До последнего пера

Глава 1

ВНИМАНИЕ!КНИГА ПРЕДНАЗНАЧЕНА ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ.

Впроизведении содержатся:

подробные иоткровенные сцены секса, включая элементы доминирования и грубости;

сценыфизического и психологического насилия, похищения, принуждения и манипуляции;

ненормативнаялексика в большом количестве;

темы мафии,мести, токсичных и зависимых отношений, стокгольмского синдрома;

описаниятравматических событий, крови, угроз и жестокости.

Книга носиттёмный характер и не является лёгким чтением. Если вы чувствительны кперечисленным темам, пожалуйста, воздержитесь от чтения!

Автороставляет за собой право на жёсткий, взрослый и нецензурный текст.

Приятного(или не очень) чтения. (Сердечко).

Саундтрек ккниге:

Пусть эти песни звучат у тебя в голове, пока ты читаешь.

Chase Atlantic – Slow Down

The Weeknd – Earned It

Halsey – Control

Billie Eilish – you should see me in a crown

Chase Atlantic – Into It

Lana Del Rey – Ultraviolence

Sleep Token – Mine

The Weeknd – The Hills

Hozier – Movement

Chase Atlantic – Consume

Stevie Howie – stalker

Arctic Monkeys – I Wanna Be Yours

Theantidote– St.Vincent

Пролог

Я бегу по полю.

Грохот выстрелов рвёт воздух, пули свистят над головой, словно злые осы.Адреналин бьёт в виски молотом, сердце колотится так, что кажется – вот-вотразорвёт грудь. Крики, взрывы, запах пороха и горелой травы – это мой ад.

Я сама вошла в него. Добровольно.

Но я должна успеть. Должна.

Иначе все погибнут.

Глава 1. Майа

– Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!

Голос Антонины Викторовны разносится по залу, чёткий, как метроном. Зеркалаотражают десятки девочек в чёрных купальниках и розовых пуантах. Пахнетканифолью, потом и старым паркетом.

– Девочки, ещё! Майа, ножку выше!

Я выпрямляюсь, поднимаю ногу выше, до уха, и кружусь на пуантах. Мирпревращается в размытое пятно света и отражений. Последний поклон – и музыка смолкает.

– Отлично, молодцы! – Антонина Викторовна хлопает в ладоши. – Не забывайтетренироваться дома. Обязательно растяжка каждый день и укрепляем мышцы спины,чтобы держали «корону». Иначе к осени будем начинать с нуля.

Мы с девочками радостно выбегаем в раздевалку. Я учусь в Академии русскогобалета имени А. Я. Вагановой в Санкт-Петербурге – городе, где даже дождь пахнетбалетом.

В раздевалке пахнет шампунем и мокрыми волосами. Катя уже стягивает пуанты исмотрит на меня сияющими глазами.

– Куда поедешь на каникулы?

– Не знаю ещё… С родителями не созванивалась. Но хочется куда-нибудьвырваться, – отвечаю я, улыбаясь.

– А я с Вовой в Сингапур! Он сам всё оплатил, представляешь? Уик-энд в отелес видом на «Marina Bay»! – Катя буквально светится.

Я искренне обнимаю её.

– Я так рада за вас, Кать. Вы молодцы. Надеюсь, всё сложится.

Она улыбается ещё шире.

– Я тоже надеюсь. Ну а у вас с Женей как?

Я вздыхаю и опускаюсь на скамейку.

– Как всегда. Сама знаешь – никак. Папа против, а значит, Женя «плохойкандидат». Я же его «принцесса», а принцессе положен парень из хорошей семьи и столстым кошельком. А Женя… из подворотни.

Катя надевает джинсовую куртку и вдруг заливается смехом, чуть не падая соскамейки.

– Тебе уже двадцать, а ты как монахиня! Твой отец случайно не хочет тебя вмонастырь отправить?

Я тоже смеюсь, но в смехе проскальзывает горечь.

– Вполне возможно…

Мы выходим из академии. Летний вечер в Петербурге – тёплый, розовый отзаката. Обнимаемся долго, почти до слёз. Три месяца без неё. Каникулы досентября.

– Не пропадай, Майа, – шепчет Катя мне в волосы. – И ты не пропадай.

Я смотрю, как она уходит по набережной, и чувствую, как внутри что-тосжимается.

Свобода. Три месяца свободы. И одновременно – три месяца под строгимвзглядом отца.

Я планировала пройтись до ближайшего магазина, а потом вызвать такси.Врубила в наушниках «The Antidote» – St. Vincent. Бас бьёт прямо в грудь,гитара режет воздух, и радость вдруг переполняет меня так сильно, что я почтибегу по тротуару.

Телефон завибрировал в кармане.

Папа.

– Алло! – говорю я радостно, почти пою.

– Привет, зайка. Ну как ты? Всё закончилось?

– Даааа! У меня все пятёрки, как всегда. Я так рада!

– Ты моя умничка, Майа. Я знал, что будет именно так. Поэтому у меня длятебя сюрприз. Где ты сейчас?

– Я хотела зайти в магазин и потом такси вызвать к вам…

– Не надо такси. Я сам заберу.

– Ну… ладно, давай. Я сейчас у академии, на улице Зодчего Росси, у главноговхода.

Я сбрасываю звонок, выдыхаю и выдергиваю наушники. Радость сразу сдувается,как воздушный шарик.

Единственное, что меня огорчает, – это то, что отец снова будет следитьза каждым моим шагом. Так было с самого детства. Гиперконтроль. Он даже в моейкомнате общаги камеры поставил, хотя мне уже двадцать, и я давносовершеннолетняя. Бесполезно спорить. Его лучше не злить. Иначе всем будетхудо.

Отец – Николай Васильевич Киранов. Официально – владелец одной из крупнейшихв России строительных корпораций «Киранов Девелопмент», которая строитполстраны. Неофициально… один из самых влиятельных «авторитетов» Северо-Запада.Его империя – это не только бетон и небоскрёбы. Это порты, логистика, «крыша»для сотен бизнесов и связи, о которых лучше не спрашивать вслух. Люди шепчутся,но никогда не произносят это слово.

Мама – Анастасия Дмитриевна, простая домохозяйка. Никогда нигде не работала.Только меня растила.

Балетом я занимаюсь всю жизнь – с четырёх лет. Идея была мамина, папаподдержал. Я вовсе не против. Это моя любовь. Я живу этим. Только в зале, напуантах, я могу быть без цепей отца.

Раньше со мной постоянно ходила охрана. Теперь он почему-то дал чуть большепространства. Но встречаться ни с кем толком всё равно не разрешает. Женька былпервым, кто мне по-настоящему понравился…но потом резко исчез.

Ну и бог с ним.

Папа очень щепетильно относится к этому. Мама рассказывала: у них с отцомвсё произошло только после свадьбы. По старинке. Поэтому он и бережёт меня.Ищет «подходящую партию». Иначе и быть не могло.

Я захожу в маленький магазинчик на углу. Холодный воздух из холодильникаобдаёт лицо. Беру вишнёвую газировку – о которой мечтала весь день занятий.Открываю прямо у кассы и выпиваю залпом. Пузырьки взрываются в горле, сладкаявишня растекается по языку. На секунду становится легче.

Но я уже знаю: через десять минут подъедет чёрный Мерседес отца, и три месяца«свободы» начнутся под его строгим взглядом.

Глава 2

Майа

Чёрный Мерседес плавно останавливается у тротуара. Я открываю тяжёлую дверьи сажусь на прохладное кожаное сиденье. Салон пахнет дорогим парфюмом отца –древесина, табак и что-то металлическое, как свежие деньги. Он поворачиваетсяко мне, широко улыбается и обнимает крепко, ладонь медленно гладит по спине –привычным, собственническим движением.

– Привет, зайка, – шепчет он и целует в щёку, задерживаясь на секундудольше, чем нужно.

– Привет, – отвечаю я, заставляя улыбку быть яркой.

Он отстраняется, смотрит мне в глаза.

– Ну что, до дома потерпишь или сказать сейчас?

Я прищуриваюсь, стараясь выглядеть игривой.

– Давай сейчас. Ты же знаешь, я не дотерплю. Ненавижу сюрпризы.

Отец смеётся тихо, довольный.

– Мы едем в Италию. Это мой подарок тебе. На все три месяца.

Я замираю.

На три месяца?

– Ты рада? – спрашивает он, внимательно глядя на меня, ожидая каждой нотки вголосе.

– Оооо, дааа, конечно, пап! Это прекрасно! Вау… – я стараюсь, чтобы голосзвучал искренне, но внутри всё сжимается. – Но… как же бабушка Таня? Я думала,мы к ней в деревню поедем…

– Нет, – обрывает он быстро, слишком быстро. – Она сейчас болеет. Плюс тамИгорь с ней. Так что лучше съездим, отдохнём. У меня там заказчики и старыедела.

– Мм… ну ладно… – говорю я шёпотом.

Машина трогается. За окном проплывают розовые питерские вечера, но я уженичего не вижу.

Я расстроена. Не из-за Италии – Италия прекрасна. Я расстроена тем, чтоне увижу бабушку Таню. Она – единственная и неповторимая. Мама моего отца. Та,у которой я была просто Майей, без «принцессы», без охраны, без камер. Та, чтооткармливала меня салом, борщом и рассказами про свою молодость. Но с отцомспорить бесполезно. Если Николай Васильевич Киранов решил – значит, так ибудет.

Я откидываюсь на сиденье, смотрю в тонированное стекло и думаю только ободном:

Три месяца в золотой клетке. Снова.

Мы заходим в квартиру – и сразу обрушивается запах дома. Запечённое мясо счесноком и розмарином, свежий борщ, который мама всегда ставит «на всякийслучай», и, конечно, позы. Те самые буузы, которые присылают нам дальниеродственники из Бурятии. Мама уже накрыла весь стол, как будто я вернулась свойны, а не из академии.

Она бросается ко мне, обнимает крепко-крепко, прижимает к груди.

– Майечка моя! Совсем худая, как палочка! Тебя там совсем не кормят, да?Надо откармливать!

Я смеюсь в её волосы.

– Мам, я же балерина…

– Балерина-балерина, а есть надо! – Она отстраняется, смотрит на меня сгордостью и любовью.

Отец стоит в дверях, улыбается широко, но глаза – как всегда – всё замечают.

– Коля, ты уже рассказал Майе? – спрашивает мама с улыбкой.

– Конечно рассказал, – смеётся он. – Ты же знаешь нашу Майю, она ненавидитсюрпризы.

– Я вообще-то тут, – говорю я, смеясь.

Мама поворачивается ко мне, глаза блестят.

– И как ты рада, зайка?

– Конечно рада! – отвечаю я с восторгом, который почти настоящий. – Кто жене мечтает три месяца жить в Италии…

Только бабушка…– мысленно добавляю я. Но вслух не говорю.

– Мы с тобой по магазинам каждый день будем ходить! – мама уже расписываетпланы на три месяца вперёд. – В Милане такие бутики, в Риме такие рестораны…

А я сижу и думаю только о бабуле Тане. В прошлом году у неё случилсяинфаркт. Ей семьдесят. Сейчас с ней дядя Игорь – брат отца, его двойняшка.Только они совсем не похожи. Папа – высокий, русоволосый, голубоглазый, снебольшим животиком, который он называет «деловым». А дядя Игорь – ниже ростом,но накачанный, каштановые волосы, карие глаза.

Я с бабушкой всегда была особенно близка. И внешне – копия её в молодости. Светло-русыеволосы с золотым отливом, ясные голубые глаза, аристократичные черты: тонкий нос,пухлые губы, белоснежная кожа без единого пятнышка. Высокая, стройная – вся внеё. Даже выше мамы, которая у меня миниатюрная, как фарфоровая статуэтка.

– Майа, ешь больше, господи! Не могу на тебя смотреть! Ты вообще ела там, всвоей академии? – мама уже накладывает мне ещё три позы и сверху щедро салат ссухариками.

Я хохочу.

– Конечно ела! Просто ты же знаешь нашего хореографа и её отношение к весу…всё очень строго.

