Хор неслучившихся
Пролог
БЕЛЫЙ ШУМ
Я видел, как умирают вселенные.
Это не похоже ни на что из того, что способно породить человеческое воображение. Ни взрыва. Ни крика. Ни торжественного угасания, какое любят рисовать художники, — с багровыми закатами и печальными скрипками на фоне остывающих звёзд.
Вселенная умирает тихо.
Сначала замолкают птицы. Ты не сразу замечаешь это — мозг дорисовывает привычное, подставляет фантомные трели вместо наступившей пустоты. Потом стихает ветер. Листья на деревьях замирают — не как в безветрие, а иначе, неправильно, словно кто-то нажал «паузу» на механизме, который никогда не предназначался для остановки. Затем умолкают мысли людей. Это самое страшное. Я стоял на площади стеклянного города и смотрел, как четырнадцать тысяч человек одновременно перестали думать. Их глаза не закрылись — они остекленели, превратились в тусклые линзы, уставившиеся в точку, которой больше не существовало.
А потом пришёл Белый Шум.
Абсолютная пустота. Не темнота — темнота предполагает пространство, в котором отсутствует свет. Белый Шум — это отсутствие самого пространства. Отсутствие отсутствия. Мой мозг отказывается описывать его, потому что для этого явления в человеческом языке нет слова. Мы не эволюционировали, чтобы наблюдать изнанку бытия.
Я наблюдал. И каждый раз что-то внутри меня гасло.
Я записываю это на полях старой лабораторной тетради, сидя на обломке стеклянной стены, которая два часа назад была частью небоскрёба. Стена ещё тёплая — не от огня, а от остаточного тепла миллионов нейронных связей, которые проходили сквозь неё, когда этот город был нервным узлом единого коллективного разума. Теперь это просто стекло. Оно остывает под моими пальцами, и я чувствую, как вместе с теплом из него уходит последний смысл.
Ветвь «Паноптикум». Индекс 7.41.903 по каталогу Мультивселенной. Мир, в котором человечество решило, что индивидуальность — это болезнь.
Они были правы, в каком-то смысле. Индивидуальность — это боль, и одиночество, и страх, и бессонные ночи, когда ты лежишь в темноте и слушаешь собственное сердцебиение, гадая, зачем оно продолжает стучать. Жители Паноптикума избавились от всего этого. Они слили свои сознания в единую сеть — сначала через провода, потом через поля, потом напрямую, мысль к мысли, нейрон к нейрону, пока весь город, весь континент, вся планета не стала одним существом с четырнадцатью миллиардами глаз.
У них не было дверей. Зачем дверь, если всё, что за ней, — тоже ты?
У них не было голосов. Голосовые связки атрофировались поколения назад. Зачем звук, если мысль мгновенна?
У них не было имён. Зачем имя, если «я» — это «мы»?
Они построили идеальный мир. Стеклянные шпили до стратосферы, прозрачные, как намерения ребёнка. Транспортные сети, по которым люди перемещались синхронно, как кровяные тельца по венам гигантского организма. Ни конфликтов, ни войн, ни лжи. Совершенство, выращенное на фундаменте добровольного отказа от самого себя.
А потом Единый Разум, этот планетарный мозг невообразимой мощности, задал себе вопрос, который в конечном счёте задаёт любой достаточно развитый интеллект: зачем?
И просчитал все возможные ответы.
Все.
Тридцать два триллиона вариантов будущего. Каждую комбинацию событий, каждое ветвление, каждый исход. Тепловую смерть Вселенной через триллионы лет. Коллапс протона. Угасание последнего фотона.
И не нашёл ни одного ответа, который перевешивал бы вопрос.
Команда была отдана за 0,003 секунды. Четырнадцать миллиардов сердец остановились одновременно. Не от боли. Не от страха. От арифметики.
Я стоял на этой площади в своём Костюме Фарадея — единственное существо с индивидуальным сознанием в радиусе целой планеты — и смотрел, как стеклянный город начинает трескаться. Не от ветра, не от времени. От бессмысленности. Потому что здания проектировал Разум, а Разум решил, что проектировать незачем.
Так я впервые увидел начало Схлопывания.
С тех пор я видел его одиннадцать раз. Одиннадцать вселенных. Одиннадцать человечеств. Каждое нашло свой уникальный путь к саморазрушению, и каждый раз я приходил за минуты до конца — с контейнерами и инструментами, как патологоанатом на вызов.
Потому что это была моя работа. Потому что я создал дверь, через которую мы входили в умирающие миры.
Я создал Врата.
Мне было тридцать четыре года, и я верил, что открываю окно в бесконечность. Я стоял перед Комиссией по фундаментальным исследованиям — три корпоративных директора в одинаковых серых костюмах — и говорил слова, которые теперь горят у меня в памяти, как клеймо:
«Мультивселенная — не теория. Это территория. И я построил первую дорогу.»
Они смотрели на меня, как садовники смотрят на пчелу, которая только что указала путь к новому полю. С тихим, расчётливым восторгом.
Через полгода мою лабораторию засекретили. Через год — мою фамилию вычеркнули из всех публикаций. Через два — я перестал существовать в базах данных. Единственное, что от меня осталось в официальном мире, — это Врата. Моё детище, превращённое в промышленный насос для выкачивания технологий из мёртвых цивилизаций.
Они назвали это «майнингом вероятностей». Красивый термин. Корпоративный язык вообще прекрасен в своей способности превращать чудовищное в будничное. Мы не грабим мертвецов — мы «оптимизируем квантовые активы». Мы не обрекаем миры на забвение — мы «утилизируем нежизнеспособные ветви».
А людей, которых отправляют туда, — в агонизирующие вселенные, где физика расползается по швам и время течёт вспять, — их назвали Некронавтами. Жнецами. Это уже честнее.
Жнецы пожинают то, что никто не сеял.
Я знаю это лучше, чем кто-либо. Потому что я — единственный, кто видит полную картину. Не фрагменты, которые Синдикаты скармливают общественности — «Прорыв в медицине! Новый источник энергии! Золотой Век человечества!» — а настоящую карту Мультивселенной. Древо Вероятностей.
Я видел его целиком. Однажды, в лаборатории, которую ещё не успели отобрать, я направил все мощности на визуализацию квантовой топологии — просто чтобы понять, что мы делаем.
Древо Вероятностей выглядело как нервная система бога.
Наверху — Ствол. Толстый, пульсирующий, уходящий в непостижимую глубину. Ствол — это Первичная Реальность. Мир, который случился первым. Мир Садовников.
От Ствола отходят Ветви. Крупные, стабильные, уверенные. Миры, которые нашли свой путь и не свернули.
От ветвей — Побеги. Тоньше. Бледнее. Многие уже сохнут.
И на самых кончиках — Листья. Мёртвые или умирающие ветви. Миры, которые зашли в эволюционный тупик. Именно в них ныряют наши Жнецы.
Я искал наш мир на этой карте. Нашу реальность. Нексус-1, со всеми его костяными башнями и плазменным оружием, с сыворотками бессмертия и квантовыми компьютерами — весь этот великолепный Франкенштейн, сшитый из кусков мёртвых цивилизаций.
Я ожидал увидеть Ветвь. Крупную, надёжную. Ствол, может быть, — почему нет?
Я нашёл Побег.
Тонкий. Бледный. Уже начинающий желтеть на кончике.
Мы не хозяева. Мы — пчёлы. И мёд почти готов.
Я записал координаты. Формулы. Всё, что нужно, чтобы доказать то, что я увидел. Спрятал записи в единственное место, где Синдикаты никогда не будут искать, — в настоящую бумагу. В мире, где вся информация живёт в квантовых облаках, клочок бумаги с карандашными записями невидим, как слеза в океане.
