Ним договорились: я Ему – молитвы и преданность, Он мне – защиту и любовь. Как папа. Но папа мёртв. Мурочка мертва. (Она подходит к окну, прижимается лбом к ледяному стеклу. Дворцовая площадь внизу – белая, безмолвная.) Бога нет. Есть только эта тишина. И холод. Как там, на площади. Значит… надежда только на себя. Опираться можно только на свой разум.

Мать крестится по-протестантски – коротким, сдержанным жестом – и выходит, не сказав больше ни слова.

Лу остаётся одна. За окном кружит снег, заметая следы прохожих, стирая границы между домами, между небом и землёй. Ей семнадцать, и мир только что опустел. Но в этой пустоте впервые звенит что-то новое – тишина, принадлежащая только ей.

Петербург, квартира пастора Гендрика Гийо. 1877 год

Кабинет пастора заставлен книгами до потолка. Пахнет старой бумагой, воском и кофе. Гийо – мужчина сорока двух лет, с благородной проседью в волосах и усталыми, но живыми глазами – держит в руках конверт. Он только что вскрыл его. Письмо не подписано.

Гийо (читает вслух сам себе, тихо): «Вам пишет 16-летняя девушка, такая одинокая в собственной семье и среди своего окружения… одинокая в том смысле, что никто не разделяет её взглядов, не говоря уже о влечении к серьёзным, глубоким познаниям…».

Он откладывает письмо, снимает очки, трёт переносицу. Потом берёт лист бумаги и начинает писать ответ.

Несколько дней спустя. Тот же кабинет. Первая встреча.

Лу входит робко, но глаза её горят. Ей шестнадцать, но в ней уже чувствуется та сила, которая позже сведёт с ума Ницше и Рильке.

Гийо: садитесь, дитя моё. (Улыбается.) Хотя, судя по письму, вы давно уже не дитя. Кофе?

Лу (садится на краешек стула, но спину держит прямо): да, благодарю. И простите, что осмелилась…

Гийо: не извиняйтесь. Знаете, что сказал Кант? «Имей мужество пользоваться собственным умом». У вас этого мужества, кажется, с избытком. (Подаёт чашку.) Расскажите, что читаете?

Лу: Сейчас – Спинозу. Но он… он слишком холоден. Я ищу Бога, которого потеряла, а он предлагает мне геометрию.

Гийо смотрит на неё с новым интересом.

Гийо: А вы думаете, Бог не может быть геометрией? Или математикой? Порядок мира – разве не доказательство?

Лу: Доказательство чего? Что мир – это часы, которые кто-то завёл и забыл? (Глаза её вспыхивают.) Я не хочу часовщика. Я хочу того, кто слышит.

Гийо молчит, ожидая продолжения. Лу смотрит в свою чашку, потом поднимает глаза – в них боль, которую она пытается скрыть.

Лу: Моя кошка… она заболела. Очень сильно. Я молюсь за неё каждую ночь. И я боюсь, герр пастор. Я боюсь, что, если она умрёт, я потеряю последнее, что у меня осталось.

Гийо (мягко): а если она выживет?

Лу: тогда… тогда я, наверное, поверю, что Он есть. Но это будет сделка. А я не хочу сделок. Я хочу правды. Я хочу знать: Он есть или Его нет? Не потому, что я что-то Ему пообещала, а потому что это правда.

Гийо долго смотрит на неё. Потом говорит тихо, почти самому себе: В 16 лет я тоже задавал такие вопросы. Знаете, что я понял? Бога нельзя доказать. В Него можно только верить. Или не верить. Но искать Его – это уже половина пути.

Лу: А Вы… Вы верите?

Гийо (улыбается грустно): Я пастор. Я должен верить. Но иногда, когда я смотрю на таких, как вы… я понимаю, что вера – это не ответы. Это вопросы. И вы задаёте правильные вопросы. Приходите. Будем искать вместе.

Петербург, кабинет Гийо. 1878—1880 годы

Гийо и Лу сидят за одним столом. Перед ними раскрытые книги – Кант, Гегель, Шопенгауэр. За окном сменяются времена года: снег, зелень, золотая осень, снова снег.

Гийо (закрывая книгу): Вы знаете, Лу… я уже не учу вас. Я просто говорю с вами. Как с равной.

Лу (поднимает глаза от страницы): Равной? Вы так думаете?