– Ну сейчас каникулы! – мама торжественно кладёт мне ещё ложку салата. – Такчто налетай.

Я улыбаюсь, беру позу, обжигаю пальцы паром, но ем. Вкус – как в детстве:сочное мясо, тонкое тесто, бульон внутри. На секунду становится тепло испокойно.

Глава 3

. Майа

Я лежу в кровати, утонув в мягком золотистом свете ночника. Телефон греетладонь, а в груди – знакомая тяжесть, будто кто-то положил туда тёплый камень.

Переписываюсь с бабулей Таней. Она, конечно, расстроена. Пишет, что ужетретий день не может встать с дивана, что без меня «даже борщ не лезет вгорло». Я клянусь, что сразу после Италии приеду к ней в деревню, навезу кучусувениров и проживу у неё целую неделю. Она ставит сердечки и смайлики, но ячувствую: верит через силу.

Я прощаюсь, целую экран и выхожу из чата.

Палец сам тянется к закладке «Знакомства». Я иногда захожу сюда просто радиразвлечения. Фейковый аккаунт, чужие фотографии, никто не знает, как я выгляжуна самом деле. Если отец узнает – убьёт без разговоров.

И вот сегодня – совпадение, от которого мурашки по коже.

«Amendo» из Италии. Аватарка – только рельефный пресс, загорелая кожа,чёткие линии мышц. Мы лайкнули друг друга одновременно. Он написал первым.

Amendo:привет. Сразу вижу – фейк.

Я улыбаюсь в темноту, как дура.

Maya:и почему же?

(Отвечаю на итальянском. Я знаю язык не идеально, но достаточно, чтобы невыглядеть полной идиоткой.)

Amendo:твои фото я нашёл в открытом доступе. А ты каквыглядишь на самом деле?

Maya:твою аватарку я тоже нашла (подмигивающий смайлик)

Он мне уже не нравится. Хотелось просто пофлиртовать, получить парукомплиментов, может, лёгкий секс по переписке – и всё. Женька давно пропал, навечеринках от меня не отлипала охрана, а в телефоне я могу прятаться. Толькоздесь я свободна.

Amendo:как насчёт начать с честности?

Maya:попробуй.

Он скидывает новое фото. Лица не видно – телефон закрывает половину, нотело… боже. Загорелый, подтянутый, взрослый. Очень взрослый. Я быстро прогоняюфото через Google – ничего. Значит, настоящее.

Сердце стучит громче. Я встаю, подхожу к зеркалу. На мне короткие шорты итонкая майка. Свет ночника падает на ноги, на талию. Я закрываю лицо телефономи делаю десяток снимков: с боку, сзади, слегка выгнувшись. Выбираю самыйудачный – тот, где видно, какая я стройная, почти невесомая. Отправляю.

Amendo:ты очень стройная. Чем занимаешься?

Maya:я балерина. А ты?

Amendo:откуда ты?

Maya:я задала вопрос первой. Ответь, иначе блокирую.

Amendo:хм… Я занимаюсь тем, что тебе наверняка непонравится, ангел.

Maya:ангел?

Amendo:что ты здесь ищешь?

Maya:а ты?

Amendo:многое. В основном тех, кто сможет разбавить мойвечер.

Maya:например?

Amendo:секс.

Я замираю. Пальцы холодеют.

Maya:разве с таким телом сложно кого-то подцепить вреальной жизни?

Amendo:проблем нет.

Он странный. Как и почти все здесь. Но именно это и заводит.

Amendo:твоё имя – Майя?

Maya:да. А твоё?

Amendo:да.

Пауза. Потом новое сообщение:

Amendo:так что ты хочешь сейчас? Чем я могу тебе помочь?

Я смотрю на экран, и в комнате вдруг становится слишком тихо. Только сердцеколотится где-то в горле. Я смотрю на последнее сообщение и чувствую, как жарразливается по щекам. Пальцы слегка дрожат.

Maya:я… не знаю. Просто… хочу почувствовать себя желанной.Хоть на секунду.

Amendo:ты уже желанна, ангел. Я вижу это даже через экран.Покажи мне, насколько сильно ты этого хочешь.

Сердце колотится так, будто я только что оттанцевала па-де-де в три разабыстрее обычного. Я оглядываюсь на дверь спальни – заперта. Родители спят вдругом конце квартиры. Камеры в моей комнате отец выключил на ночь… кажется.

Я снимаю майку. Остаюсь только в шортах. Свет ночника скользит по коже,подчёркивая каждую линию. Делаю фото: грудь слегка прикрыта рукой, талиявыгнута, как на балетном плие. Отправляю.

Amendo:боже… Ты идеальна. Такие формы у балерины – этопреступление. Я бы сейчас поставил тебя к стене и медленно снял с тебя всёостальное.

У меня перехватывает дыхание. Никто никогда не говорил мне такого. Женькабыл слишком осторожным, слишком «правильным». А этот… он говорит прямо, грубо,и мне почему-то нравится.

Maya:а что бы ты сделал потом?

Amendo:сначала я бы встал на колени. Провёл языком оттвоей шеи вниз… до самых чувствительных мест. Ты бы дрожала, Майя. А я бы неспешил. Я бы заставил тебя умолять.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Между ног становитсягорячо и влажно. Я сжимаю бёдра, но это только усиливает желание.

Maya:я… никогда так не делала. Вживую.

Amendo:знаю. Ты вся такая чистая, невинная. Скажи, что тымокрая.

Я краснею до корней волос. Но пальцы уже сами тянутся ниже. Я касаюсь себяповерх шорт – и тихо выдыхаю.

Maya:да…

Amendo:хорошо. Теперь сними шорты. Полностью. И расскажи,как ты себя трогаешь. Я хочу слышать каждую деталь.

Я стягиваю шорты дрожащими руками. Лежу голая на кровати, только ночниксветит. Делаю ещё одно фото – уже без руки, полностью открытая, но лицо всёравно закрыто. Отправляю.

Amendo:чёрт… Ты красивая даже там. Я уже твёрдый, ангел.Представляю, как вхожу в тебя медленно, пока ты не начнёшь стонать моё имя.

Я закрываю глаза и позволяю руке двигаться быстрее. Дыхание сбивается. Вголове – его тело, его голос, его слова. Я уже на грани.

Amendo:хочешь, чтобы я сказал тебе, как именно я бы тебятрахал?

Maya:да…

И в этот момент телефон вибрирует – новое сообщение приходит не от него.

Папа:зайка, уже поздно. Выключи свет и спи. Завтра рано ваэропорт.

Я резко отдёргиваю руку, будто меня застукали. Сердце падает в пятки. Быстропишу Амэндо:

Maya:Мне нужно бежать…Родители. Спокойной ночи.

Amendo:Беги, принцесса. Но я найду тебя в Италии. И тогдауже не убежишь.

Я замираю.

Откуда он знает, что я лечу в Италию? Я не писала ему ни слова об этом.

Экран гаснет. Я лежу в темноте, голая, дрожащая, и впервые за долгое времямне по-настоящему страшно.

Глава 4

Майа

Жара в Риме обрушивается на меня, словно раскалённая ладонь. Я вываливаюсьиз аэропорта сонной, разбитой тетерей. Волосы – сплошной колтун, лёгкое платьеприлипло к мокрой от пота коже, под глазами – чёрные тени. Ночью я не спала.Всё ещё чувствую вкус его слов на губах… и теперь этот вкус превратился вжелчь.

Чёрный Лимузин уже стоит у выхода. Дверь открывается сама. Мы ныряем внутрь.Кондиционер обдаёт ледяным ветром, но мне всё равно жарко. Кровь стучит ввисках так, будто я только что закончила тридцать два фуэте подряд.

– Ресторан забронирован, – говорит отец, не поворачиваясь. Голос ровный, ноя слышу в нём привычную сталь. – У вас ровно час на сборы. Не опаздываем.

Я киваю, не глядя ему в глаза. Пальцы сами тянутся к телефону. Толькопроверить. Только один раз. Открываю приложение. И сразу – сообщение.

Amendo:привет, ангел (подмигивающий смайл).

Я смотрю на экран и не знаю, отвечать или сразу кикнуть, как делала всегдапосле того, как использовала человека для своих целей.

Maya:привет.

Amendo: чем ты сейчас занята?

Сердце срывается.

Он вчера написал, что найдёт меня в Италии. Может, просто пошутил? Простопредположил?

Я быстро набираю, пряча телефон между коленями, чтобы отец не увидел.

Maya:сижу дома в Питере. Скучно (грустный смайлик). А ты где?

Ложь вылетает легко, красиво.

Пусть думает, что я далеко. Пусть поверит.

Ответ приходит мгновенно.

Amendo: врёшь, принцесса.

У меня перехватывает дыхание. Пальцы холодеют.

Amendo:я же сказал – найду тебя в Италии. И ты уже здесь. Рим,аэропорт Фьюмичино. Чёрный Лимузин, номерной знак начинается на ER 777. Красивоврешь, но я вижу тебя насквозь.

Я резко поднимаю глаза. Отец всё ещё смотрит вперёд, но я чувствую, как еговзгляд в зеркале заднего вида скользит по мне. Телефон жжёт ладонь.

Amendo:не бойся, ангел. Я не кусаюсь… пока. Но когда найду тебяпо-настоящему – ты уже не сможешь просто выключить телефон и убежать.

Я судорожно набираю:

Maya:ты кто вообще?!

Amendo:тот, кто знает, что ты сейчас мокрая от одной только мыслиобо мне. И тот, кто скоро окажется внутри тебя. Буквально.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает мне на колени. Я быстро прячу егов сумку, но поздно – отец уже поворачивается.

– Зайка, с кем переписываешься? – голос мягкий, но в нём уже звенит опаснаянотка.

– Ни с кем… Катя написала, – выдавливаю я, заставляя голос звучать спокойно.

Он смотрит ещё секунду, потом кивает и отворачивается.

Но я знаю: он запомнил. Он всегда всё запоминает.

Машина плавно трогается. За окном проплывают римские пальмы и древние стены,а я сижу, прижимая сумку к груди, и впервые в жизни чувствую, как золотаяклетка начинает сжиматься по-настоящему.

В отеле я места себе не находила. Старалась держать лицо, улыбаться маме иотцу, но внутри меня трясло так, будто я снова стояла на пуантах перед самымсложным па-де-де в жизни. Дикий тревожник, параноик – вот кто я теперь. Ясовершила глобальную ошибку. Хотя переписывалась с незнакомцами сотни раз –всегда было безопасно, всегда я могла просто выйти из чата.

А тут… как? Как, чёрт возьми, он меня нашёл? Рассказать отцу? Одна мысль –и горло сжимается. Он мне голову открутит. А потом вообще никуда не выпустит доконца жизни. Господи, только не это.

Я подошла к зеркалу. Руки дрожали, когда я наносила красную помаду – яркую,как сигнал опасности. Зализала волосы в тугой пучок, густо накрасила ресницы,чтобы взгляд казался смелее, чем я себя чувствовала. Надела белое облегающееплатье с открытой спиной – которое купила тайком в прошлом году и ни разу ненадевала при отце. Шпильки добавили роста и уверенности, которой на самом делене было.

Хоть одной радости: мама осталась в номере. Раньше отец всегда снимал люксна троих, а сегодня – отдельный для них.

Может, она наконец-то поговорила с ним? Может, он хоть немного ослабилхватку?

Я уже собиралась убрать телефон в сумочку, когда он снова завибрировал.

Amendo:как ты одета?

Кровь ударила в виски. Он меня бесил. Бесил так сильно, что пальцы самисделали то, о чём я раньше только думала: блокировка. Удаление приложения.

Конец.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи и вышла в коридор. В холле они ужеждали. Отец первым повернул голову – и рот приоткрылся. Следом мама. На секундумне показалось, что я действительно сошла с подиума.

– Наша модель спустилась! – мама улыбнулась так светло, что даже моя паникана миг отступила.

Я покраснела и отмахнулась:

– Мам…

– Зайка, ты просто прекрасна. Как и мама, – отец смотрел то на меня, то нанеё, потом приобнял маму за талию. – Мои женщины самые красивые. Спустились снебес.