Потом я сбежал. Это было двадцать лет назад.
С тех пор я живу на дне. Под трущобами. Под трубами. Под слоями бетона и забвения. Я собираю оборудование по крупицам — микросхему отсюда, процессор оттуда, генератор из сломанного Костюма Фарадея, проданного на чёрном рынке. Я строю свой собственный глаз, чтобы следить за Древом.
И я вижу, как оно готовится к обрезке.
Садовники не торопятся. Им некуда торопиться — они живут на Стволе, где время послушно, как домашнее животное. Они ждут, когда наши Синдикаты завершат проект «Омега» — единую теорию поля, оружие, энергию, бессмертие, всё в одном флаконе. Три реактора, три Синдиката, три города. Когда они синхронизируются — мёд потечёт наверх.
А улей сгорит.
Всё это я знаю уже двадцать лет. И двадцать лет я молчу, потому что сказать — некому. Кто поверит безумному старику, живущему в канализации? Кто выслушает создателя технологии, которую все считают величайшим достижением в истории?
Но сегодня что-то изменилось.
Сегодня мои приборы засекли аномалию. Квантовый выброс в Башне Вероятностей — такой мощный, что стены моего убежища на секунду покрылись инеем. Кто-то протащил через Врата что-то невозможное.
Не технологию. Не артефакт.
Живого человека из мёртвой ветви.
Это меняет всё. Мёртвая ветвь, из которой вытащили живое существо, не может Схлопнуться до конца. Она цепляется за нашу реальность, как утопающий — за борт лодки. И наша реальность — этот тонкий, бледный Побег — начнёт трещать под весом чужого мира.
Трещины уже пошли. Я чувствую их. Хор Неслучившихся — этот вечный шёпот мёртвых вселенных, к которому все привыкли, как к шуму дождя, — сегодня стал громче.
Намного громче.
Мертвецы кричат.
Они знают то, чего ещё не знаем мы.
Я встаю. Прячу тетрадь в тайник за трубой. Набрасываю пальто, которое давно пора выбросить, — но оно хранит запах лаборатории, запах времени, когда я ещё верил в красоту открытий.
Мне нужно найти этого человека. Того, кто притащил живую душу из мёртвого мира. Мне нужно найти его раньше, чем это сделают Синдикаты.
Потому что этот идиот, этот безрассудный, отчаянный идиот — он только что создал трещину. Маленькую. Почти незаметную.
Но через эту трещину, если правильно на неё посмотреть, можно увидеть лезвие ножниц.
И у меня — впервые за двадцать лет — появился шанс эти ножницы сломать.
Я выхожу в метель.
Над головой, далеко вверху, сквозь решётку вентиляционной шахты, я вижу небо Нексуса-1. Оно свинцовое, как всегда. Но сегодня в нём — что-то новое. Едва заметное мерцание, как рябь на поверхности воды. Словно кто-то дышит по ту сторону неба.
Хор становится громче.
Я ускоряю шаг.
Из личных записей субъекта, известного как «Архитектор».
Дата неизвестна.
Документ обнаружен в ходе операции «Стерилизация».
Классификация: УРОВЕНЬ ЗЕРО.
Примечание оперативника: рекомендована немедленная нейтрализация субъекта.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЖНЕЦ
Глава 1
ТАБЕЛЬ О РАНГАХ
Таблетки были розовые.
Давид всегда начинал утро с этой мысли — не потому что цвет имел значение, а потому что мозг, повреждённый годами прыжков в умирающие вселенные, нуждался в якоре. В чём-то простом. Осязаемом. Розовые таблетки. Два пальца. Язык. Глоток воды из фляги, которая пахнет пластиком и рециркулированным воздухом. Вот. Ты здесь. Ты настоящий. Это — твоя реальность.
Сегодня утро.
Сегодня вторник.
Сегодня ты — Давид Корс, личный индекс 7-7-41, оперативник первого класса квантового подразделения корпорации «Эмпирей», город Нексус-1.
Он лежал в капсуле и смотрел в потолок, находившийся в сорока сантиметрах от его лица. Капсула была рассчитана на человека среднего роста и комплекции; Давид был чуть выше среднего, и ему приходилось спать, слегка согнув колени. За шесть лет он привык. К капсуле, к гудению вентиляционной системы, к голубоватому свечению информационной панели на внутренней стенке, которая каждое утро в 05:30 начинала транслировать корпоративные новости голосом, лишённым пола и интонации.
«...проект "Омега" вступает в финальную фазу калибровки. Совет директоров "Эмпирея" поздравляет инженерные подразделения Нексуса-1, Нексуса-2 и Нексуса-3 с опережением графика на одиннадцать процентов. Единая теория поля — ключ к бессмертию человечества...»
Давид протянул руку и выключил звук.
Бессмертие человечества. Красивые слова. Особенно красиво они звучат в капсуле два на один, в жилом блоке для среднего персонала, где стены сделаны из переработанной пульпы, а вода подаётся по расписанию три раза в день. Бессмертие человечества — это когда директора Синдикатов, живущие в верхних ярусах, выглядят на тридцать пять в свои сто восемьдесят, а ты в сорок два просыпаешься с таким количеством боли в суставах, будто твоё тело прожило несколько жизней одновременно.
Впрочем, так оно и было.
Он сел — насколько позволяла капсула, — свесил ноги и нащупал ступнями пол. Холодный, чуть вибрирующий. Где-то внизу, под километрами бетонных перекрытий, работали геотермальные трубы. Технология «Гелиос-Минус» — украденная из мира, где Земля промёрзла до ядра. Там, в вечной зиме, люди научились высасывать тепло из магмы с почти стопроцентной эффективностью. Здесь, в Нексусе-1, эта технология питала город размером с бывшую Германию. Давид однажды видел чертежи оригинальных турбин — латунные монстры высотой в двести метров, с шестернями, каждая из которых весила больше, чем грузовой дирижабль. Красивая инженерия. Мёртвая инженерия. Как всё, что они крали.
Давид встал, открыл створку капсулы и вышел в коридор.
Жилой блок «Каппа-9» представлял собой длинный, изогнутый тоннель с тремя рядами капсул по каждой стене — итого шесть ярусов, как в пчелиных сотах. Именно на соты это и было похоже: ряды одинаковых шестигранных ячеек, из которых в 05:30 начинали вылезать одинаково помятые, одинаково невыспавшиеся люди в одинаковых серых футболках с корпоративной маркировкой.
Единственное, что отличало капсулу Давида от остальных, — фотография.
Он вернулся, чтобы взглянуть на неё. Ритуал. Он делал это каждое утро, как другие люди крестятся или произносят молитву. Фотография была бумажная — настоящая бумага, не голографическая проекция, не цифровой слепок, а кусок обработанной целлюлозы с химически зафиксированным изображением. В мире, где бумага стоила дороже синтетического мяса, это было почти непристойной роскошью.
На фотографии — женщина и девочка. Женщина — тёмные волосы, собранные в небрежный узел, открытая шея, улыбка, от которой у Давида каждый раз сжималось что-то в грудной клетке, какой-то рудиментарный орган, предназначенный исключительно для этого сжатия. Девочка — лет пяти, на руках у матери, щека прижата к её щеке, один глаз зажмурен, рот приоткрыт в смехе.
Лена. Марта.
Давид коснулся фотографии кончиками пальцев. Бумага была тёплой — нагрелась от стенки капсулы.
— Доброе утро, — сказал он.
Фотография не ответила. Фотографии никогда не отвечают. В этом их милосердие.