Гийо: Я так чувствую. Ваш ум растёт быстрее, чем мои уроки. Иногда мне кажется, что через год вы будете учить меня.

Лу (улыбается – впервые за два года улыбка её стала другой, взрослой): Я никогда не смогу научить вас, герр пастор. Но я могу быть вам благодарна. Вы дали мне главное – язык, на котором я могу думать о себе.

Гийо смотрит на неё, и в его взгляде – нежность, которую он уже не в силах скрыть.

Петербург, кабинет Гийо. Весна 1880 года

Окна распахнуты. В комнату врывается свежий ветер с Невы, шевелит страницы книг. Лу сидит за столом, дописывая что-то в тетради. Ей девятнадцать. За два года она стала ещё стройнее, ещё спокойнее, ещё красивее той тревожной тишиной, которая поселилась в ней после смерти кошки и отца.

Гийо стоит у окна, спиной к ней. Слишком долго стоит. Слишком напряжённо молчит.

Лу (поднимая голову): Герр пастор, я закончила. Хотите взглянуть?

Гийо (не оборачиваясь): Лу… (Пауза.) Лу, я должен сказать вам то, что носил в себе слишком долго.

Лу замирает. Что-то в его голосе заставляет её внутренне собраться, как перед ударом. Она вспоминает тот первый

разговор, три года назад, когда она, шестнадцатилетняя, сидела здесь и говорила о больной кошке. Тогда он был её спасителем. Теперь…

Гийо (оборачивается, и она видит его глаза – в них боль, надежда и отчаяние одновременно): Вы не просто ученица для меня. Вы стали… всем. Я думал, что смогу быть только учителем. Что смогу смотреть на вас и не желать большего. Но я – человек. И я люблю вас. Не как дочь, не как ученицу. Как женщину.

Лу медленно встаёт. Тетрадь падает на пол, но она не замечает.

Гийо (делает шаг к ней): Я готов оставить всё. Приход. Семью. Детей. Я готов уехать с вами куда угодно. Только скажите «да».

Тишина. Слышно только, как ветер шелестит страницами. Лу смотрит на него долго, очень долго. И в этом взгляде – прощание.

Лу (тихо, но твёрдо): Вы помните, герр пастор, о чём я говорила вам в день нашей первой встречи?

Гийо (хрипло): о кошке. О Боге. О сделках.

Лу: Да. Я боялась тогда, что, если кошка умрёт, я потеряю последнее. Она умерла. И я не потеряла себя. Я стала сильнее. А теперь… теперь вы хотите, чтобы я снова поставила всё на одну карту? На вас?

Гийо: Я не карта, Лу. Я человек, который любит тебя.

Лу: Вы – мой учитель. Вы открыли мне мир мысли. Вы научили меня честности. И я буду честна с вами. (Она делает шаг назад, увеличивая расстояние.) То, чему я поклонялась, вышло из моего сердца и стало чужим. Вы хотите запереть меня в клетку брака? Сделать меня вещью, функцией, чьей-то женой? Нет. Я не для этого искала Бога. Я не для этого училась думать.

Гийо бледнеет. Он хочет что-то сказать, но она останавливает его жестом.

Лу: Я уезжаю. Мать увозит меня в Цюрих, в университет. И знаете… (Губы её дрожат, но голос не срывается.) Благодаря вам я знаю, что буду там делать. Искать. Но искать – себя. Не Бога. Не мужа. Себя.

Она подходит к нему, берёт его руку и, к его изумлению, целует её – как целуют руку священнику, прощаясь навсегда.

Лу: спасибо вам за всё. За ту первую встречу. За кофе. За Канта. За честность. Вы дали мне крылья, герр пастор. Не запирайте их в клетку. Прощайте.

Она уходит. Гийо остаётся один. Ветер с Невы гасит свечу. Страницы книг шелестят, словно перелистывают главу, которая никогда не будет дописана. Он подходит к столу, поднимает упавшую тетрадь. На первой странице – её почерк: «О природе веры».

Рим, салон Мальвиды фон Мейзенбух. Март 1882 года

В гостиной на виа де-ла Полверьерра горит камин. За окнами – прохладный римский вечер. Мальвида фон Мейзенбух, пожилая дама с благородными чертами и прозрачной шёлковой косынкой на голове, принимает гостей.