Мама засмеялась – звонко, как колокольчик.

– Колька, хватит уже! – Она шутливо толкнула его в бок. – Пока тебя не было,он меня тут засыпал комплиментами. Стояла как идиотка.

Я тоже засмеялась – искренне, впервые за этот вечер. Хоть отец и бываетзлым, даже страшным, но маму он любит так, что такой любви можно толькопозавидовать. Он всегда делает ей комплименты. Всегда – самое дорогое, самоелучшее. Всё, что она захочет. Она – его королева. А я… его принцесса в золотойклетке.

Глава 5

Майа

В ресторане пахло деньгами, старым дубом и выдержанным вином. Отецдействительно забронировал столик полгода назад – и это чувствовалось. Наспровели в VIP-зону, где даже воздух казался гуще. Все взгляды мгновенноприлипли к нам: мы, русские, выделялись, как красное вино на белой скатерти.

Хрустальные люстры, тяжёлые бархатные портьеры, далёкий подсвеченный Колизейза панорамным окном. Я не смогла сдержать улыбку – красота была почтинеприличной.

– Ну что вам нравится? – спросил отец низким, бархатным голосом, раскрываякожаное меню.

Мама, как и я, крутила головой, восторженно выдыхая:

– Коля, это же просто сказка какая-то!

Я вскинула палец и улыбнулась:

– Полностью поддерживаю!

Отец рассмеялся, довольный. Пока они выбирали блюда, я откинулась на стул ипозволила себе расслабиться… ровно на три секунды.

Мимо нашего столика прошла компания итальянцев – все в чёрном, словно вышлииз одного гангстерского фильма. Высокие, идеальные, будто их отбирали покастингу. Мужчины и женщины одинаково красивы, горячи и явно очень богаты. Яотхлебнула вино и невольно задержала взгляд на одном.

Черноволосый. Кудрявые волосы, лёгкая щетина, точёные скулы, будто скульпторработал всю ночь. Пухлые губы, острый, хищный взгляд. Широкие плечи, леттридцать – максимум. Женщина в облегающем платье обнимала его за талию, но онсмотрел только на меня. Прямо. Без улыбки.

Я резко отвела глаза. Щёки обожгло.

Весь ужин я старательно смотрела только в свою тарелку. Если отец заметит,что я пялюсь на мужчину – устроит скандал прямо здесь. Ему всё равно где. Янаблюдала, как папа нежно берёт маму за руку через стол, пока она рассказываетпро сериал «Великолепный век». Не удержалась – тихо достала телефон исфотографировала их. Улыбка сама собой растянулась… и тут же сползла.

Неизвестный номер:ангел, не пытайся меня блокировать. Поздно. Я знаювсё. В твоих интересах делать, как я скажу. Иначе те фотки, что ты мне кидала,улетят папочке. И… возможно, не только фото.

Сердце ухнуло вниз. Пальцы задрожали так сильно, что телефон чуть невыскользнул.

– Майа, всё в порядке? – настороженно спросил отец, заметив, как япобледнела.

– Я… да. Просто живот скрутило. Отойду в уборную.

– Не задерживайся, – бросил он. Голос был спокойный, но взгляд – тяжёлый.

Я кивнула, схватила сумочку и почти побежала мимо их столика, стараясь несмотреть. Внутри всё тряслось. Меня тошнило от страха и от собственногоидиотизма. В уборной я подтерла растёкшуюся тушь, нанесла новый слой помады ипопыталась дышать ровно. Волосы стояли дыбом, хотя кондиционер работал наполную мощность.

Когда я вышла, он стоял там. Тот самый мужчина. Облокотился на стену, ленивокурил. Запах табака смешался с его парфюмом – дорогим, древесным, сметаллической ноткой, точно такой же, как у отца… только опаснее.

– Разве здесь можно курить? – вырвалось у меня по-русски.

Он медленно выпустил дым и усмехнулся. Голос – низкий, тёплый, с лёгкойхрипотцой:

– Привет.

– Привет… – буркнула я и хотела пройти мимо.

– Ты очень красивая. Славянки все очень красивые.

Я замерла. Он шагнул ближе. Выше меня сантиметров на двенадцать, настоящийвеликан. Выпустил кольцо дыма, медленно обходя меня по кругу, словнорассматривал товар на витрине.

– Чем ты увлекаешься? Такая стройная… балерина?

Последнее слово он произнёс шёпотом, и у меня внутри всё сжалось.

Откуда он знает?

Я усмехнулась, хотя колени дрожали:

– Я не знакомлюсь.

– А я сказал, что хочу познакомиться, – проговорил он, подходя ещё ближе.

Теперь я чувствовала тепло его тела. Сердце колотилось так, будто я толькочто оттанцевала тридцать два фуэте подряд. Я просто развернулась и пошла дальшепо коридору. Настроения знакомиться не было. И если отец сейчас выйдет и увидитнас вдвоём – будет скандал века.

Не успела я дойти до столика, как мама с отцом уже встали.

– Нам надо уходить, – резко бросил отец и схватил меня за руку.

Я непонимающе уставилась на него.

– Что происходит? – тихо спросила я у мамы.

– Не знаю… – обеспокоенно ответила она, пожимая плечами.

Мы ехали в полном молчании. Отец не отрывал глаз от телефона – пальцы леталипо экрану, челюсть была стиснута так, что желваки ходили ходуном. Он был зол.Очень зол. Таким я его видела только пару раз в жизни, и оба раза потом кому-тобыло очень плохо. Я не смела спросить ни слова – знала: могу огрести даже завзгляд.

Что случилось? Бизнес? Кто-то перешёл дорогу?

Мама тоже молчала, сжав сумочку на коленях, и смотрела в окно.

Я тихо открыла свой телефон.

Амэндо: ты очень красивая вживую. Очень

Я задержала дыхание.

Он меня видел? Он меня отследил? Прямо сейчас?

Пальцы сами нажали «заблокировать». Но через секунду пришло сообщение снового номера.

Амэндо: можешь блокировать хоть сто раз и тысячу – бесполезно. Сделаешьтолько хуже. Намного хуже. В твоих интересах делать всё, как я скажу. Иначебудет плохо всем, ангел. Не зли меня. Я думаю, такая девушка, как ты,заслуживает только нежности…

Я быстро набрала, дрожа от ярости и страха:

Майа: русские говорят «иди нахуй». Отвали от меня.

Ответ прилетел мгновенно. И теперь каждое слово било, как нож:

Амэндо: ш-ш-ш… Не хорошо так, лебёдушка. Такая утончённая девушка – и вдругтакие слова. Ты, видимо, ещё не понимаешь всей ситуации. Я знаю о тебе всё,Майа. Абсолютно всё. Знаю, что ты учишься в Вагановке и что твой отец год«крышует» порты в Петербурге. Знаю, что бабушка Таня сейчас одна в деревне подПсковом и что у неё проблемы с сердцем – один звонок, и «скорая» просто неуспеет. Знаю, в какой ты машине сечас, рядом с Николаем Васильевичем, которыйуже нервничает и пишет кому-то в чат. И да, я вижу, как ты сейчас читаешь этосообщение и дрожишь. Те фотографии, где ты голая на кровати в своей Питерскойспальне… они уже у меня. И не только они. Есть видео с камеры в твоей комнате –той самой, которую отец якобы «выключил на ночь». Хочешь, я пришлю тебекусочек? Или сразу отправлю папочке? Так что выбирай, ангел. Либо ты будешьпослушной девочкой и сделаешь всё, что я скажу… либо завтра вся твоя «золотаяклетка» рухнет. И ты вместе с ней. Я могу быть очень нежным. А могу быть тем,кто уничтожит всю твою семью за одну ночь. Решай сейчас

Я сижу на заднем сиденье, телефон жжёт ладонь, как раскалённый уголь.Сообщение висит перед глазами.

Амэндо:мне нужны документы в сумке твоего отца. В отеле.Достань и пришли фото. Конкретно – контейнерная декларация под номеромIT-774-RU-2025-09. С печатью порта и подписью. Сегодня ночью.

Он что, псих? Реально думает, что я предам отца? Кто он вообще такой? Ещёодин мафиози? Или кто-то, кто давно ждёт момента, чтобы вцепиться в горло«Киранов Девелопмент»?

Пальцы дрожат так, что я едва попадаю по клавишам.

Майа:послушай сюда, псих. Ничего я тебе не достану. Лучшепокажу себя отцу голой – пусть увидит эти твои фото и убьёт меня сам. Толькосемью не трогай, урод. Отвали.

Отправляю. Сердце колотится в горле, будто хочет вырваться. Ответ приходитчерез три секунды.

Aмэндо:ответ неверный, ангел. Ты выбрала свой путь.

Я выдыхаю – резко, со всхлипом. И в этот момент машину швыряет.

Удар справа – оглушительный, металл визжит, стекло взрывается крошкой. Менябросает вперёд, ремень впивается в грудь, голова бьётся о стойку. Мир насекунду белеет, потом темнеет. Последнее, что вижу – как отец резко хватаетруль, мама кричит, а в ушах звенит только одно:

«Ты выбрала свой путь».

И темнота.

Глава 6

Майа

Голова раскалывается. Сильнейшая слабость пронизывает тело, будто меняпропустили через мясорубку. Я открываю глаза – всё размыто, словно смотрюсквозь мокрое стекло. Сажусь, опираюсь на локти, потом на колени. Хватаюсь заголову, морщусь от боли. Пытаюсь вспомнить…

Удар. Визг металла. Мамин крик.

Сердце сжимается так, что становится трудно дышать.

Где мои родители?

Страх обрушивается резко, как ледяная волна. Я пытаюсь встать – комнатаплывёт, ноги подкашиваются. Приглушённый золотистый свет от настенныхсветильников. Картины в тяжёлых рамах – кажется, оригиналы. Дорогая мебель:тёмное дерево, бархат, хрусталь. Всё в том же белом платье, только теперь онопомято и испачкано в чём-то тёмном – кровь? Чья?

Меня похитили.

Первое, что приходит в голову.

Паническая атака накатывает мгновенно. Горло сжимает, в ушах звенит, рукидрожат так, что я едва могу ими управлять. Я заставляю себя дышать: вдох –выдох, вдох – выдох. Не сейчас. Не сейчас.

Встаю. Пошатываюсь. Подхожу к двери – тяжёлая, дубовая, с золотой ручкой.Дёргаю. Заперто. Ни щелчка, ни движения.

Окно. Я подбегаю, отдёргиваю тяжёлую штору. За стеклом – огромная терраса. Онатянется на десятки метров, словно отдельная комната под открытым небом.Мраморный пол цвета слоновой кости, подсвеченный мягкими фонарями в видедревних факелов. Кованые перила с тонкой золотой вязью, за ними – ночь.Тёмно-синий бархат неба, далёкие огни Рима на холмах, а ниже – чёрное зеркаломоря. Лёгкий ветер приносит запах соли, жасмина и дорогого табака. На террасе –белые шезлонги, низкий столик с бутылкой вина и двумя бокалами, один из которыхуже наполнен. И ни одного выхода вниз. Терраса висит над обрывом. Очень высоко.

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Дыхание запотевает.

– Где вы… – шепчу я в пустоту. – Мама… папа…

Телефон. Руки судорожно шарят по карманам платья – пусто. Сумочка исчезла.Всё исчезло. Раздаётся тихий щелчок замка. Я резко оборачиваюсь. В комнатувходит амбал –огромный, как шкаф. Рост под два метра, плечи, которые едва проходят в двернойпроём, коротко стриженные чёрные волосы, шрам через всю левую бровь. Чёрныйкостюм сидит идеально, но под ним явно не офисный работник. Руки – как убоксёра-профессионала.

Я ошарашенно смотрю на него. Голос пропал. Ноги приросли к полу.

Он молча подходит, берёт меня за локоть – хватка железная, но не больно.Просто… непреклонная.

– Идём, – говорит низко, по-русски, с лёгким акцентом.

Я плетусь за ним. Тело парализовано. Ни крика, ни слёз – ничего. Толькосердце бьётся где-то в горле. Мы выходим в коридор.