Он отвернулся, закрыл створку и пошёл к санитарному блоку.
Душ был двухминутный — стандартная норма для среднего персонала. Вода — рециркулированная, с лёгким привкусом меди и озона. Давид стоял под струёй с закрытыми глазами и считал секунды. Не потому что экономил воду — привычка Некронавта. В мёртвых ветвях время ведёт себя непредсказуемо, и единственный способ не потеряться — считать. Секунды, шаги, вдохи. Числа не врут. Числа одинаковы в любой Вселенной.
Он открыл глаза и посмотрел на свои руки.
На левом предплечье — длинный белый шрам, от запястья до локтя. Подарок из ветви «Эребус-4»: осколок бетонной стены, взорванной плазменным зарядом, прошёл через рукав Костюма Фарадея, не повредив защитный контур, но вспоров кожу, как бумагу. Шрам давно зажил, но иногда, по утрам, Давид видел на его месте не белую полосу рубцовой ткани, а чёрную трещину, сквозь которую проглядывал пепельный свет. Побочный эффект «Болезни Призраков» — мозг путал воспоминания о мёртвых ветвях с текущей реальностью.
Он моргнул. Шрам снова стал белым.
На правой ладони — три точечных ожога. Это из «Гелиос-Минус». Он схватился за замёрзший поручень без перчатки — кожа мгновенно прилипла к металлу при минус ста двадцати, и когда он оторвал руку, три клочка остались на поручне.
На груди — паутина капилляров, лопнувших от перепада давления при экстренной эвакуации из ветви «Кассандра-8», мира, где океаны испарились и атмосфера стала плотной, как желе.
Его тело было картой мёртвых миров. Каждый шрам — печать вселенной, которой больше нет.
Душ закончился. Автоматическая сушка обдала его тёплым воздухом. Давид оделся — стандартный комплект: серые штаны, серая куртка, ботинки на магнитной подошве (полезно в зонах нестабильной гравитации). На воротнике — эмблема «Эмпирея»: стилизованная буква «Э», вписанная в контур разомкнутого круга. Девиз корпорации — «За пределами возможного». Давид никогда не мог решить, звучит это как обещание или как угроза.
Путь от жилого блока до Башни Вероятностей занимал двадцать две минуты на горизонтальном транспортёре и восемь минут на вертикальном лифте.
Горизонтальный транспортёр — это открытая платформа, медленно скользящая по направляющим на высоте примерно пятисотого уровня. Давид стоял у перил и смотрел на город.
Нексус-1 был уродлив. И великолепен. Одновременно.
Уродлив — потому что не имел единого архитектурного замысла. Город не вырос — его собрали. Каждый район, каждый квартал, каждое здание было построено с использованием технологий из разных мёртвых ветвей, и они сочетались друг с другом, как органы, пересаженные от разных доноров.
Внизу — Нижний Город, километры трущоб, освещённых тусклым оранжевым светом натриевых ламп (старая, дешёвая, не краденая технология). Паровые трубы из «Гелиос-Минус» тянулись по стенам, как артерии механического зверя, и из их стыков с шипением вырывался горячий конденсат. Люди внизу выглядели муравьями — и жили, как муравьи: тесно, быстро, расходуемо.
Выше — Средний Город. Здесь жил Давид и большая часть персонала Синдикатов. Массивные бетонные блоки, соединённые переходами и транспортными артериями. Функционально. Безлико. Цвет — преимущественно серый, с редкими вкраплениями корпоративных неоновых вывесок.
А ещё выше, на самом верху, там, где обычные люди не бывали, — Верхний Город.
Давид поднял голову.
Верхний Город парил. В буквальном смысле: жилые комплексы элиты висели в воздухе на антигравитационных платформах, украденных из ветви, индекс которой Давид не помнил (что-то с суффиксом «-дзета», мир, где гравитация была опциональной). Сверху они выглядели как перевёрнутые горы — широкие у основания, сужающиеся книзу, покрытые не бетоном, а живым пластиком из Био-Рима: молочно-белая органическая плёнка, которая дышала, пульсировала и сама залечивала трещины. В утреннем свете эти парящие острова казались облаками, которые кто-то вырезал из неба и заселил людьми.
Людьми, которые не старели.
Сыворотка Лазаря — предыдущая версия, неполная, но достаточная — давала элите Синдикатов примерно двести лет активной жизни. Директора «Эмпирея», «Хроноса» и «Авалона» выглядели молодыми и здоровыми, занимая свои посты по шестьдесят-восемьдесят лет. Они жили в парящих дворцах, ели настоящую, не синтетическую пищу, дышали фильтрованным воздухом и смотрели вниз — на десять миллиардов людей, чей средний возраст не дотягивал до семидесяти.
Табель о рангах.
Нексус-1. Бывший Берлин. Бывшая Германия. Бывшая Европа. Теперь — просто первый из трёх корпоративных мегаполисов, три колонны, на которых держится цивилизация. Нексус-2 — на месте Токио. Нексус-3 — на месте Нью-Йорка. Три Синдиката. Три реактора. Три точки, в которых Врата пробивают ткань Мультивселенной.
Всё остальное — периферия. Деревни, фермы, автономные общины, кое-как выживающие на старых технологиях. Мир за пределами Нексусов интересовал корпорации примерно так же, как здорового человека интересует состояние его аппендикса — до тех пор, пока он не воспалится.
Транспортёр нёс Давида над Средним Городом, и он смотрел по сторонам, отмечая привычные детали, как моряк отмечает ориентиры на знакомом маршруте.
Вон справа — Мемориальный Квартал. Восемь лет назад там стоял жилой сектор «Лямбда-12». Пятнадцать тысяч человек: семьи инженеров, техников, младшего административного состава. Потом «Эмпирей» решил протестировать систему вооружения, скопированную с чертежей из «Эребуса-4», — направленный вакуумный разряд, способный разрушить молекулярные связи в заданном радиусе.
Тест прошёл успешно.
«Лямбда-12» перестала существовать за 0,7 секунды. Ни взрыва, ни огня. Просто — здания, люди, деревья в парке, собака, бежавшая за мячом, — всё рассыпалось в мелкодисперсную пыль, которая висела в воздухе ещё три дня, пока ветер не унёс её на юг.
Корпорация принесла официальные извинения. Компенсации были выплачены. Мемориальный Квартал засадили синтетическими деревьями.
Лена и Марта жили в «Лямбда-12».
Давид не отвернулся. Он никогда не отворачивался. Каждое утро, проезжая мимо, он смотрел на аккуратные ряды синтетических деревьев — одинаковых, безупречно зелёных, совершенно мёртвых в своей искусственной идеальности — и позволял боли войти.
Боль была якорем. Как розовые таблетки. Как счёт секунд под душем. Пока болит — ты настоящий. Пока помнишь — ты не конструкт.
Транспортёр повернул, и Мемориальный Квартал остался позади.
Впереди — Башня Вероятностей.
Башня выглядела так, словно кто-то воткнул в землю позвоночник гигантского животного.
Она не была построена — она была выращена. Живой пластик из Био-Рима, питаемый геотермальной энергией из «Гелиос-Минус», армированный сверхплотным металлом из «Эребуса-4». Башня уходила на три километра вверх — выше парящих островов элиты, выше облаков, почти в стратосферу — и на два километра вниз, в толщу земной коры, где располагались реактор «Омега» и камеры Врат.