Лу сидит в кресле у камина. Ей двадцать один год. Мать рядом – настороженная, готовая в любой момент увезти дочь обратно в Петербург.

Раздаётся звонок. Мальвида выходит и возвращается не одна – с молодым человеком, у которого выразительный профиль и умные, слегка усталые глаза.

Мальвида: Дорогая Лу, позвольте представить вам моего давнего друга – Пауль Рё, философ. Он только что из Монте-Карло, где… (Она закашливается, подбирая слова.) …где у него были небольшие приключения.

Пауль Рё (с лёгкой усмешкой, целуя руку Лу): если быть точным – я проиграл всё до последнего су и примчался в Рим занимать деньги у Мальвиды, чтобы вернуть долг человеку, который меня спас. Не самое блестящее начало знакомства.

Лу смотрит на него с любопытством. В его глазах она видит то, что редко встречала раньше – иронию, смешанную с добротой.

Лу: Вы проиграли в карты?

Пауль: Я проиграл в рулетку. Это даже менее почётно, но гораздо быстрее.

Лу: и теперь вы будете жить в долг?

Пауль: Я буду работать. Писать книги. Философствовать. А пока… пока Мальвида меня кормит.

Она смеётся – впервые за долгое время легко и открыто.

Лу: знаете, герр Рё, мне кажется, мы подружимся.

Глубокой ночью. Улицы Рима залиты лунным светом. Лу и Пауль медленно идут от виллы Мальвиды к пансиону, где живёт Лу с матерью. Позади – многочасовой разговор, который не хотелось заканчивать.

Пауль: Вы необыкновенная, Лу. Я встретил в жизни много умных женщин, но, чтобы девушка двадцати одного года рассуждала о Канте и Спинозе, как профессор…

Лу: это заслуга моего учителя. Пастора из Петербурга. Он научил меня думать.

Пауль: и теперь вы хотите учиться дальше? В Цюрихе?

Лу: Мать хочет увезти меня обратно. Но я не поеду. (Она останавливается, смотрит на него в упор.) У меня есть план. Безумный план. Я хочу снять квартиру – большую, с отдельными комнатами. Чтобы там жили молодые люди, которые хотят учиться, думать, работать. Как брат и сестра. Никакой любви. Только интеллект. Только свобода. Что вы скажете?

Пауль смотрит на неё, и в его глазах – восхищение пополам с ужасом.

Пауль: Вы понимаете, что общество назовёт это скандалом?

Лу: Общество всегда называет скандалом то, чего не понимает.

Пауль: а если я скажу, что люблю вас? Что хочу не братства, а брака?

Лу (мягко, но твёрдо): Пауль, я буду честна с вами, как учил меня мой пастор. Я не создана для брака. Я не создана для того, чтобы принадлежать кому-то одному. Я хочу быть свободной. Но я могу быть вашим другом. Самым верным другом на свете. Этого достаточно?

Пауль молчит долго. Луна освещает его лицо – в нём борьба, смирение и, наконец, согласие.

На следующий день. Лу сидит за маленьким письменным столом в своей комнате. Перед ней – письмо от Гийо, которое она перечитывает уже в пятый раз. Она берёт перо и начинает писать ответ.

Лу (пишет, иногда останавливаясь, подбирая слова):

«Дорогой учитель,

Я перечитала Ваше письмо пять раз и до сих пор не понимаю, чем я Вас огорчила. А ведь я думала, Вы похвалите меня! Вы пишете, что я ставлю себе маленькие цели, только чтобы перейти к следующим. И что если за этими целями стоят другие, ради которых придётся отказаться от самого главного, – тогда да, Вы правы. Потому что самое главное, самое трудное, что можно получить на земле, – это свобода. И если мои будущие цели потребуют от меня отказаться от свободы, я лучше навсегда останусь на этой «переходной ступени». Свободу я не отдам ни за что. Я сейчас так счастлива, как никогда в жизни. Надеюсь, Вы это поймёте.

Ваша маленькая ученица, Лу»

Она запечатывает конверт и долго смотрит в окно на римские крыши. Там, за ними, – Петербург, прошлое, учитель, который её не понимает. А здесь – будущее, свобода, новые друзья.

Рим, базилика Святого Петра. Апрель 1882 года

Орган. Торжественная фуга заполняет пространство под куполом, дробится о мраморные колонны, улетает ввысь. В потоке света, падающего из высоких окон, стоят трое.