Коридор бесконечный. Мраморный пол, стены в тёмном дереве и золотых панелях,люстры, которые стоят, наверное, как вся моя академия. Я автоматическизапоминаю всё: поворот налево – картина с обнажённой женщиной, дальше – вазавысотой с меня, ещё дальше – камин с настоящей кочергой.

Кочерга.

Я вырываюсь, делаю шаг в сторону, хватаю тяжёлый железный прут обеими рукамии со всей силы обрушиваю ему на плечо.

Раз. Два. Три.

Он даже не вздрагивает. Только рычит сквозь зубы.

Я бросаю кочергу и бегу к большой двустворчатой двери в конце коридора –той, что явно ведёт на выход. Ноги скользят по мрамору, платье путается, но ялечу.

Он догоняет меня в два шага. Хватает сзади за талию, поднимает в воздух, каккуклу. Я начинаю визжать – дико, по-настоящему, как ненормальная:

– Помогите! Папа! Мама! Кто-нибудь! Помогите!!!

– Успокойся, мышка, – шепчет он мне прямо в ухо. Голос спокойный, ласковый. –Не ори. Никто не услышит.

И тут меня прорывает. Слёзы хлынули мгновенно, будто кто-то открыл кран. Ярыдаю в голос, бью его кулаками по груди, хотя понимаю, что это бесполезно.

– Отпустите меня! Кто вы?! Что вам нужно?! Где мои родители?!

Он ставит меня на ноги, но руки не отпускает. Смотрит сверху вниз, в глазах –смесь раздражения и лёгкой жалости.

– Ты всё узнаешь. И не смей меня больше бить, чертова русская. В следующийраз я не буду таким вежливым.

Он разворачивает меня и снова ведёт вперёд – уже не за локоть, а зазапястье. Коридор поворачивает, и я вижу впереди огромные стеклянные двери нату самую террасу. За ними, в мягком свете фонарей, стоит он. Чёрные кудри, пухлые губы,хищный взгляд. Тот самый Амэндо. Он держит в руке бокал вина и смотрит на менятак, будто я уже принадлежу ему.

Глава 7

. Майа

– Чего тебе надо?! – кричу я, голос срывается на визг. – Ты… ты вообще ктотакой?!

Он спокойно кивает своему громиле. Тот молча разворачивается и исчезает вкоридоре, как тень.

Я дышу часто, рвано. Слёзы всё ещё капают на платье, оставляя тёмные пятна.Он делает шаг ко мне. Я сразу отступаю, спина упирается в холодное стеклотеррасы.

– Я же сказал, что не хочу быть грубым, ангел. Но ты выбрала неверныйвариант.

– ГДЕ МОИ РОДИТЕЛИ?! – ору я так, что горло разрывается.

Он приподнимает бровь, будто я ему анекдот рассказала.

– Вы все такие истеричные, русские?

– ДА! ОТВЕЧАЙ!

Он лениво вздыхает, подходит к низкому креслу у края террасы и садится,закидывая ногу на ногу. Движения плавные, уверенные. Как у человека, которыйзнает: ему никуда не спешить. Время – его.

– Ангел… – голос бархатный, нежный. – Ты теперь моя. Твой отец задолжал мнеочень, очень много денег и не только, милая. И очень долго прятал тебя. Но неупрятал. Потому что ты здесь. И теперь ты – моя жена.

Я открываю рот. Реального шока.

Чего? Нет. Я в фильме ужасов. Или сплю. Или… блядь, я попала в какой-тодебильный дарк-роман?!

Он улыбается – медленно, красиво, опасно. Белые зубы блестят в светефонарей.

– Да, всё верно. Он тебя так берег… даже знаешь, плюс есть. Ты ведь ещёневинная? Ну, не считая тех маленьких пакостей на сайтах, – он встаёт иначинает медленно обходить меня по кругу, как хищник. – Это меня… устраивает.

Я пытаюсь говорить спокойно, хотя внутри всё рушится:

– Отец найдёт меня. Найдёт – и убьёт тебя. Выплевываю каждое слово, как яд.

Он останавливается у меня за спиной. Кончики его пальцев касаются моей спины– легко, ласково – и проводят вниз до самой поясницы. Кожа мгновеннопокрывается мурашками. Я вздрагиваю.

– Ш-ш-ш… Нет, милая. Не найдёт.

Пауза. Всего одна секунда.

– Он умер.

Мир останавливается.

Я слышу эти два слова так ясно, будто он выстрелил мне в грудь. Ногиподкашиваются. Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть. В ушах – только гул. Вглазах – чёрные пятна.

– Врёшь… – шепчу я, но голос уже мёртвый. – Врёшь…

Он наклоняется ближе. Его дыхание касается моего уха.

– Я не вру, ангел. Авария была не случайной. Твой отец умер ещё в машине.Мать… пока жива. Но это зависит только от тебя.

Он разворачивает меня к себе лицом. Глаза – тёмные, бездонные, и в них нетни капли жалости.

– Добро пожаловать в новую жизнь, жена.

– Да пошёл ты, ублюдок! – выпаливаю я, голос дрожит, но слова вылетаютострые, как ножи. – Не верю я тебе ни капли! Отец мне честно говорил: еслипохитили – не верь ни единому слову. Похититель будет ломать тебяпсихологически. Так что заткнись со своими сказками!

Он лишь усмехается. Медленно, ласково. Будто я только что сказала емукомплимент.

– В любом случае, – произносит он по слогам, наслаждаясь каждым звуком, –можешь бегать сколько хочешь и как хочешь. Ты в моей стране. У тебя нет документов.Нет телефона. Нет ничего. А значит… у тебя нет выбора, ангел.

Я хватаю бокал с вином со стола – тот самый, что стоял для него. Красное,густое, как кровь. И с размаху выплёскиваю ему прямо в лицо. Вино бьёт пощекам, по губам, стекает по чёрным кудрям. Он даже не моргает.

Я разворачиваюсь и бегу.

Адреналин хлещет так, что ноги сами несут меня вниз по лестнице. Платьепутается между ног, шпильки цокают по мрамору, но я не останавливаюсь. В головетолько одно:

Эта поездка в Италию никогда не должна была случиться. Никогда.

Сад. Я вылетаю наружу – и на секунду замираю. Ночь здесь другая. Огромныйсад-лабиринт: старые оливы с серебристыми листьями, фонтаны, подсвеченные снизуголубым, белые розы, которые пахнут так сладко, что хочется вырвать. Высокиекаменные стены по периметру – метра четыре, не меньше. Никаких ворот. Толькотени и лунный свет. Я срываю шпильки на бегу, бросаю их в кусты. Босые ногиобжигает холодная трава. Я кручусь, осматриваюсь, сердце колотится в ушах. Вонтам – узкая тропинка между деревьями. Я бросаюсь туда.

За спиной – спокойные шаги. Он не бежит. Он идёт. Как будто знает: мне всёравно некуда. Я петляю между олив, царапаю руки о ветки, платье рвётся набедре. Дыхание рвётся.

Выход… где выход…

Поворот. Ещё один. Стена. Тупик. Я разворачиваюсь – и он уже здесь. Стоит втрёх метрах, руки в карманах, вино всё ещё капает с подбородка. Лицо спокойное.

– Хватит, Майа.

Я бросаюсь в другую сторону – и снова стена. Он появляется передо мной,будто материализуется из ночи.

– Я сказал – хватит.

Я пытаюсь проскочить мимо. Он ловит меня одной рукой за талию, второйзажимает рот. Я бьюсь, царапаюсь, кусаю ему ладонь. Он даже не вздрагивает.

– Ш-ш-ш… – шепчет он мне в волосы. – Ты устала, ангел. Очень устала.

Я чувствую укол в шею – быстрый, холодный. Мир начинает плыть. Ногистановятся ватными. Я ещё пытаюсь вырваться, но руки уже не слушаются.

Последнее, что я вижу – его глаза совсем близко. Тёмные, красивые иабсолютно безжалостные.

– Спи, жена. Завтра будет тяжёлый день.

И темнота накрывает меня, как тяжёлое бархатное одеяло.

Глава 8

Майа

Я еле открываю веки. Та же комната. Та же огромная кровать. Только теперь япод тонким шёлковым одеялом. Протираю лицо ладонями, надеясь, что это всё ещёстрашный сон.

Пожалуйста… пусть это будет просто кошмар. Но нет. Это моя новаяреальность. Страшная и необратимая. И я совершенно не знаю, что мне теперьделать.

Дверь тихо открывается.

Входит он. Сегодняв светло-голубой рубашке с закатанными рукавами и белых льняных брюках.Выглядит так, будто собрался на яхту, а не на завтрак с похищенной девушкой.Садится на край кровати – матрас прогибается под его весом.

– Твои вещи привезли, – говорит он спокойно, буднично. – Будешь вести себятак, как вчера, – каждый раз будешь получать укол в шею. Я не терплю истерик.Поняла? Одевайся и спускайся на завтрак. У меня много дел, и ты едешь со мной.

– Да пошёл ты… – шиплю я слабым, сорванным голосом.

Он наклоняется ближе. В глазах появляется холодная, опасная нотка.

– Что я только что сказал?

Я резко отталкиваю его рукой от груди и вскакиваю с кровати. Ноги ещё дрожатпосле укола, но ярость сильнее слабости.

– Да мне плевать! Я ничего не буду делать из того, что ты хочешь! Я не твоясобственность и не твоя жена! Я буду убегать. Понял?!

Он не отвечает сразу. Он просто смотрит. Не в лицо. Ниже. Я опускаю глаза –и кровь мгновенно приливает к щекам. На мне только тонкие чёрные стринги.Ничего больше. Одеяло осталось на кровати. Грудь открыта, кожа покрыласьмурашками от его взгляда. Я судорожно прикрываю себя руками, но поздно. Он ужевсё увидел.

Он медленно поднимается. Усмешка трогает уголок его губ – ленивая, нежная.

– Ох, ангел… – произносит он низко, растягивая слова. – Ты такая красивая,когда злишься. Особенно голая.

Он делает шаг вперёд. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену.

– Прикройся, если хочешь. Но я уже видел тебя всю. И не только на техфотках, которые ты мне сама присылала. Пока ты спала, я снял с тебя платье.Очень аккуратно. Ты дрожала во сне… как маленькая.

Я чувствую, как горло сжимается от стыда и ярости.

– Ты… ублюдок…

Он наклоняется ещё ближе. Его дыхание касается моих волос.

– Я не ублюдок, Майа. Я твой муж. И скоро ты это примешь. Можешь убегать.Можешь кричать. Можешь даже пытаться меня ударить. Но каждый раз, когда тыбудешь сопротивляться, я буду напоминать тебе одну простую вещь: твоя мать ещёжива. Пока. И бабушка Таня тоже.

Он проводит пальцем по моему плечу – легко, ласково.

– Одевайся. Белое платье висит в шкафу. Через пятнадцать минут жду тебявнизу. И если я услышу хоть один крик или увижу попытку убежать – укол будетуже не в шею. А в твою милую попку. И ты проснёшься уже в моей постели. Безстрингов.

Он разворачивается и идёт к двери. На пороге останавливается, необорачиваясь.

– И да… ты очень красиво краснеешь, жена. Это мне нравится.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Я стою под душем уже минут десять, просто подставляю лицо под ледяные струи.Вода хлещет по коже, но внутри всё равно горит.

Мне нужен план. Срочно. Связаться с дядей Игорем. Он единственный, ктоможет сейчас что-то сделать. Только как? Телефона нет. Документов нет. Я дажене знаю, в какой части Италии меня держат. Мама… где мама? Жива ли она вообще? Апапа… Нет. Я не верю. Ни единому слову. Это понт. Классический приём: сломатьменя за один удар. Отец жив. Должен быть жив.

Я выключаю воду. Капли стекают по волосам, по спине. Холодно. Хорошо. Пустьбудет холодно.

Открываю шкаф. Там висит только одно платье – белое, хлопковое, до серединыколена. Простое, как на монахине. Надеваю его прямо на мокрое тело. Ткань сразуприлипает к коже. Не сушу волосы. Не крашусь. Пошёл он. Пусть смотрит на менятакую – растрёпанную, злую, настоящую. Мне плевать на его правила.