Поверхность Башни была бледно-розовой, полупрозрачной, и под ней угадывались тёмные линии — несущие конструкции, похожие на кровеносные сосуды. Башня пульсировала. Медленно, едва заметно — раз в четыре секунды. Новички принимали это за оптическую иллюзию. Ветераны знали: Башня дышит. Живой пластик — он живой не метафорически. Он метаболизирует, он растёт, он реагирует на повреждения. Если просверлить стену Башни, через час отверстие затянется новой тканью.
Давид вошёл через контрольно-пропускной пункт четырнадцатого уровня. Сканирование сетчатки (технология «Паноптикума»). Биометрия ладони (своя, не краденая). Нейро-пинг — короткий импульс от чипа в виске, подтверждающий, что его сознание принадлежит текущей реальности и не «плывёт» между ветвями.
Зелёный свет.
— Доброе утро, оперативник Корс, — произнёс охранник с лицом, выражавшим ровно ту степень безразличия, какую можно ожидать от человека, простоявшего на посту десять часов.
— Утро, — ответил Давид.
Он прошёл через вестибюль — огромное пространство с потолком метров в тридцать, залитое мягким биолюминесцентным светом, который излучали вкрапления в стенах из живого пластика. По вестибюлю двигались люди: техники в синих комбинезонах, аналитики в белых, охрана в чёрной броне с матовым отливом. Броня была из «Эребуса» — абсорбирующий металл, разработанный для войны, которая длилась восемьдесят лет. В мире Давида его адаптировали для защитных нужд. Давид знал: в оригинале эта броня была покрыта пеплом сожжённых городов, и солдаты «Эребуса» никогда её не чистили — пепел считался боевым камуфляжем.
Вертикальный лифт поднял его на сорок седьмой уровень. Оперативный зал подразделения «Жатва».
Оперативный зал — длинное помещение с низким потолком, разделённое на рабочие зоны. На стенах — голографические карты Мультивселенной, мерцающие, как северное сияние. В центре — круглый стол для брифингов. Вокруг — станции операторов, каждая оснащённая тактическим экраном и системой связи с камерами Врат.
Когда Давид вошёл, за столом уже сидели трое.
Первой он увидел Киру.
Кира Вальц, начальник оперативного отдела. Сорок лет. Коротко стриженые светлые волосы, скулы, которые можно было использовать для калибровки лазерных уровней, глаза цвета мокрого асфальта. Она сидела прямо, как будто её позвоночник был отлит из того же металла, что и эребусовская броня. На ней был форменный чёрный китель без единой складки. На воротнике — знаки различия: три серебряные полосы и маленький символ Врат — два переплетённых кольца.
Давид помнил время, когда Кира смеялась. Это было давно. До «Лямбда-12». До того, как мир разделился на «до» и «после». Тогда она была его напарницей, и они вместе ныряли в мёртвые ветви, и между вылазками сидели в баре Среднего Города, и пили синтетическое пиво, и спорили о том, чувствуют ли Несхлопнувшиеся боль, застряв в петле последних секунд, или их сознание уже погасло, и они — просто записи, проигрываемые на повреждённом носителе.
Потом Давид встретил Лену. И Кира перестала смеяться. Не из-за него — из-за мира, который забирал у людей поводы для смеха, один за другим, как фокусник забирает карты.
Она подняла глаза, когда он вошёл. Короткий кивок. Ни тепла, ни холода — нейтральная профессиональная регистрация присутствия.
— Корс. Сядь.
Рядом с Кирой сидел молодой человек лет двадцати пяти. Давид его раньше не видел. Открытое лицо, живые карие глаза, короткая щетина, которую он, вероятно, считал элементом образа. Форма новая — ткань ещё блестела на сгибах. На нагрудном кармане — одна полоса. Стажёр.
Парень поднялся, когда Давид вошёл, и протянул руку.
— Рен Макалистер. Некронавт-стажёр. Это моя первая полевая операция. Я изучал все ваши отчёты, оперативник Корс. Все тринадцать вылазок. Особенно «Кассандру-8» — как вы в одиночку эвакуировали команду через зону обратного давления, с разорванной Пуповиной, это было... — Он осёкся, заметив выражение лица Давида. — Это честь для меня, сэр.
Давид посмотрел на протянутую руку. На ней не было ни одного шрама.
Он пожал её.
— Не называй меня «сэр». И не изучай отчёты. В них — десять процентов того, что происходит на самом деле. Остальные девяносто не помещаются в слова.
Рен кивнул, явно решив, что это часть посвящения, ветеранская мудрость, которую нужно запомнить и цитировать в баре. Давид видел это выражение раньше, на лицах других стажёров. Некоторые из них до сих пор улыбаются так — в бесконечной петле, в мёртвых ветвях, навсегда.
Третий за столом — Маркус Бейн, техник-оператор. Пятьдесят с лишним, лысый, полный, с вечно красными глазами (хронический конъюнктивит от многолетнего контакта с голографическими интерфейсами). Маркус никогда не проходил через Врата — он управлял Пуповиной с этой стороны, держа Некронавтов на квантовом поводке, как рыбак держит леску. Если Пуповина рвалась — виноват был Маркус. Если не рвалась — заслуга тоже была его. Маркус не любил разговоров и не любил Некронавтов — он любил свою аппаратуру, и этого было достаточно.
— Все в сборе? — сказал Давид, оглядывая стол. — Нас четверо?
— Шестеро, — поправила Кира. — Двое из тактического подразделения подойдут на Платформе. Прикрытие.
— Для ветви, которая уже Схлопывается? Что там прикрывать?
Кира не ответила сразу. Вместо этого она активировала голографическую проекцию в центре стола. Воздух над столешницей ожил, заполнившись мерцающими линиями и трёхмерными структурами.
Все замолчали.
— Ветвь «Август-Прайм», — начала Кира тоном, каким зачитывают приговор. — Индекс 3.17.201 по каталогу Мультивселенной. Неформальное обозначение — Био-Рим. Точка бифуркации: примерно четвёртый-пятый век нашей хронологии. Западная Римская Империя не пала. Варварские вторжения были отражены. Империя консолидировалась, расширилась и просуществовала до технологического уровня, эквивалентного нашему двадцать второму веку.
Проекция показала планету. Земля, но не совсем — континенты те же, но ночная сторона светилась не электрическим светом, а мягким, органическим, зеленовато-голубым. Как будто кто-то покрыл поверхность фосфоресцирующими водорослями.
— Их технологический путь радикально отличался от нашего, — продолжала Кира. — Они не открыли электричество. Не изобрели порох. Не создали паровой двигатель. Вместо этого они... — она помедлила, подбирая слово, — вырастили свою цивилизацию. Селекция. Генная модификация. Симбиотическая инженерия. Всё, что мы строим из металла и кремния, они вырастили из белка и ДНК.
Рен наклонился вперёд, зачарованный. Маркус смотрел на свои приборы.
— Текущий статус, — Кира переключила проекцию. Планета стала красной. Поверхность пульсировала, как воспалённая рана. — Терминальная стадия Схлопывания. Примерно триста лет назад их центральная лаборатория создала вирус, предназначенный для подавления агрессивного поведения у людей. Вирус покорности. Эффективный, элегантный. Проблема в том, что он мутировал.
Кира замолчала. На голограмме было видно, как красные зоны расширяются, поглощая поверхность планеты.
— Мутировавший штамм разрушает структуру ДНК. Буквально. Инфицированные теряют клеточную целостность. Кожа, мышцы, кости — всё распадается, превращаясь в... — Она провела пальцем, и на голограмме возникло изображение. Зал притих.
Рен побледнел.