Лу, Пауль Рё и приближающийся к ним стремительной походкой человек с невероятно пышными усами и глазами, которые, кажется, видят не лицо, а саму суть.

Это Фридрих Ницше.

Ницше (голос его звучит громко, нарушая благоговейную тишину базилики): С какой звезды упали мы сюда, чтобы встретиться?

Несколько голов поворачиваются. Лу не смущается. Она смотрит на него спокойно, чуть приподняв бровь.

Лу: С той же, что и вы, герр Ницше. С той, где правду ищут в одиночестве, а находят – в диалоге.

Ницше смеётся – резко, каркающе, но искренне. Он поворачивается к Паулю.

Ницше: Пауль, ты не говорил мне, что твоя подруга – философ.

Пауль: Она больше, чем философ, Фридрих. Она – воплощение свободы.

Вечером того дня. Терраса с видом на Рим. Ницше, Лу и Пауль сидят за столиком с вином. Солнце садится, окрашивая город в золото.

Ницше (глядя на Лу в упор): Пауль рассказал мне о вашем плане. Жить вместе как брат и сестра. Интеллектуальная коммуна. Вы действительно думаете, что это возможно?

Лу: А вы думаете, что невозможно?

Ницше: Я думаю, что вы не представляете, какую бурю вызовете. Общество не прощает таких попыток. Особенно когда женщина…

Лу (перебивая): особенно когда женщина позволяет себе иметь голову на плечах? Я знаю, герр Ницше. Мне уже говорили.

Ницше смотрит на неё с растущим интересом.

Ницше: Вы знаете, что я пишу книгу? О новом человеке. О том, кто откажется от стадных предрассудков и пойдёт за своей волей.

Лу: и как вы назовёте этого нового человека?

Ницше: Заратустра.

Лу задумывается, пробуя слово на вкус.

Лу: Заратустра… Хорошее имя. А он будет одинок?

Ницше: Он будет одинок, потому что он свободен.

Лу: тогда я хочу познакомиться с вашим Заратустрой, когда он родится.

Ницше молчит. Потом говорит тихо, почти самому себе:

Ницше: может быть, он уже родился. И сидит сейчас передо мной.

Пауль переводит взгляд с одного на другого. В его глазах – ревность, которую он пытается скрыть.

Рим, фотоателье. Несколько дней спустя

Фотограф расставляет антураж. В углу – небольшая декоративная повозка, какие бывают в итальянских парках.

Ницше (оживлённо): надо сделать не просто скучный портрет. Надо придумать что-то экстраординарное.

Пауль: например?

Ницше: Лу, забирайся в повозку. А мы с Паулем впряжёмся в оглобли. Ты будешь нас погонять.

Лу (поднимает бровь): Вы хотите, чтобы я погоняла двух философов кнутом?

Ницше: хочу, чтобы эта фотография стала символом. Символом того, что мы готовы служить свободе. Даже если свобода держит кнут.

Лу смеётся, но в глазах её мелькает что-то серьёзное. Она забирается в повозку. Ницше собственноручно украшает кнут веточкой сирени – ироничный жест, смягчающий дерзость метафоры.

Фотограф: Небывалое дело! Мадам погоняет двух философов! Прошу улыбнуться!

Вспышка магния. Мгновение застывает.

Ницше (тихо, пока фотограф меняет пластинки): Лу, я должен сказать вам то, что сказал уже Паулю. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Лу медленно опускает кнут. Смотрит на него долго, потом переводит взгляд на Пауля, который стоит рядом с опущенными глазами.

Лу: Фридрих, я скажу вам то же, что сказала Паулю. Я не создана для брака. Не создана для того, чтобы принадлежать кому-то одному. Я могу быть вашим другом. Самым верным другом. Но не женой.

Ницше: а если я скажу, что без вас моя философия потеряет смысл?

Лу: тогда ваша философия была недостаточно сильной. Ницше, вы – гений. Вы напишете книги, которые переживут века. А я.. я

буду только тенью на вашей фотографии, если соглашусь стать вашей женой. Не забирайте у мира гения ради женщины.

Ницше молчит. В его глазах – боль, гнев и, кажется, восхищение.

Несколько дней спустя. Прогулка по римским холмам.

Лу и Ницше идут по тропинке среди кипарисов. Впереди – Пауль, который намеренно держится на расстоянии.