Выхожу из комнаты. Внутри – полное опустошение, как будто кто-то вынул изменя всё, что было живого, и оставил только оболочку. Я даже не плачу. Слёзыкончились ещё ночью.

В коридоре меня уже ждёт женщина – лет сорока, в строгом чёрном платье, саккуратным пучком. Слуга или надсмотрщица. Она кивает мне с мягкой улыбкой,будто мы старые знакомые, и молча показывает рукой: иди за мной.

Я иду. Глаза бегают по стенам, по дверям, по каждому повороту. Запоминаю.Третья дверь слева – без ручки. Пятая – с кодовым замком. Коридор налево уходитв тёмный тупик.

Запоминаю. Запоминаю. Запоминаю.Это мой единственный шанс.

Мы выходим на открытую террасу. Жаркое итальянское утро бьёт в лицо. Длинныйбелый стол уже накрыт. Амэндо сидит во главе, в светлой рубашке, разговариваетс громилой по-итальянски. Когда я появляюсь, он замолкает и медленно переводитна меня взгляд.

Я не смотрю на него. Прохожу мимо, сажусь на самый дальний край стола –метров шесть от него. Стул скрипит по камню.

– Ты можешь сесть ближе, – говорит он спокойно, по-русски. Голос бархатный.

Я поднимаю хмурый взгляд. Вода капает с мокрых прядей мне на плечи.

– Пошёл ты.

Громила качает головой, будто я только что совершила глупость века. Амэндо…он просто улыбается уголком губ. Будто я его развлекаю.

Я наливаю себе кофе из маленького серебряного кофейника. Один глоток – илицо само кривится. Горький. Чёрный. Без молока, без сахара, без всего. Япривыкла к своему латте на безлактозном, сладком, нежном. А это… как жизньтеперь. Гадость.

Они оба смеются – тихо, но явно надо мной.

Придурки.

Мне даже есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Я сижу, уставившись вчашку, и внутри только одна мысль, тяжёлая и липкая:

Я попала в полную жопу. И пока не вижу ни одного выхода.

Амэндо ставит свой бокал с водой на стол. Тишина повисает на секунду. Потомон говорит – медленно, чётко, с той самой опасной нежностью, от которой у менямурашки по мокрой спине:

– Знаешь, ангел… чем больше ты будешь меня злить, тем дольше твоя мама будетждать, когда её наконец отпустят. А она уже спрашивает о тебе. Каждые два часа.

Он делает паузу, наклоняется чуть вперёд, чтобы поймать мой взгляд.

– Хочешь услышать её голос? Я могу включить запись прямо сейчас или… можешьперестать играть в непокорную принцессу и сесть рядом. Выбор за тобой. Но учти:каждое твоё «пошёл ты» – это лишний день для твоей матери в подвале.

Он берёт вилку, спокойно накалывает кусочек дыни и добавляет шёпотом:

– И да… твой отец действительно умер. Но если хочешь проверить – могупоказать фото. Сразу после аварии. Правда, тебе потом может стать плохо. Оченьплохо.

Я чувствую, как мир вокруг просто перестаёт существовать.

Мама тоже в заложниках?

Эта мысль врезается в грудь, как нож. Я смотрю прямо в его чёрные глаза –бездонные, спокойные – и впервые в жизни по-настоящему хочу убить человека. Непросто ударить. Убить. Разнести ему голову. Чтобы он перестал улыбаться. Чтобывсё это кончилось.

Я встаю. Ноги дрожат, но я заставляю их идти. Сажусь рядом с ним – такблизко, что чувствую тепло его тела и запах дорогого парфюма. Дышу медленно.Вдох. Выдох. Не сорваться. Не сейчас.

– Вот так, – произносит он тихо, нежно. – Хорошая девочка, ангел.

Я поворачиваю голову. Смотрю ему в лицо в упор.

– Я убью тебя, – говорю чётко, каждое слово – как выстрел. – Запомни это.

Он улыбается. Медленно наклоняется к моему лицу, так близко, что я чувствуюего дыхание на мокрой щеке.

– Посмотрим, – шепчет он, – как сильно ты будешь этого хотеть.

Я прищуриваюсь. Голос дрожит, но я выдавливаю:

– Поверь, я очень хочу уже сейчас выстрелить тебе в голову.

Он не отвечает. Просто поднимает руку и пальцами берёт мокрую прядь моихволос. Проводит по ней, будто гладит. Вода капает ему на запястье. Он смотритна капли, как на что-то красивое.

А потом спокойно лезет в карман, достаёт пистолет и кладёт мне в ладонь.

– Давай, – говорит с лёгкой усмешкой. – Стреляй.

Металл тяжёлый. Холодный. Большой. Он лежит в моей руке, как чужой,неправильный предмет. Я поднимаю его. Навожу ему точно в лоб. Палец ложится накурок.

Он смотрит на меня. Спокойно без страха. Даже с интересом. Будто мы играем вшахматы, а не в русскую рулетку.

Я не могу нажать. Не могу.

Рука трясётся. Горло сжимается. В голове кричит:

Нажми! Он убил отца! Он держитмаму! Нажми, сука!

Но я не могу. Мне по-настоящему страшно. Не его. Себя. Кем я стану послеэтого.

Я с рычанием кидаю пистолет в его тарелку. Металл звенит о фарфор, коферазлетается брызгами. Встаю так резко, что стул падает.

– Не могу… – шепчу я себе под нос. – Не могу сидеть с тобой за однимчертовым столом…

И быстро ухожу.

Глава 9

Майа

Я захлопываю за собой дверь и сдираю это дурацкое белое платье, словно оножжёт кожу. Комкаю его в комок и швыряю в угол. Лезу в чемоданы – всё на месте.Даже пуанты. Мои любимые, розовые, с потёртыми лентами. Я стою и смотрю на них,и внутри что-то рвётся. Сейчас я готова разрыдаться, как маленькая. Но не могу.Не имею права.

Я должна вытащить маму. Обезопасить её. Любой ценой.

В дверь стучат – резко, требовательно.

– Что?! – ору я злобно.

Входит громила. Тот самый. Заполняет собой весь дверной проём.

– Тебя ждут в машине, – говорит он сухо.

Я закатываю глаза.

– Скажи своему хозяину, что я никуда не поеду.

Он делает шаг вперёд. Взгляд тяжёлый, как свинец. Подходит так близко, что ячувствую запах его одеколона и чего-то металлического – крови? страха?

– Советую тебе делать, что он хочет, – произносит он тихо, почтипо-отечески. – Ты думаешь, он такой спокойный и ничего не сделает? Послушайменя, девочка…

Он поднимает руку. У него нет двух пальцев на левой – указательного исреднего. Ровные, старые шрамы.

Я открываю рот от шока и отвращения.

– Видишь? – продолжает он шёпотом. – Поэтому выполняй. И, возможно, он…

– Моя мама правда у него? – перебиваю я.

Он кивает один раз.

– Да. Он её отпустит. Она ему не нужна. Но ты должна соблюдать правила. Емуне сложно убить её. Я вижу, ты не глупая. И запомни: везде есть глаза.

Он замолкает. Тишина становится тяжёлой.

Я молча надеваю чёрные шорты и свободную белую футболку, натягиваюкроссовки. Громила смотрит на меня и качает головой.

– Ему не понравится, как ты одета. Предупреждаю.

– Плевать, – цежу я сквозь зубы.

Мы выходим к машине. Чёрный Ламборджини Урус – матовый, злой, как сама ночь.Он стоит, будто хищник, готовый к прыжку. Громила открывает мне заднюю дверь. Ясажусь, скрещиваю руки на груди и намеренно смотрю в окно, в другую сторону.

Амэндо уже внутри. В светлой рубашке, пахнет его парфюмом. Он поворачиваетголову.

– Что я сказал? Почему ты так одета?

Он меня реально бесит. Я по натуре спокойная, балерина, блядь, я умеюдержать себя в руках. Но он – первый в жизни человек, от которого у меня внутривсё кипит.

Я разворачиваюсь к нему всем телом.

– Оставь меня в покое. Что непонятного я сказала, Амэндо?

Он вздыхает. Медленно. Потом резко подаётся вперёд, хватает меня за мокрыеволосы на затылке и резко опрокидывает голову назад. Больно. Я шиплю сквозьзубы.

– Вечером ты будешь отрабатывать каждое своё «пошёл ты», ангел, – шипит онмне прямо в лицо, голос низкий, опасный. – Ты выглядишь нелепо. Как девчонка изподворотни. А я не люблю, когда моя жена выглядит как шлюха с улицы. Сегодняночью я тебе напомню, кто ты теперь. И как именно ты будешь меня ублажать.Поняла?

Я смотрю ему в глаза и вдруг начинаю смеяться. Громко. Искренне. Прямо ему влицо.

– То, что надо, – говорю по-русски, медленно и чётко. – Жду с нетерпением,ублюдок.

Его пальцы сильнее сжимают мои волосы. На секунду в его глазах вспыхиваетчто-то настоящее – злость, смешанная с возбуждением. Потом он отпускает меня,откидывается на сиденье и улыбается. Медленно. Опасно.

– Хорошо. Значит, вечер будет интересным.

Машина трогается. Я смотрю в тонированное стекло и чувствую, как внутри всёсжимается в тугой комок.

Машина останавливается у огромного стеклянного здания – чёрного, как ночь, итакого высокого, что верхушка теряется в жарком римском небе. Амэндо выходитпервым, даже не взглянув в мою сторону. Я остаюсь сидеть, вжавшись в кожаноесиденье, скрестив руки.

Дверь резко открывается. Какой-то мужик в чёрном костюме хватает меня залокоть и буквально выдергивает наружу.

– Отпусти меня! – ору я, вырываясь. – Больно, отвали!

Амэндо поворачивается. Один взгляд – и мужик застывает.

– Сделаешь ей ещё раз больно – отрублю пальцы. Понял?

Голос спокойный, будничный. Но мужик кивает так быстро, будто ему ужеотрезали половину руки. Хватка сразу слабеет. Я вырываю локоть и тру его,осматриваясь по сторонам.

Улица. Люди. Машины. Сердце колотится в висках так, что кажется – сейчаслопнет. Я могу убежать. Прямо сейчас. Прыгнуть в толпу, закричать, исчезнуть.

Но… мама. Куда я пойду? Что, еслион правда её убьёт?

Я стою, как вкопанная, и чувствую, как свобода, которая была в двух шагах,снова превращается в дым. Амэндо смотрит на меня с лёгкой улыбкой. Будто читаеткаждую мысль. Будто знает, что я уже сдалась.

Я прохожу мимо него, не глядя. Вхожу в здание сама.

Лифт поднимает нас на самый верхний этаж – сорок второй или пятьдесятвторой, я не считала. Я стою в углу кабины, отвернувшись. Сил нет даже злиться.Только пустота и тяжёлая усталость в каждой клетке тела. Когда двериоткрываются, мы идём по длинному тёмному коридору. Я плетусь нарочно медленно,рассматриваю каждую дверь, каждый поворот, каждую камеру под потолком.Запоминаю. Всё запоминаю.

– Быстрее давай, что ты тащишься? – бросает он уже со злостью.

Я не ускоряюсь.

Пусть бесится.

Мы заходим в огромный офис. Стены из тёмного дерева и стекла, панорамный видна Рим. За длинным столом сидит та самая компания из ресторана – все в чёрном,все красивые, все опасные. Они замолкают, когда мы появляемся.

К Амэндо сразу подходит женщина – вся в чёрном, как ворон, короткие чёрныеволосы, идеальный макияж. Она целует его в щёку – медленно, собственнически.Потом переводит взгляд на меня. Полное отвращение. Как будто я – грязь на егоботинке.

– Ты всё-таки взял её? Зачем, Амэндо? – спрашивает она по-итальянски, но японимаю каждое слово.

Он пожимает плечами, будто речь о новой машине.

– Она – самое дорогое, что у него было. Поэтому я взял её.

О чём они вообще? Я не верю, что отец погиб. Не верю.

Повторяю это себе миллионныйраз, как мантру.