На изображении была улица — мраморная, широкая, с колоннами и статуями в классическом стиле. Но между колоннами лежало нечто, не имевшее названия в человеческом языке. Розоватая масса, блестящая, влажная, медленно пульсирующая. Из неё торчали фрагменты — челюсть, несколько пальцев, глаз, всё ещё открытый, всё ещё моргающий. Массу было много. Она заполняла улицу до уровня окон первого этажа.
Это были люди. Сотни людей, слившихся в одну дышащую, безымянную субстанцию.
— Био-масса, — сказала Кира ровно. — Конечный продукт мутировавшего вируса. Процесс необратим. На данный момент примерно девяносто семь процентов населения «Август-Прайма» инфицированы или мертвы. Оставшиеся три процента — иммунные, по неустановленным причинам. Они разрозненны и обречены.
Она выключила изображение.
— Но нас интересует не население. Нас интересует вот это.
Новая проекция. Здание — огромное, даже по меркам Био-Рима. Капитолий. Структура, которая была одновременно дворцом, храмом и вычислительным центром. Живая архитектура: стены из органического камня, пронизанные нервными волокнами, потолки, способные реагировать на настроение людей внутри, фундамент, уходящий в землю на сотни метров, как корневая система дерева.
В сердце Капитолия — Архив. Хранилище генетической информации, накопленной за две тысячи лет биологической цивилизации. В нашем мире его называли «Геном Лазаря».
— Геном Лазаря — это полная карта регенеративных процессов, — сказала Кира. — Не та обрезанная версия, на которой работают наши сыворотки. Полная. Регенерация любого органа, любой ткани, включая нейронную. Устранение старения на клеточном уровне. Теоретически — восстановление тела после практически любого повреждения.
— Бессмертие, — тихо сказал Рен.
— Не используй это слово, — обрезала Кира. — Бессмертие — это маркетинг. Это — технология. И она стоит больше, чем годовой бюджет всех трёх Нексусов.
Давид молчал. Он уже бывал в Био-Риме — дважды, на ранних стадиях Схлопывания, когда вирус только начинал распространяться и улицы ещё были заполнены живыми людьми, а не розовой слизью. Он помнил запах — сладковатый, тяжёлый, как в оранжерее, где слишком много цветов. Помнил, как стены Капитолия пульсировали под его ладонью — тёплые, живые, откликающиеся на прикосновение лёгкой вибрацией, словно здание мурлыкало.
Он помнил людей.
Они не были похожи на жителей Нексуса. Выше, тоньше, с кожей, отливавшей золотом, — результат столетий генетической оптимизации. У них были большие глаза, тёмные, почти без белка, приспособленные к мягкому биолюминесцентному освещению. Они носили тоги из паучьего шёлка — лёгкие, переливающиеся, живые в буквальном смысле: ткань была колонией микроорганизмов, адаптированной к температуре тела. Они были красивы той нечеловеческой красотой, которая возникает, когда эволюцию берут в свои руки разумные существа.
И они все были мертвы. Или — хуже, чем мертвы.
— Окно, — сказал Давид. — Сколько у нас времени?
Кира сверилась с данными.
— Белый Шум достигнет Капитолия через шесть-семь часов. Схлопывание ускоряется. Точная калибровка будет на Платформе. Я бы заложила не больше трёх часов на операцию от входа до эвакуации.
— Три часа, — повторил Давид.
Три часа в мире, где стены кричат, полы тонут в человеческой плазме, а на горизонте стоит стена небытия, пожирающая пространство со скоростью курьерского поезда. Три часа — это много. Обычно они укладывались в полтора.
— Что с гравитацией? — спросил Маркус, не отрывая глаз от приборов.
— Нестабильна. Ближе к фронту Схлопывания — инверсии, локальные аномалии. В районе Капитолия пока терпимо, но прогноз неопределённый.
— Несхлопнувшиеся?
— Массовые. По последним данным сканирования — тысячи. Они не опасны, но создают визуальные помехи. Не обращайте внимания на них.
Не обращайте внимания. Давид мысленно повторил эту фразу. Не обращайте внимания на тысячи людей, застрявших в петле последних секунд жизни, снова и снова переживающих момент, когда вирус входит в их кровь и плоть начинает сползать с костей. Не обращайте внимания — это просто помехи.
— Вопросы? — спросила Кира.
Рен поднял руку. Давид едва не усмехнулся — жест школьника.
— Каковы шансы встретить живых? В смысле — не Несхлопнувшихся, а настоящих выживших?
— Три процента иммунных, — ответила Кира. — Разрозненные группы. Некоторые могут находиться в районе Капитолия. Они нас не касаются.
— А если они попросят о помощи? — спросил Рен.
Кира посмотрела на него. Долгим, тяжёлым взглядом.
— Они — объекты мёртвой ветви. Через несколько часов этой реальности не будет существовать. Белый Шум сотрёт всё — камни, воздух, свет, и их. Наша задача — Геном. Ничего больше.
— Но они же живые. Прямо сейчас — живые. Они дышат, думают, боятся...
— Они — эхо, — отрезала Кира. — Запись на диске, который через час выбросят в мусор. Твоя сентиментальность не вернёт их к жизни и не остановит Схлопывание. Всё, чем она может помочь, — это убить тебя и команду.
Рен замолчал.
Давид смотрел на него и видел себя — каким он был тринадцать вылазок назад. Тем Давидом, который ещё задавал вопросы. Который ещё верил, что слово «живой» означает одно и то же во всех Вселенных.
Тот Давид умер давно. Не в мёртвой ветви — в капсульной квартире, глядя на фотографию, которая не отвечает.
— Если нет вопросов, — сказала Кира, — встречаемся на Платформе Врат в 07:00. Полная экипировка. Костюмы Фарадея будут подготовлены. Позывные стандартные.
Она поднялась. Брифинг окончен.
Давид остался за столом ещё на несколько секунд. Голограмма Капитолия всё ещё висела в воздухе — полупрозрачное здание, похожее на скелет доисторического зверя. Он смотрел на него и думал о том, что где-то внутри этой конструкции, среди пульсирующих стен и текущей плоти, возможно, есть человек, который прямо сейчас зовёт на помощь.
И что через три часа этот человек перестанет существовать — не умрёт, а именно перестанет, будто его никогда и не было.
И что Давиду — всё равно.
Он тоже встал и пошёл к выходу.
У двери его догнала Кира.
— Давид.
Он остановился. Она стояла вплотную — ближе, чем позволяли служебные нормы дистанции, и он видел морщинки у её глаз, появившиеся не от возраста, а от привычки щуриться, глядя на слишком яркие голографические экраны.
— Давид, — повторила она тише. — Когда ты в последний раз проходил Калибровку?
— По графику. Три недели назад.
— Мне нужен честный ответ.
Он посмотрел ей в глаза. Мокрый асфальт.
— Три недели назад.
— И что сказал психолог?
— Что я нахожусь в пределах допустимой нормы.
— Давид.
Он молчал.
— Я вижу, как ты идёшь по коридору, — сказала Кира очень тихо. — Ты иногда поднимаешь воротник, хотя здесь нет ветра. Это «Гелиос», да? Ты чувствуешь холод, которого нет.
— Это случается, — сказал он. — Побочный эффект. У всех ветеранов.
— У всех ветеранов — да. Но ты ещё разговариваешь с фотографией.
Давид не двинул ни одним мускулом лица. Годы практики.
— Откуда ты знаешь?
— Капсулы не звуконепроницаемые, Давид. Твой сосед сверху подал жалобу на ночные разговоры.
Пауза.
— Это последняя вылазка, — сказала Кира. — После неё — рекомендация на отставку. С полным пакетом. Переселение на периферию. Ты заслужил покой.