Ницше: Ты отказала мне. И Паулю. Ты вообще способна любить, Лу?

Лу (останавливаясь): а ты считаешь, что любовь – это только то, что заканчивается браком и постелью?

Ницше: А что же ещё?

Лу: Любовь – это когда позволяешь другому быть собой. Я люблю Пауля – поэтому я не выхожу за него замуж, не ломаю его жизнь бытом и обязательствами. Я начинаю любить тебя – поэтому я не хочу стать твоей женой и помешать тебе стать тем, кем ты должен стать.

Ницше (горько): Красивые слова.

Лу: это не слова. Это вся моя жизнь. С тех пор как умер мой отец и умерла моя кошка, я поняла одну вещь: всё, что мы любим, мы теряем. Но если мы превращаем любовь в клетку, мы теряем себя раньше, чем тех, кого любим.

Ницше смотрит на неё. Впервые в его взгляде нет страсти – только уважение.

Ницше: Ты будешь жить в моих книгах, Лу. Заратустра будет говорить твоими словами. Я обещаю тебе это.

Они расстанутся вскоре после этого разговора. Сестра Ницше, Элизабет, сделает всё, чтобы очернить Лу в глазах брата. Но семя уже посеяно. Через год выйдет первая часть «Так говорил Заратустра». И те, кто знал Лу, узнают её в каждой строке.

Берлин, пансион на тихой улице. Июнь 1886 года

Лу снимает небольшую комнату в пансионе недалеко от Берлинского университета. Ей двадцать пять лет. За плечами – римские годы, разрыв с Ницше, смерть Пауля Рё в горах (официально – несчастный случай, но все шепчутся о самоубийстве). Она пишет статьи, работает над книгой о Ницше и наслаждается свободой.

В том же пансионе живут турецкие офицеры, которым немецкий язык преподаёт сорокалетний профессор восточных языков – Фридрих Карл Андреас.

Он не похож на тех мужчин, что окружали её раньше. Невысокий, коренастый, с проникновым взглядом тёмно-карих глаз и густой бородой, которую он в задумчивости постоянно взлохмачивает. В нём чувствуется что-то восточное, древнее, неевропейское. И это притягивает Лу.

Комната Лу. Вечер. На столе горит свеча, разбросаны рукописи. Андреас сидит напротив. Они говорят уже несколько часов – о Персии, о суфизме, о переводе Хафиза, которым он занимается.

Андреас: Вы не представляете, Лу, как трудно передать по-немецки то, что персидский поэт вкладывает в одно слово. У нас – философия, у них – дыхание.

Лу (задумчиво): А мне кажется, я понимаю. В России тоже так. Слово «тоска» нельзя перевести ни на один язык. Оно есть только у нас.

Андреас: Вы тоскуете по России?

Лу: Я тоскую по свободе. А Россия… Россия во мне. Она никуда не уйдёт.

Андреас смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг говорит:

Андреас: Лу, я не могу больше играть в эти игры. Я не могу приходить к вам вечером, пить чай, говорить о поэзии и делать вид, что мне не нужно большего. Я люблю вас. Выходите за меня.

Лу вздыхает. Она уже слышала это столько раз – от Гийо, от Рё, от Ницше. Её ответ всегда один.

Лу: Фридрих, я уже говорила вам. Я не создана для брака. Я могу быть вашим другом. Самым верным другом. Но не женой.

Андреас (встаёт, голос его дрожит): Другом?! У меня есть друзья. Мне нужна женщина. Мне нужна ты. Вся. Целиком.

Лу (тоже встаёт, спокойно, но в глазах стальной блеск): целиком я не буду ничьей. Никогда. Если вам этого мало – уходите.

Андреас делает шаг к ней. Потом останавливается. Его взгляд падает на стол – там, среди бумаг, лежит перочинный нож, которым Лу разрезает страницы книг.

Он хватает нож.

Лу: что ты делаешь?

Но Андреас уже не слышит. Одним движением он вонзает нож себе в грудь.

Кровь мгновенно проступает на сюртуке. Он падает на колени, хрипит, но глаз не отводит – смотрит на неё в упор, с вызовом и мольбой одновременно.

Лу не кричит. Она замирает на мгновение, глядя на него. Потом делает шаг – не к нему, а к двери. Останавливается. Поворачивается.

В комнате тихо. Только свистящее дыхание раненого и капли крови, падающие на паркет.