Он жив. Он найдёт меня. Он всегда находит.

– Она моя жена, – добавляет Амэндо спокойно.

Женщина открывает рот.

– Чего?! Когда ты успел? Ты кровь мараешь славянской девкой?!

Она смотрит на меня так, будто я чума. Остальные тоже пялятся. Я стою каквкопанная. Реально. Ноги приросли к полу.

Какая, к чёрту, жена?!

Я только сейчас понимаю.

Пока я была без сознания после укола… пока я спала… он что-то сделал.Подписал бумаги. Оформил. Придумал.

Я смотрю на свои пальцы – кольца нет.

Значит, мы не в браке. Не может быть. Это просто его игра. Его способменя сломать.

Но женщина уже затыкается. Амэндо посмотрел на неё один раз – и она молчаотходит, садится на стул. Остальные тоже отводят глаза. Никто больше непялится. Будто меня здесь нет.

Глава 10

Майа

Я понимаю: надо что-то делать. Хоть что-то. Хоть как-то.

Хотя в голове – полная пустота, как после сильного удара. Ноги сами несутменя вперёд. Я прохожу мимо всех этих итальянцев в чёрном и с громким скрипомотодвигаю стул – специально, чтобы все услышали. Сажусь, наваливаюсь локтями настол, как будто это мой офис, а не их логово.

Все резко поворачиваются. Смотрят на меня, как на инопланетноенедоразумение. Амэндо прищуривается. В его глазах уже не игра – настоящаязлость.

Я улыбаюсь. Широко. Потому что чувствую: я схожу с ума. И это дажеприятно.

– Ну что, здарова, итальянцы! – говорю громко, по-русски. – Как жизнь? Чтоза сборы мафии? Вы реально мафия? Или просто богатые придурки в костюмах?

Я заливаюсь истерическим смехом. Он вырывается сам, громкий,неконтролируемый. Кажется, я правда ломаюсь.

– Дааа уж… вот я влипла, – добавляю вслух, всё ещё по-русски. – Поздравляю,Майа, ты теперь официально в итальянской версии «Крёстного отца». Только безпопкорна.

Они смотрят непонимающе. Все, кроме Амэндо. Он понимает каждое слово. И этовидно по тому, как у него желваки ходят на скулах.

– Перестань, – говорит он злобно, голос низкий и тяжёлый. – Ты забыла, что ясделаю?

Я смотрю ему прямо в глаза. Медленно поднимаю руку и трогаю подбородок,будто думаю. Тишина в кабинете – гробовая. Все замерли.

Я наклоняюсь чуть ближе и отвечаю – чётко, по-русски, чтобы только он понялкаждую букву:

– Я ничего не забыла, ублюдок. Ты сделаешь с моей мамой то же, что сделал сотцом? Или опять будешь прятаться за уколами и угрозами? Давай, расскажи имвсем, как ты «женился» на девчонке, пока она была без сознания. Расскажи, какты боишься, что я тебя правда убью. Потому что ты знаешь: рано или поздно я этосделаю. И когда это случится – я не буду дрожать, как сегодня за завтраком. Янажму на курок и улыбнусь. Так же, как сейчас.

Я откидываюсь на стул, не отводя глаз. Улыбка не сходит с лица.

– Или боишься, что твои друзья услышат, как ты трахаешь «славянскую девку»,которую сам же и похитил? Продолжай, Амэндо. Я вся внимание.

Амэндо молчит.

Секунду. Две. Три.

Потом он медленно встаёт. Стул отъезжает назад без единого звука. Он обходитстол, подходит ко мне сбоку. Я не двигаюсь. Сердце колотится так, что кажется –сейчас вырвется из груди. Он хватает меня за запястье. Не сильно, но хваткажелезная. Поднимает меня одним движением, будто я ничего не вешу.

– Извините, господа, – говорит он по-итальянски спокойно, вежливо. – Мояжена немного устала с дороги. Мы продолжим позже.

Никто не произносит ни слова. Женщина в чёрном только улыбается – тонко,злорадно.

Он вытаскивает меня из кабинета. Дверь закрывается за нами с тяжёлымщелчком. Коридор тёмный, пустой. Он разворачивает меня и прижимает спиной кхолодной стене. Ладонь ложится мне на горло – не душит, но держит. Оченьблизко.

– Ты только что подписала своей маме приговор, ангел, – шепчет он мне всамое ухо. Голос бархатный, но внутри – лёд. – Теперь будешь умолять меня наколенях, чтобы я её отпустил. Будешь просить. Будешь плакать. И будешь делатьвсё, что я скажу. Абсолютно всё.

Его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей шее. Я чувствую, как его дыханиеобжигает кожу.

– А сегодня вечером… ты начнёшь платить по полной. И поверь, послесегодняшней ночи ты уже никогда не посмеешь открыть рот при моих людях.Никогда.

Он отпускает меня. Делает шаг назад. Смотрит сверху вниз – спокойно, нежно.

– Идём. Машина ждёт. У тебя есть время подумать… до вечера.

Глава 11

Майа

Я возвращаюсь в особняк одна. Амэндо остался в том чёрном здании, и этоединственное, что меня сейчас радует. Машина отъезжает, ворота закрываются замной с тяжёлым металлическим лязгом. Я переступаю порог и сразу понимаю: план«прошарить весь дом и найти маму» только что накрылся медным тазом.

Потому что в двух шагах от меня уже стоит он – амбал с завтрака. Тот самый,без двух пальцев. Стоит, как статуя, руки за спиной, взгляд тяжёлый.

– Что тебе? – говорю я прямо, без приветствий.

– Сама знаешь приказ, – отвечает он спокойно.

Я вздыхаю, провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть с себя весь этот день.Кожу жжёт, будто я до сих пор чувствую пальцы Амэндо на своей шее.

– Как зовут тебя? – спрашиваю вдруг.

Он чуть приподнимает бровь, будто удивлён, что я вообще спросила.

– Нико.

– Ясно… – выдыхаю я. – Нико значит. А ты будешь всегда так ходить за мной?

– Пока он не вернётся.

– Мм… Нико, я хочу есть.

Я правда хочу есть. С утра ничего не ела.

Он кивает. Без вопросов. Разворачивается и идёт первым. Я плетусь сзади,специально медленно, и глазами пожираю каждый угол. Третья дверь справа – безкамеры над ней. Лестница вниз – возможно, подвал. Коридор налево уходит вкрыло, где я ещё не была.

Мы заходим на кухню – огромную, профессиональную, как в дорогом ресторане.Стены из чёрного камня, сталь, яркий свет. Несколько человек в чёрной униформеготовят, двигаются бесшумно и слаженно. Когда я появляюсь, все одновременноподнимают головы и вылупляются на меня. Как на диковинку.

Я сажусь за островок, кладу руки на холодный мрамор.

– Что ты хочешь? – спрашивает Нико.

Я думаю секунду. И вдруг понимаю, чего именно хочу. Чего-то своего. Родного.Чтобы хоть на пять минут почувствовать, что я ещё я.

– Яичницу с салом. С настоящим салом, не с этим вашим оливковым маслом. Хлеб– свежий, порезанный. Свежий огурец, тонко. И нормальный кофе. Не ваш горький,а нормальный латте на безлактозном молоке и с сахаром. Обязательно. Знаешьтакое?

Нико переспрашивает:

– Латте?

– Да, латте. Любой. С сахаром, – вскидываю палец.

Вокруг меня сразу начинают крутиться. Кто-то уже разогревает сковороду,кто-то режет огурец, кто-то достаёт хлеб. Пахнет чесноком, свежим хлебом, и насекунду мне становится почти спокойно.

Но внутри – совсем другое.

Мне нужен тот укол. Тот самый, которым меня вырубили в саду. Он мне нуженочень. Прямо сейчас. Если я найду хотя бы один шприц… я смогу. Я смогу вырубитьНико. Или того, кто встанет на пути. Или… себя, если придётся. Только вот гдеони его держат? В медицинской комнате? В кабинете Амэндо? В холодильнике, как вфильмах?

Я смотрю, как Нико стоит в трёх метрах и не сводит с меня глаз, и внутри ужезреет план. Дикий и опасный. Но это единственное, что у меня есть.

После обеда Нико не отходит от меня ни на шаг.

Сначала я просто плакала. Ходила по комнате из угла в угол, как зверь вклетке, всхлипывала, вытирала слёзы рукавом. Он стоял у двери – огромный,неподвижный, будто сросся со стеной. Молчал. Только следил. Потом слёзыкончились. Я села на пол, уставилась в одну точку и превратилась в зомби. Онвсё так же молчал. В какой-то момент я не выдержала. Мне нужно было хоть что-топривычное, хоть каплю контроля над собственным телом.

– Можно я сделаю растяжку? – спросила я хрипло.

Нико кивнул и молча проводил меня в гостиную.

Я легла на огромный мягкий ковёр кремового цвета. Ткань приятно холодилакожу. Начала тянуться – медленно, привычно, до боли в мышцах. Каждый наклон,каждый сплит возвращал меня хоть на секунду в мою старую жизнь. В академию. Взал. В то время, когда я ещё была просто Майей.

– Можно спросить? – вдруг раздался низкий голос Нико.

Я подняла голову, чуть в шоке. Он за всё время первый раз заговорил сам.

– Спрашивай.

– Ты гимнастка?

– Нет. Я балерина.

– Реально? – в его голосе прозвучала такая искренняя нотка восторга, что мнедаже стало смешно. Громила под два метра, шрам через бровь, два пальцаотрублены – и вдруг смотрит на меня, как ребёнок на фею.

– Да, – я поднялась на ноги. – А что, любишь балет?

– Люблю. Хожу, когда выпадают выходные.

– По тебе не скажешь, если честно, – ответила я с кривой улыбкой.

– «Лебединое озеро» люблю больше всего, – он улыбнулся, и я увидела, что унего не хватает нескольких зубов.

– Аа… Я танцевала Одетту. Кажется, это было сто лет назад…

– Я бы… – начал он.

– Нико, ты свободен, – раздался сзади холодный, как лёд, голос Амэндо.

Нико мгновенно выпрямился, бросил на меня быстрый, извиняющийся взгляд иисчез в коридоре.

Я осталась одна с ним. Сажусь обратно на ковёр, разминаю стопы. Пальцыдрожат. Он медленно подходит и садится напротив меня прямо на пол – в светлойрубашке, с бокалом вина в руке. Наблюдает.

– Танцуй.

Я усмехаюсь сквозь зубы.

– Сам станцуй. Оставь меня в покое хотя бы сейчас. Где ты держишь мою маму?

Задираю ногу к уху – мышцы горят привычной болью.

– Её тут нет, – спокойно отвечает он. – Ты думаешь, я бы стал держать её вдоме? Послушай сюда, ангел… – он наклоняется ближе, голос становитсябархатно-опасным. – Если сейчас не сделаешь, что я хочу, – один выстрел, и еёнет.

Он достаёт телефон, включает видео. Я резко отворачиваюсь, но успеваюувидеть: мама. Моя мама на цепи, плачет.

Слёзы мгновенно обжигают глаза. Я сглатываю их, как яд, и резко встаю.

– Танцуй. В твоих интересах, чтобы я её отпустил. Верно, женушка?

– Я не жена тебе. Не ври.

– Жена. Могу показать документы. Ты теперь Майа Потестио. Я не намеренждать.

Урод.

Молча надеваю пуанты. Ленты дрожат в пальцах.

– Что ты хочешь? – голос срывается.

Он встаёт, подходит к колонке и включает «Щелкунчика», Второй акт. Знакомыеаккорды Феи Драже ударяют в грудь, как всегда, в Вагановке. Я мгновенно узнаювариацию Вайнонена – ту самую, которую мы разбирали на уроках характерноготанца.

Ноги сами встают в позицию.

Я начинаю. Сначала лёгкие Бурре вперёд – мелкие, невесомые шаги на пуантах,будто плыву по сахарной стране Конфитюренбург. Руки мягко раскрываются в аттитюд– одна вверх, вторая в сторону, спина идеально прямая, «корона» на месте. Ячувствую, как мышцы спины держат меня, как всегда, требовала АнтонинаВикторовна.