— Покой, — повторил Давид, пробуя слово на вкус. Оно показалось ему незнакомым, как термин из мёртвого языка. — И что я буду делать на покое, Кира? Сидеть в капсуле и слушать, как мёртвые миры шепчут мне в уши?
Она не ответила. Но в её взгляде было что-то, что Давид предпочёл не анализировать.
— 07:00, — сказал он. — Я буду на Платформе.
Он развернулся и пошёл по коридору, чувствуя её взгляд на спине. На полпути к лифту он машинально поднял воротник куртки.
В Башне Вероятностей не было ветра.
Но ему было холодно.
Это был сорок седьмой уровень Башни, и стены здесь пульсировали чуть быстрее, чем снаружи, — раз в три секунды. Давид шёл, и ритм Башни совпадал с его шагами, и ему казалось, что здание идёт вместе с ним. Что оно тоже не может остановиться.
Что оно тоже боится тишины.
Глава 2
ПРОТОКОЛ ПОГРУЖЕНИЯ
Платформа Врат располагалась на минус двенадцатом уровне Башни — глубже, чем большинство сотрудников «Эмпирея» имели право спускаться. Лифт шёл долго, и с каждым уровнем воздух менялся: сначала исчезал запах рециркуляции, потом появился привкус озона, потом — чего-то ещё, чему Давид так и не подобрал названия за тринадцать вылазок. Что-то сладковатое и электрическое одновременно, как если бы молния ударила в цветочный магазин. Запах Врат. Запах разорванной ткани Мультивселенной.
Двери лифта открылись, и Давид шагнул в гардеробную.
Официально это помещение называлось «Камера подготовки оперативного состава». Некронавты называли его Раздевалкой Мертвецов — не из цинизма, а из суеверия. Здесь ты снимал свою одежду, свои вещи, всё, что делало тебя тобой, и надевал Костюм, который делал тебя чем-то другим. Кем-то, кто может ходить по мёртвым мирам и не рассыпаться вместе с ними.
Помещение было узким и длинным, с двумя рядами стальных шкафчиков и лавкой посередине. Освещение — холодное, хирургическое. На стене напротив входа висел стандартный корпоративный плакат: силуэт Некронавта на фоне стилизованных Врат, под ним — надпись: «Ваша храбрость — наш ресурс». Кто-то давно, маркером, переправил последнее слово на «расход». Никто не стёр.
Два тактических оперативника уже были здесь. Давид знал их по позывным — Грач и Зеро. Молчаливые, широкоплечие, с одинаково бритыми головами и одинаково пустыми глазами. Бойцы из подразделения прикрытия — не Некронавты, а именно солдаты, обученные стрелять, прикрывать и, если понадобится, умирать в правильном порядке. Они уже были в нижнем слое экипировки — плотных термокомбинезонах, облегающих тело, как вторая кожа — и молча проверяли снаряжение. На лавке перед ними лежало оружие: импульсные карабины с коротким стволом (модификация технологии «Эребус», адаптированная для ближнего боя) и стандартные виброножи.
Рен стоял у своего шкафчика и смотрел внутрь так, как верующий смотрит на алтарь.
Внутри висел Костюм Фарадея.
— Первый раз вблизи? — спросил Давид.
Рен кивнул, не отрывая взгляда.
Давид понимал. Костюм производил впечатление — даже на тех, кто видел его не в первый раз.
Он подошёл к своему шкафчику. Отпечаток ладони, щелчок магнитного замка, и дверца открылась, явив его собственный Костюм — побитый, заштопанный, с тусклым матовым отливом, как кожа старого животного. По корпоративному регламенту Костюмы подлежали замене после каждых пяти вылазок. Давид отказывался. Его Костюм прошёл через тринадцать миров и вернулся из каждого. Это делало его чем-то большим, чем оборудование. Это делало его талисманом.
— Снимай всё, — сказал Давид Рену. — Личные вещи — в шкафчик. Нательный крест, если есть. Кольца. Всё.
— Зачем?
— Металл и органика по-разному реагируют на квантовый сдвиг. Если на тебе будет что-то, не интегрированное в Костюм, при проходе через Врата оно может вплавиться в кожу. Или — в кость.
Рен быстро снял часы.
— Хорошие часы, — заметил Давид. — Механика?
— Отца. Он был инженером на геотермальной станции.
— Был?
— Авария. Разрыв магистральной трубы. Восемь лет назад.
Давид кивнул. В Нексусе-1 у каждого была такая история. Авария. Чистка. Испытание. Побочный эффект. Город поедал своих жителей медленно и методично, как ледник поедает горный склон.
— Положи их на верхнюю полку. Они будут ждать тебя, когда вернёшься.
Если вернёшься, — договорил он мысленно, но вслух не произнёс. Первая вылазка — не время для статистики.
Костюм Фарадея был инженерным чудовищем — гибридом трёх мёртвых цивилизаций, собранным воедино с элегантностью мясника и эффективностью хирурга.
Внешний слой — сверхплотный металлотекстиль из «Эребуса-4». Тонкий, как фольга, но способный выдержать прямое попадание из крупнокалиберного оружия. В мире Бесконечной Войны этот материал покрывал корпуса танков, ползущих через руины городов, которые бомбили непрерывно на протяжении трёх поколений. Здесь его перекроили в человеческий силуэт — и он сидел на теле, как перчатка, повторяя каждый изгиб, каждое сочленение.
Средний слой — нейросетка из «Паноптикума». Паутина микроскопических проводников, считывающих электрическую активность нервной системы носителя. Она делала две вещи: усиливала мышечные импульсы (в Костюме человек мог бежать вдвое быстрее и поднимать втрое больше собственного веса) и мониторила состояние сознания. Если мозг Некронавта начинал «плыть» — путать текущую реальность с мёртвой ветвью, — нейросетка посылала электрический разряд в основание черепа. Болезненный, отрезвляющий. Некронавты называли это «поцелуем».
Внутренний слой — биоадаптивная мембрана из Био-Рима. Живая плёнка, выращенная из модифицированных клеток и нанесённая на изнанку Костюма. Она регулировала температуру, впитывала пот, обрабатывала мелкие раны, обеспечивала минимальную регенерацию тканей. Она же была причиной того, что Костюм пах — не неприятно, но специфически, как мокрая земля и свежая трава. Запах жизни внутри оболочки, предназначенной для смерти.
Давид натягивал Костюм по выработанной годами последовательности: сначала ноги — левая, потом правая, — потом торс, потом руки, потом перчатки. Шлем — в последнюю очередь, уже на Платформе. Каждое движение было автоматическим, мышечная память, не требующая участия мозга. Мозг в это время занимался другим — привычным ритуалом проверки.
Сколько пальцев на руках?
Десять.
Как зовут женщину на фотографии?
Лена.
Как зовут девочку?
Марта.
Сегодня — какой день?
Вторник.
Какой мир — настоящий?
Этот. Всегда этот.
Ритуал был необходим. «Болезнь Призраков» подкрадывалась незаметно, как ржавчина. Первый симптом — ложные воспоминания: ты вдруг «вспоминаешь» событие, которого не было в твоей жизни, но которое произошло в одной из мёртвых ветвей, где ты побывал. Второй — сенсорные подмены: запахи, звуки, ощущения из чужих реальностей, накладывающиеся на текущую. Третий — и последний — потеря базовой ориентации. Некронавт перестаёт различать, в каком мире находится. Начинает жить одновременно во всех.
Давид знал четверых, дошедших до третьей стадии. Один пытался дышать под водой, «вспомнив», что он житель ветви «Аквилон», где люди обзавелись жабрами. Он утонул в душевой кабине. Другой вышел из окна на сорок третьем уровне, убеждённый, что гравитация — это вопрос веры, как в ветви «Дзета». Двоих забрали в закрытое крыло медблока, и с тех пор о них никто не слышал.