Лу (медленно, словно пробуя слова на вкус): Какая чудовищная сила. Какая чудовищная слабость. Ты готов умереть, лишь бы я стала твоей вещью?

Андреас не отвечает. Он теряет сознание.

Лу стоит над ним минуту, другую. Потом распахивает дверь и спокойно говорит в коридор:

Лу: Позовите доктора. Герр Андреас поранился.

На следующее утро. Комната залита солнцем. Андреас лежит на кровати Лу – его перенесли сюда, потому что в его комнате не оказалось даже подушки. Он перевязан, бледен, но жив.

Лу сидит в кресле у окна. Перед ней – недопитый кофе. Она смотрит на него, и в её взгляде нет ни жалости, ни страха. Только усталость и странное любопытство.

Андреас (хрипло): Ты… ты осталась.

Лу: Я никуда не уходила. Я просто ждала доктора.

Андреас: Ты выйдешь за меня?

Лу молчит долго. Потом говорит тихо, но каждое слово падает, как камень: Хорошо. Я выйду за тебя замуж. Но запомни это, Фридрих. Запомни и передай своим детям, если они у тебя будут. Брак останется белым. Мы никогда не будем принадлежать друг другу физически. Ни сегодня. Ни через год. Ни через сорок лет, если мы столько протянем. Это цена за твою жизнь. Плати её ежедневно.

Андреас закрывает глаза. По щеке его течёт слеза – то ли от боли, то ли от облегчения.

Андреас: Я согласен. На всё.

Лу: Я знаю. Потому что ты не представляешь, на что соглашаешься.

Они поженятся в 1887 году. И проживут вместе 43 года – до самой его смерти в 1930-м. И всё это время условие Лу будет соблюдено. Биографы, изучавшие её дневники, подтвердят: физической близости между ними действительно никогда не было.

Но жизнь возьмёт своё иначе.

Берлин, 1892 год. Прошло пять лет

Лу тридцать один год. Она уже известная писательница – её статьи печатают лучшие журналы Европы. Она вращается в интеллектуальных кругах, дружит с философами, естествоиспытателями, писателями.

В этом кругу появляется Георг Ледебур – один из основателей Независимой социал-демократической партии Германии, марксист, будущий член рейхстага. Он резок, остроумен, самоуверен. И он первым за много лет смотрит на Лу не как на «недоступную русскую загадку», а как на женщину.

Литературный салон в Берлине. Шум, споры, сигарный дым. Лу стоит у окна с бокалом вина. Ледебур подходит, нагловато улыбаясь.

Ледебур: Лу Саломе? Читал вашу статью о Ницше. Знаете, я думал, вы – мужчина. Седой профессор с трубкой.

Лу (приподнимая бровь): Разочарованы?

Ледебур: Ошеломлён. Вы пишете, как мужчина. А выглядите…

Лу: как кто?

Ледебур (в упор): как женщина, которая ничего о себе не знает.

Лу вспыхивает.

Лу: это ещё что значит?

Ледебур: то и значит. Вы строите из себя философа, прячетесь за умные книги, говорите о свободе… А сами – девочка, которая боится собственного тела.

Лу (холодно): Вы переходите границы, герр Ледебур.

Ледебур: Я их не замечаю. И вам советую. (Он делает шаг ближе.) Вы не женщина, Лу. Вы ещё девушка. И давно пора – это исправить.

Он берёт её за подбородок и целует. Лу замирает на мгновение – а потом отвечает.

Несколько недель спустя. Квартира Ледебура.

Лу лежит на смятой постели, глядя в потолок. Ледебур сидит рядом, курит.

Ледебур: ну что, философ? Поняла теперь, о чём писала свои книжки?

Лу (задумчиво): Я поняла, что двадцать лет ошибалась. Я думала, что тело – это клетка. А оно… оно просто дверь. Которую я боялась открыть.

Ледебур: и как теперь?

Лу (поворачивается к нему, улыбается – впервые по-настоящему тепло): Я жива. Впервые за всю жизнь – жива.

Но счастье длится недолго. Ледебур начинает требовать большего.

Та же квартира. Вечер. Ледебур мрачен.

Ледебур: Лу, я хочу, чтобы ты развелась с Андреасом. Мы поженимся.

Лу (удивлённо): женимся? Георг, ты же знаешь – я не создана для брака.