Потом тур-пике – точные, резкие повороты на одной ноге, вторая в пассе. Мирсмазывается, но я держу взгляд в одной точке, как учили. Пти батри – быстрые,звонкие батман, пальцы в пуантах горят, но не сдаются. Высокий арабеск – ногауходит назад почти до уха, линия чистая, как на экзамене в академии.

Я не танцую для него. Я танцую для мамы, отца. Для бабушки Тани. Для тойМайи, которая ещё верила, что сможет вырваться. Каждый подъём на пуанты – это«я ещё жива». Каждый рон де жамб в воздухе – это «не сломаешь». Финальные пируэт– двойные, потом тройные – я кручусь всё быстрее, пока в ушах не остаётсятолько стук сердца и музыка Чайковского.

Он сидит в кресле, бокал вина в руке, и смотрит. Как лев на добычу.Спокойно. Жадно. Глаза не моргают.

Музыка подходит к кульминации. Последний аккорд. Я резко останавливаюсь вфинальной позе – руки в высоком третьем, голова гордо поднята, как у настоящейФеи Драже. Пот стекает по вискам, пуанты в крови (я чувствую вкус железа), носнаружи – идеальная картинка.

Срываю ленты. Пуанты летят в него – один попадает в бокал, вино брызжет алымна белую рубашку, будто кровь.

Не дожидаясь реакции, разворачиваюсь и бегу в комнату. Слёзы хлещут таксильно, что я ничего не вижу. Дверь захлопывается. Я падаю на кровать лицомвниз и впервые за весь день разрешаю себе рыдать в голос – громко,по-настоящему, как будто кричу всей Мариинке:

Я ещё здесь. Я ещё танцую.

Глава 12

Майа

Я сижу на широком подоконнике, поджав колени к груди. За окном – чёрнаяитальянская ночь, только далёкие огни Рима мерцают, как холодные звёзды.Комната наполнена тяжёлой тишиной.

Дверь открывается без стука.

– Ложись, – говорит он тихо, но так, что голос режет воздух.

Я не поворачиваю головы. Смотрю только в темноту за стеклом.

– Нет.

В следующую секунду он уже рядом. Сильная рука хватает меня за предплечье иодним рывком швыряет на кровать. Я отползаю к самому краю, прижимаясь спиной кизголовью. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из рёбер.

Он молча стягивает светлую рубашку. Остаётся в одних пижамных штанах –чёрных, низко сидящих на бёдрах. Обходит кровать, с другой стороны, откидываетодеяло и ложится. Просто ложится. Ничего больше. Не касается. Не смотрит.

Но воздух в комнате мгновенно густеет. Его тело излучает жар – тяжёлый,мужской, опасный. Я чувствую его даже на расстоянии.

– Я не трону тебя, – произносит он спокойно, не отрываясь от книги, которуювзял с тумбочки. – Пока сама не захочешь.

Я сжимаю кулаки под одеялом.

– Тогда уходи. Что ты вообще пришёл сюда?

Он переворачивает страницу. Игнорирует. Как будто меня нет.

Я забираюсь глубже под покрывало, сворачиваюсь в комок. Слёзы снова текут –горячие, злые, бесшумные. Я молюсь про себя. Впервые за много лет.По-настоящему.

Господи, пусть меня найдут. Пусть папа жив. Пусть мама выживет. Пустьэтот человек исчезнет. Я никогда не думала, что попаду в настоящий ад. Не всказку. Не в кино. В реальный. В чужой стране. В чужой постели.

– Не плачь, – резко бросает он, не поднимая глаз от книги. – Ты меняраздражаешь своим плачем.

Я резко привстаю на локтях и смотрю на него в упор.

– А ты меня раздражаешь самим своим существованием.

Это было лишнее.

Книга летит на пол. В следующую секунду он уже нависает надо мной – тяжёлый,горячий, весь запах табака, мяты и его кожи. Одним движением залезает сверху,прижимает мои ноги своими бёдрами, хватает запястья и заводит их мне надголовой. Я не могу пошевелиться.

Его тело – как раскалённый камень. Грудь прижимается к моей, я чувствуюкаждый удар его сердца. Ниже – твёрдость. Горячая, тяжёлая, упирается мне прямомежду ног через тонкую ткань шорт и его штанов. Я задыхаюсь.

– Ангел, – голос низкий, хриплый, пропитанный усталостью и желанием, – ясегодня очень устал. Много работы. Очень истеричная жена. И я очень, очень хочутебя выебать. Медленно. Глубоко. До тех пор, пока ты не начнёшь кричать моё имявместо проклятий.

Он наклоняется ещё ниже. Губы почти касаются моих. Дыхание – тёплое, с мятойи лёгкой горечью табака – обжигает кожу. Его бёдра чуть сильнее прижимаются, ия чувствую, как он пульсирует. Тело предаёт меня: между ног становится мокро,соски твердеют под тонкой майкой, трутся о его грудь.

– Хотя мог бы прямо сейчас. Потому что ты моя жена. Видишь, какой язаботливый? Думаю даже о тебе. Так что будь добра – закрой свой красивый рот испи. Без плача. Без истерик. Поняла?

Он произносит последнее слово на моих губах. Его дыхание входит в меня. Ячувствую вкус мяты и опасности. Мои бёдра невольно слегка разжимаются – всегона миллиметр, но он это замечает. Уголок его губ дёргается в тёмной усмешке.

– ПОНЯЛА? – повторяет он, и каждое слово ложится мне прямо на губы.

Сердце бьётся так сильно, что, кажется, он тоже это чувствует. Я молчу. Некиваю. Не отвечаю. Просто смотрю ему в глаза – чёрные, бездонные, горящие.

Он ещё несколько секунд держит меня в этом капкане. Его твёрдость пульсируетсильнее, бёдра слегка двигаются – один медленный, незаметный толчок, откоторого у меня вырывается тихий, предательский вздох. Потом он медленно,лениво, отпускает мои руки. Скатывается на свою сторону кровати. Снова берёткнигу, будто ничего не произошло.

Я лежу, не шевелясь. Руки всё ещё горят от его хватки. Между ног – мокро игорячо, тело дрожит от стыда и желания.

Я ненавижу себя за это. Ненавижуего. Ненавижу эту ночь.

Глава 13

Майа

Я просыпаюсь от тепла. Мой лоб уткнулся в чужое плечо – твёрдое, горячее,пахнущее его кожей и вчерашним вином. Я ещё не до конца проснулась, чешу нос,как всегда, делаю по утрам, и чувствую, как чья-то рука медленно, нежнозаправляет мне прядь волос за ухо. Точно так же делала мама перед детскимсадом.

На секунду сердце замирает от счастья.

Может, это был просто страшный сон? Может, я дома, в Питере…

Я приоткрываю глаза.

Нет. Всё ещё здесь.

Резко откидываю его руку, будто она жжёт. Вскакиваю так быстро, что в головекружится. Ноги несут меня в ванную – босиком, в одной тонкой майке и шортах.

Не успеваю даже закрыть дверь.

Он входит следом.

– Вообще-то занято, – говорю я грозно, но голос предательски дрожит.

Ему плевать. Не глядя на меня, он спокойно стягивает пижамные штаны.Остаётся полностью голым.

Я открываю рот. Передо мной – его зад. Крепкий, подтянутый, с чёткимилиниями мышц, которые вчера прижимались ко мне так сильно. Кожа загорелая, гладкая.Ниже – тяжёлые бёдра и то, что висит между ними… даже в расслабленном состояниионо выглядит пугающе большим.

Жар мгновенно ударяет в щёки. Я резко отворачиваюсь к стене, но поздно –картинка уже врезалась в мозг.

Дёргаю ручку двери. Заперто.

– Ты что, закрыл дверь?! – кричу я.

– Да, – отвечает он спокойно.

Вода включается. Горячий пар мгновенно заполняет ванную, густой, влажный,обволакивающий. Я стою спиной к нему, прижимаясь лбом к холодной плитке, ислышу каждый звук: как вода стекает по его телу, как он проводит руками покоже, как тихо выдыхает от удовольствия.

Он не говорит ни слова. Просто моется. Медленно. Но я чувствую его взгляд насвоей спине. Горячий и тяжёлый. Я не выдерживаю и бросаю быстрый взгляд вбольшое запотевшее зеркало.

Он стоит под струями полностью ко мне лицом. Вода льётся по чёрным кудрям,стекает по широкой груди, по рельефному прессу, по V-образным мышцам, которыеведут взгляд прямо вниз. Его член уже не расслаблен. Он тяжёлый, полунабухший,медленно наливается от одного моего взгляда. Толстый, длинный, с тяжёлойголовкой. Вода стекает по нему каплями, как будто дразнит. У меня перехватываетдыхание. Между ног мгновенно становится мокро и горячо – трусики прилипают ктелу, соски натягивают тонкую майку так сильно, что больно. Я прижимаю бёдрадруг к другу, но это только хуже.

– Если хочешь помыться, ангел… – его голос низкий, хриплый, пробирает допозвоночника, – заходи. Я не кусаюсь. Пока.

Он проводит рукой по своему животу, медленно, вниз… пальцы почти касаютсяоснования члена, но останавливаются. Дразнит. Знает, что я смотрю.

Пар становится невыносимым. Я задыхаюсь. Тело горит. Я чувствую, как повнутренней стороне бедра скатывается предательская капля – не от душа, от меня.

– Выходи… – шепчу я одними губами, но голос срывается.

Он тихо усмехается сквозь шум воды.

– Ты вся дрожишь, Майа. И пахнешь уже не страхом… а желанием.

Он поворачивается спиной, но теперь я вижу всё в зеркале: как вода стекаетпо его ягодицам, как мышцы спины перекатываются, когда он намыливает плечи. Егочлен теперь полностью твёрдый, стоит вверх, тяжёлый и пульсирующий.

Я прикусываю губу до крови. Ноги слабеют. Я хочу отвернуться. Хочу убежать.Но не могу оторвать глаз.

Он знает. И наслаждается каждой секундой. Что мне делать? Я и вправду незнаю.

Я не встану туда. Не с человеком, который держит мою маму на цепи. Не счеловеком, который утверждает, что мой папа мёртв.

Ни за что.

Я просто сползаю по холодной плитке на пол, сворачиваюсь в комок иотворачиваюсь к двери. Смотрю только на белую ручку. Не на него. Не на воду,которая стекает по его телу. Не на то, как он медленно намыливает себя. Я сижу,прижав колени к груди, и жду, пока этот кошмар закончится.

Он тихо смеётся сквозь шум воды.

– Смешная ты… Все вы такие странные?

Вода выключается. Я слышу, как он выходит из душа, как капли падают на пол.Шорох полотенца.

– Пошёл ты, – шиплю я, не оборачиваясь, и резко встаю. Голос дрожит, но язаставляю его звучать твёрдо. – Думай что хочешь. Я никогда не попрошу тебя нио чём подобном. Понял? Даже если ты мне виагру подсыпешь, я лучше с Никопересплю, чем с тобой. Тебя найдут и убьют.

Тишина. Только капли с его тела падают на плитку.

Он делает шаг. Ещё один. Я чувствую жар его тела за спиной даже сквозьполотенце. Он останавливается так близко, что я ощущаю его дыхание на затылке.

– Ох, ангел… – голос низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. Он произноситкаждое слово медленно, наслаждаясь. – Ты только что подписала Нико приговор.

Я резко оборачиваюсь.

Он стоит в одном полотенце на бёдрах – низко, опасно низко. Вода ещё стекаетпо груди, по прессу, по той самой V-линии, которая ведёт взгляд прямо вниз.Полотенце едва держится. Его член всё ещё полутвёрдый, тяжёлый, заметнопроступает под тканью. Он не прячет. Не стыдится. Просто смотрит на меня сверхувниз с той самой тёмной улыбкой, от которой у меня внутри всё сжимается.

– Я не убью его сразу, – продолжает он спокойно, ласково. – Сначала заставлютебя смотреть. А потом… пусть он сам умоляет меня о пуле. Потому что ты моя.Каждый твой вздох. Каждый мокрый взгляд. Даже то, как ты сейчас сжимаешь бёдра,чтобы я не заметил, насколько ты уже текущая.