Давид был на второй стадии. Он знал это. Психолог знал это. Кира знала это.
Но Давид хорошо врал, психолог хорошо закрывал глаза, а Кира — хорошо ждала.
Когда все шестеро — Давид, Рен, Грач, Зеро и два техника-ассистента Маркуса — были в Костюмах, из боковой двери появилась доктор Линь.
Давид терпеть не мог доктора Линь. Не лично — он даже не был уверен, что помнит её настоящее имя. Он терпеть не мог то, что она олицетворяла: корпоративную заботу о рассудке, которая на поверку была корпоративной проверкой лояльности.
Доктор Линь была маленькой, аккуратной женщиной с гладким лицом (сыворотка Лазаря — младшая версия, дозировка для среднего управленческого состава) и глазами, которые никогда не моргали в правильном ритме. Она носила белый халат поверх форменного кителя, и у неё были руки пианистки — длинные пальцы, которыми она постоянно что-то перебирала: ручку, край планшета, пуговицу.
— Калибровка Эго, — объявила она голосом, который звучал так, будто его вырезали из справочника тональностей и вклеили в живого человека. — Пожалуйста, по одному. Начнём с оперативника Макалистера.
Рен пошёл первым. Давид наблюдал, как Линь усадила его в кресло, надела на голову обруч — тонкое кольцо из металла «Паноптикума», считывающее нейронную активность, — и начала задавать вопросы.
— Назовите ваше полное имя.
— Рен Якоб Макалистер.
— Дату рождения.
— Четырнадцатое марта, семьдесят первого.
— Назовите три предмета, которые вы видите прямо сейчас.
— Кресло. Стена. Ваша ручка.
— Назовите три предмета, которых вы не видите, но знаете, что они существуют.
— Шкафчик с моими вещами за углом. Часы отца на верхней полке. Солнце за облаками снаружи.
— Вы уверены, что солнце существует?
— Я... да. Оно за облаками. Мы его не видим, но оно есть.
— Как вы это знаете?
— Потому что... утром было светло. Свет есть — значит, солнце есть. Это... логично.
— Хорошо. Последний вопрос. Закройте глаза.
Рен закрыл.
— Вы сейчас — здесь?
— Да.
— Где — «здесь»?
— Платформа Врат. Башня Вероятностей. Нексус-1.
— Откройте глаза.
Рен открыл. Обруч мигнул зелёным. Линь сделала пометку в планшете.
— Норма. Следующий.
Давид сел в кресло после Грача и Зеро, которые прошли Калибровку молча и синхронно, как два тактовых маятника. Обруч лёг на голову — холодный, чуть покалывающий. Давид расслабил мышцы шеи. Главное — не напрягаться. Напряжение вызывает электрическую активность в височных долях, и считыватель «Паноптикума» интерпретирует её как тревогу.
— Назовите ваше полное имя, — начала Линь.
— Давид Элиас Корс.
— Дату рождения.
— Второе ноября, шестьдесят второго.
— Назовите три предмета, которые вы видите прямо сейчас.
— Ваш планшет. Шов на моём левом наколеннике. Трещина на потолке, третья плитка от вентиляционной решётки.
Линь подняла глаза. Быстрый, оценивающий взгляд. Гипердетализация восприятия — первый маркер второй стадии «Болезни Призраков». Мозг, привыкший сканировать умирающие реальности, где любая деталь может быть сигналом о надвигающемся коллапсе, не может перестать сканировать.
— Назовите три предмета, которых вы не видите, но знаете, что они существуют.
Лена. Марта. Мир, в котором они живы.
— Фляга в моём шкафчике. Реактор «Омега» под нами. Город за стенами Башни.
— Хорошо. Закройте глаза.
Давид закрыл.
И увидел снег.
Не здесь — там. «Гелиос-Минус». Бесконечная белая равнина, перечёркнутая чёрными линиями трещин. Ветер, от которого промерзают кости. Латунные шестерни на горизонте — паровые турбины, уходящие в мутное небо, как скелеты доисторических деревьев. Холод. Такой холод, от которого не спасает ни Костюм, ни кожа, ни мышцы — он проникает сразу в мозг, в позвоночник, в то место, откуда берутся мысли, и замораживает их на полуслове.
Давид стиснул зубы. Нет. Здесь. Я здесь.
Снег исчез. Темнота за закрытыми веками стала обычной темнотой.
— Вы сейчас — здесь? — спросила Линь.
— Да, — ответил Давид.
— Где — «здесь»?
— Платформа Врат. Башня Вероятностей. Нексус-1. Вторник. Меня зовут Давид. Мне сорок два. Я знаю, кто я.
Пауза. Он понял, что сказал слишком много. Те, кто действительно знает, кто они, не уточняют.
Линь посмотрела на показания обруча. Давид не видел экран, но по движению её зрачков — влево, вправо, задержка, влево — понял, что она читает график нейронной активности. И что на графике есть всплеск. Маленький, за секунду до ответа, — но достаточный, чтобы обученный глаз его заметил.
Она могла его отстранить. Одно слово — «отклонение», — и вместо Давида пойдёт запасной. Какой-нибудь Некронавт второго класса с чистой нейрограммой и тремя вылазками за плечами, который заблудится в коридорах умирающего Капитолия и умрёт, потому что не знает, как звучит Белый Шум за тридцать секунд до того, как он тебя настигнет.
Линь посмотрела на Давида. Он выдержал взгляд. Спокойно, ровно, без вызова.
Я знаю, что ты видишь на своих приборах. Ты знаешь, что я знаю. Мы оба знаем, что замены мне нет. Не сегодня.
Линь сделала пометку.
— Норма, — сказала она. — В пределах допустимых значений.
Обруч снялся с головы, и Давид выдохнул — медленно, через нос, чтобы никто не увидел.
Из кабинета Калибровки — через короткий коридор с низким потолком (трубы, кабели, мигающие индикаторы) — в Оружейную.
Оружейная была любимым местом Рена. Давид видел это по тому, как расширились его зрачки, когда двери разъехались. Для стажёра это было как оказаться в храме, полном реликвий, — каждая стена увешана инструментами разрушения, привезёнными из миров, где разрушение было возведено в ранг искусства.
Оружейник — широкоплечий мужчина по имени Томаш, с руками, покрытыми мелкими ожогами от плазменных элементов, — выложил перед каждым стандартный комплект.
Давид проверял своё снаряжение машинально, как и всё остальное. Руки делали, мозг наблюдал.
Импульсный пистолет — компактный, с коротким стволом и расширенной обоймой. Технология «Эребус», упрощённая и адаптированная. В оригинале это были тяжёлые, уродливые орудия, прикрученные к танковым турелям; здесь их уменьшили до размера ладони, пожертвовав мощностью ради мобильности. Одного заряда хватало, чтобы прожечь стальную плиту толщиной в ладонь. На живую ткань он действовал... Давид предпочитал не думать, как он действовал на живую ткань.
Три светошумовые гранаты — собственная разработка «Эмпирея», единственное, что не было украдено. Работали исправно. Ничего гениального.
Виброномож — длинное, узкое лезвие, колеблющееся с частотой пятидесяти тысяч герц. Резало всё: металл, камень, кость, живой пластик. Давид дважды использовал такой, чтобы вскрыть запертые хранилища в мёртвых ветвях. Однажды — чтобы ампутировать собственный палец, зажатый обломком перекрытия в «Кассандре-8». Палец потом отрастили заново (базовая регенерация Костюма), но фантомная боль иногда возвращалась — обычно перед вылазкой, как сейчас.
Аптечка — набор инъекторов с препаратами из Био-Рима. Стимуляторы, коагулянты, анальгетики и одна капсула, маркированная чёрным крестом. Последнее средство. Мгновенная остановка сердца — на случай, если Некронавт понимает, что не успевает к Вратам и Белый Шум неминуем. Корпорация предпочитала, чтобы сотрудники умирали быстро и чисто, а не растворялись в пустоте, которая, по некоторым данным, не убивала сознание — только тело.
Давид надеялся, что это корпоративная страшилка. Но чёрную капсулу всегда брал с собой.
— Грузим! — скомандовал Томаш, и все шестеро начали распределять снаряжение по нишам Костюмов.
Рен повернулся к Давиду:
— Оперативник Корс...
— Давид.
— Давид. Можно вопрос? Личный.
— Можно.
— Зачем вы это делаете?
Давид посмотрел на него.
— Конкретизируй.
— Ну... вы же могли уйти. После десяти вылазок дают полный пакет отставки. Переселение, пенсия. Вы прошли тринадцать. Зачем?
Давид защёлкнул обойму в пистолет. Механический щелчок. Чёткий, правильный, успокаивающий.
— Потому что на покое я бесполезен, — сказал он. — А здесь — нет.
— Но это же... опасно. Каждая вылазка — шанс не вернуться.
— Каждый вдох — шанс не выдохнуть. Ты привыкнешь.
Рен не выглядел убеждённым. Но кивнул — с тем выражением учтивого недоверия, которое молодые люди принимают, когда решают, что старшие просто не хотят быть откровенными.
Он прав, подумал Давид. Я не хочу. Потому что настоящий ответ — не «я бесполезен на покое». Настоящий ответ — «я ныряю в мёртвые вселенные, потому что каждый раз, когда я прохожу через Врата, на долю секунды я перестаю существовать. Между входом и выходом есть мгновение абсолютного ничто — и в этом ничто нет ни памяти, ни боли, ни фотографии, которая не отвечает. Это единственный отпуск, который я могу себе позволить».
Но вслух он этого не сказал. Потому что Рену было двадцать пять, и у него были часы отца на верхней полке шкафчика, и он заслуживал хотя бы ещё одну вылазку до того, как мир перестанет казаться ему местом, где храбрость вознаграждается.
Платформа Врат.
Давид видел её на каждой из тринадцати вылазок, и каждый раз она производила на него одинаковое впечатление: благоговение, замешанное на первобытном ужасе. Как стоять на краю вулкана. Как смотреть в глаз тайфуна. Чувство, которое возникает, когда человек оказывается рядом с чем-то неизмеримо большим, чем он сам, и понимает это не разумом, а позвоночником.
Платформа занимала весь минус двенадцатый уровень — круглый зал диаметром около ста метров с куполообразным потолком. Пол был сделан из цельной плиты сверхплотного металла «Эребуса» — единственного материала, способного выдержать квантовые нагрузки, возникающие при активации Врат. Стены и потолок покрывала изоляционная сетка из «Паноптикума» — тысячи проводников, образующих геометрический узор, который при определённом освещении казался живым, дышащим, осмысленным.
В центре зала стояли Врата.
Не стояли — висели. Два кольца из металла, которого не существовало ни в одной из известных ветвей Мультивселенной, — Архитектор Илай синтезировал его специально для этой цели, и формула до сих пор оставалась одной из самых тщательно охраняемых тайн «Эмпирея». Внешнее кольцо — диаметром около двадцати метров — висело горизонтально, медленно вращаясь против часовой стрелки. Внутреннее — вертикальное, вращающееся перпендикулярно первому, диаметром в пять метров. Между кольцами — пустота. Не воздух, а именно пустота — пространство, в котором свет вёл себя неправильно: лучи прожекторов, попадая в зазор между кольцами, преломлялись, искривлялись и исчезали, как вода в песке.
Когда Врата были неактивны, между кольцами не было ничего, кроме этой мерцающей пустоты.
Когда их активировали — появлялось окно.
Давид подошёл к терминалу Маркуса — полукруглому пульту управления, расположенному на возвышении в тридцати метрах от Врат, защищённому бронированным стеклом. Маркус уже сидел за пультом, его красные глаза бегали по дюжине экранов.
— Координаты «Август-Прайма» введены, — сообщил он, не оборачиваясь. — Квантовая привязка стабильна. Расчётное время до Схлопывания — шесть часов двенадцать минут. Фронт Белого Шума — двести тридцать километров от точки входа, скорость — тридцать восемь километров в час с ускорением.
— Три часа, — сказал Давид.
— Три часа пятнадцать минут — это мой потолок. После этого я начну тянуть Пуповины обратно, хотите вы того или нет.
— Понял.
— Давид.
Давид обернулся. Маркус смотрел на него — впервые за всё утро. Его красные глаза были неожиданно серьёзными.
— Я семнадцать лет держу нитки, — сказал Маркус. — Ни одна не оборвалась. Ни одна. Я не потерял ни одного Некронавта по своей вине.
— Я знаю, Маркус.
— Я хочу, чтобы ты это помнил. Там, внутри, когда всё начнёт рушиться. Помни, что я держу. Что бы ты ни увидел — я держу.
Давид кивнул. Они не пожали друг другу руки — это было бы слишком сентиментально для двух людей, которые давно разучились быть сентиментальными. Но что-то в воздухе между ними на секунду стало плотнее, и этого было достаточно.
Вживление Пуповины — процедура, к которой нельзя привыкнуть.
Некронавты выстроились в ряд перед медицинским модулем — плоской конструкцией размером с обеденный стол, ощетинившейся манипуляторами. Медтехник — молодая женщина с усталым лицом — работала быстро и молча.
— Костюм, задняя панель, секция семь, — командовала она. — Расслабьте мышцы спины. Будет давление.
Задняя панель Костюма раскрылась, обнажив полоску кожи между лопатками. Манипулятор поднёс к этому участку иглу — не совсем иглу: тонкую, полупрозрачную нить, которая светилась изнутри бледно-голубым светом. Квантовая Пуповина. Физический якорь, связывающий Некронавта с Вратами — и, следовательно, с реальностью.
Пуповина вошла под кожу. Давид сжал зубы.
Ощущение было — не боль. Хуже, чем боль. Боль — это хотя бы знакомое чувство, от которого можно абстрагироваться. Вживление Пуповины ощущалось как присутствие чего-то другого внутри тела: инородного, живого, осознающего. Нить врастала в нервные окончания, синхронизировалась с электрической активностью спинного мозга, и на несколько секунд Некронавт чувствовал себя марионеткой, к которой только что прикрепили нитку.
Через десять секунд ощущение прошло. Пуповина интегрировалась. Задняя панель Костюма закрылась.
Давид повёл плечами. Между лопатками — слабый зуд, как от заживающей царапины. Всё. Пуповина на месте. Сорок метров квантовой нити, свёрнутой в катушку внутри Костюма, готовой размотаться, когда он пройдёт через Врата. Другой конец останется на Платформе, в приёмнике Маркуса. Связь между мирами. Дорога домой.
Если Пуповина оборвётся — дороги нет.
Рен переносил процедуру хуже. Давид слышал, как стажёр резко втянул воздух, когда нить вошла под кожу, и видел, как побелели его костяшки, сжимавшие край медицинского стола.
— Дыши, — сказал Давид. — Носом. Медленно. Досчитай до двадцати.
Рен дышал. Считал. Побелевшие костяшки порозовели.
— Всегда так?