Он наклоняется ближе. Капля воды с его волос падает мне на ключицу имедленно стекает вниз, между грудей. Я вздрагиваю.

– И насчёт «найдут и убьют» … – он проводит большим пальцем по моей нижнейгубе, вытирая капельку, которую я даже не заметила. – Твой отец уже мёртв,Майа. А твоя мама… она сейчас смотрит на часы и считает минуты до того, как ярешу, жить ей дальше или нет. Так что выбирай слова осторожнее.

Он отходит на шаг, но взгляд остаётся прикованным ко мне. Полотенце сползаетещё ниже – на самую границу. Он не поправляет.

– А теперь иди мойся. Я подожду за дверью. И если через десять минут ты невыйдешь сама… я войду. И тогда уже не буду таким «заботливым».

Он разворачивается и выходит, оставляя за собой влажный след на полу итяжёлый, густой запах желания в воздухе.

Глава 14

Майа

Я выхожу из ванной, завернутая лишь в тонкое белое полотенце, и прохожу мимонего к чемодану. Амэндо стоит у зеркала – чёрная рубашка обтягивает его широкиеплечи, он медленно заправляет её в брюки. Мышцы на предплечьях перекатываются.Он не смотрит на меня… пока.

– Не думай даже надевать то, что было вчера, – произносит он низко, почтимурлыкая. – Иначе я разорву это дерьмо прямо на тебе. Поняла?

Я молчу. Сердце уже стучит в горле. Достаю нижнее бельё, джинсы, рубашку.

Когда я пытаюсь проскользнуть обратно в ванную, он одним шагомперегораживает дверь. Его тело – сплошная стена жара.

– Да ты меня уже достал! – вырывается у меня. – Что ты пристал?! Дай мнеодеться!

Он не отвечает. Просто протягивает руку и резко дёргает за край полотенца.Ткань падает к моим ногам с тихим шорохом.

Я ахаю, инстинктивно прикрываясь вещами, которые держу в руках. Грудьвздымается слишком быстро. Соски мгновенно твердеют от холодного воздуха и еговзгляда.

– Одевайся. При мне, – говорит он спокойно, но в голосе уже слышитсяхрипотца.

Я сжимаю губы.

Урод. Хочу разбить тебе голову. Папа бы тебя…Но папы нет.

Я бросаю джинсы и рубашку на кресло. Остаюсь полностью голой. Кожа горит.Щёки, шея, грудь – всё в предательском румянце. Но я не прячусь. Пусть смотрит.Пусть подавится.

Медленно, не отводя от него глаз, я надеваю кружевные белые стринги. Тонкаяткань скользит по бёдрам, прилипает к уже влажной коже между ног. Потом –бюстгальтер. Кружево обхватывает грудь, подчёркивая твёрдые соски, которыеневозможно скрыть.

Он стоит в двух шагах. Не двигается. Только смотрит. Его глаза становятсяпочти чёрными. Я вижу, как в брюках отчётливо проступает тяжёлая, толстаявыпуклость. Он даже не пытается её спрятать.

Я тянусь за джинсами.

– Нет, – произносит он жёстче. – Надевай платье, Майа.

Я поднимаю на него злой, горящий взгляд.

Подхожу к чемодану, достаю первое попавшееся – короткое летнее платье избелого хлопка, широкое, почти невесомое. Натягиваю его через голову. Тканьприлипает к влажному телу, обрисовывая каждую линию: грудь, талию, бёдра. Подоледва прикрывает верхнюю треть бёдер. Стоит мне чуть наклониться – и он увидиткружево стрингов.

– Доволен? – спрашиваю я сухо, но голос предательски дрожит.

Амэндо медленно подходит. Так близко, что я чувствую жар его тела и запахего кожи – табак, мята и что-то тёмное, мужское. Он поднимает руку и заправляетмне за ухо мокрую прядь. Пальцы скользят ниже – по шее, по ключице, едвакасаясь края груди. Я вздрагиваю.

– Вполне, – шепчет он мне прямо в губы. Голос низкий, бархатный, опасный. –Теперь ты выглядишь именно так, как должна выглядеть моя жена. Невинная…

Его взгляд опускается ниже.

– Сегодня ты поедешь со мной. Будешь улыбаться. А вечером… – он наклоняетсяещё ближе, губы касаются моего уха, – я сниму с тебя это платье зубами. Изаставлю тебя стонать моё имя, пока ты не забудешь, как дышать.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, слегка приоткрывая её.

– Десять минут. И никаких джинсов. Я сказал – платье.

Дверь за ним закрывается с тихим щелчком.

Я показываю средний палец закрытой двери и срываю с себя это проклятое белоеплатье. Ткань летит в чемодан, как ненужная тряпка.

Хрен ему.

Натягиваю джинсы и белую рубашку. Пуговицы дрожат в пальцах. Кроссовки – набосую ногу. Я вылетаю из комнаты, как будто за мной гонится сам дьявол.

Коридор пустой. Я дёргаю каждую дверь подряд – все заперты.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

– Майа?

Женский голос – ледяной. Я оборачиваюсь. Та самая женщина в чёрном стоит вконце коридора.

– Вас ждут.

Я тяжело выдыхаю и иду за ней. Ноги чужие.

На столе – коробка с золотым бантиком. Амэндо вытирает руки белымполотенцем, будто только что резал мясо. Кидает его женщине.

– Проверь его.

Он переводит взгляд на меня. Улыбка – нежная.

– Подарок для тебя, Майа.

Я прищуриваюсь. Внутри уже всё холодеет – я знаю этот взгляд. Знаю, чтосейчас будет что-то чудовищное.

Открываю коробку.

Три толстых пальца Нико. Татуировка – череп с короной. Рядом – глаз.Голубой. Ещё влажный. В луже запёкшейся крови. Запах железа бьёт в нос, густой,сладковатый. Меня выворачивает прямо на мрамор. Кислота обжигает горло. Яхватаюсь за стул, кашляю, слёзы текут.

– Ты… больной ублюдок… – хриплю я.

И убегаю. Бегу так, что лёгкие рвутся. Кроссовки скользят по ступеням, ялечу вниз по лестнице, через сад. Ветви олив хлещут по лицу, оставляя кровавыеполосы. Шипы роз впиваются в руки, рвут рубашку. Я не чувствую боли – толькоадреналин и ужас.

За спиной – тишина. Он не бежит. Он идёт. Я слышу его шаги. Спокойные. Размеренные.Как будто он гуляет по своему саду.

– Ангел… – его голос раздаётся сзади, мягкий, нежный. – Куда ты? Здесьтолько стены и море.

Я спотыкаюсь о корень оливы. Падаю на колени. Гравий впивается в ладони,кожа сдирается. Кровь. Горячая. Моя. Я вскакиваю, хромаю дальше. Лёгкие горятогнём.

Поворот. Ещё один. Стена. Высокая, четыре метра, колючая проволока сверху.

Я оборачиваюсь – он уже здесь. В десяти шагах. Чёрная рубашка, руки вкарманах. На губах – та же спокойная улыбка. Как будто мы играем в прятки, и онуже выиграл.

– Не подходи! – ору я, голос срывается. – Я лучше сдохну, чем останусь стобой!

Он делает шаг. Ещё один. Медленно.

– Твоя мама сейчас в подвале, Майа. Она плачет. Просит, чтобы я не трогалтебя. Хочешь, включу звук?

Он достаёт телефон. На экране – мама. На цепи. Лицо в синяках. Она смотритпрямо в камеру и шепчет: «Майечка… прости меня…»

Я рыдаю в голос. Слёзы заливают глаза.

– Ублюдок!!!

Я бросаюсь на него. Кулаки летят в лицо, ногти царапают шею. Он даже невздрагивает. Ловит меня одной рукой за волосы, резко дёргает назад. Больвспыхивает в затылке – будто скальп снимают. Я кричу.

Второй рукой он хватает меня за горло. Не душит. Просто держит. Прижимаетспиной к холодной стене. Его тело – как камень. Тяжёлое. Горячее. Я чувствую,как он возбуждён. Как ему нравится мой страх.

– Ты только что подписала Нико второй глаз, – шепчет он мне в самое ухо.Губы касаются мочки. – А маме… маме я отрежу язык. Медленно. Чтобы ты слышалакаждый звук. Хочешь?

Я бьюсь, кусаю его запястье до крови. Он только смеётся – тихо, ласково.

– Бейся, ангел. Мне нравится, когда ты злишься. Это делает тебя такой…мокрой.

Он резко разворачивает меня лицом к стене, прижимает щекой к шершавомукамню. Губы у самого моего уха:

– Беги ещё раз – и я пришлю тебе мамин язык в следующей коробочке. А потом…пальцы. Один за одним. Пока ты не встанешь передо мной на колени и не скажешь:«Я твоя жена. Я буду послушной».

Он отпускает меня. Я сползаю по стене на землю. Ноги не держат. Слёзы,кровь, сопли – всё смешалось. Я рыдаю, как ребёнок. Амэндо приседает рядом.Поднимает мой подбородок двумя пальцами. Смотрит в глаза – спокойно.

– Домой, Майа. Сейчас.

Он подхватывает меня на руки, как куклу. Я не сопротивляюсь. Сил больше нет.Только дрожь и пустота внутри.

За спиной я слышу, как Нико спокойно закрывает дверь. Будто ничего неслучилось.

Будто это обычный день в аду.

Глава 15

Майа

Весь день я провалялась в кровати, как контуженная. Перед глазами – толькотри толстых пальца с татуировкой-черепом и мамино лицо на экране. Страхнакатывал волнами, сжимал горло, выдавливал слёзы.

Амэндо уехал утром без меня. Слава богу.

Почему он такой? Что с ним, чёрт возьми, не так? Как можно бытьнастолько жестоким?

Я готова на всё, лишь бы освободить маму. Даже если цена – я сама. Даже еслипридётся лечь под него. Пусть. Только бы она жила. Нико стоит в дверном проёме.Я не смотрю на него. Мне страшно. Я боюсь крови, отрубленных пальцев, вынутыхглаз.

А кто не боится? Только такиепсихи, как Амэндо.

Весь день я плакала. Потом встала, пошла в ванную умыться. Открыла шкафчик –и замерла. Таблетки. Сильное снотворное. Я задумалась: растолочь, добавить в вино…

Он умрёт?

Сердце заколотилось. Руки задрожали.

Нет. Камеры. Он наверняка всёвидит.

Я не тронула их. Просто закрыла шкафчик и встала под кипяток. Вода обжигалакожу, но я не чувствовала боли. Нико стучал в дверь, звал на ужин – я неответила.

Когда вышла, уже стемнело. Я спокойно оделась – джинсы, белая футболка – ипошла по коридору, продумывая план. И вдруг услышала громкие стоны. Женские. Япошла на звук на носочках, как мышь. Дверь в одну из комнат была приоткрыта.

Я заглянула.

Амэндо трахал ту женщину с чёрным каре. Жёстко. Животно. Она стояла раком,широко расставив ноги, платье задрано до талии. Он вбивался в неё мощными,злыми толчками – так, что её тело дёргалось, как тряпичная кукла. Она громко плакала.Слёзы текли по лицу, но она не просила остановиться.

Внутри у меня всё сжалось. От отвращения и ужаса.

Какой кошмар…

Я резко отвернулась – меня чуть не вырвало. В горле встал ком. Я быстросбежала вниз по лестнице, едва не падая.

На террасе стоял Нико – как столб. Я подошла, опустила глаза.

– Прости меня… – прошептала я. – Прости. Это я виновата.

Он посмотрел на меня удивленно своим единственным глазом.

– Ты не виновата.

– Не говори так. Конечно, виновата, – быстро ответила я и залпом выпилабокал вина.

Я так устала за эти дни.

Всё это – гребаный кошмар.

Я молча ела, хотя еда не лезла в горло.

А вдруг маму не кормят? А если папа правда мёртв… он бы уже вытащил её.

Мысли оборвал Амэндо. Он прошёл мимо, сел за свой стул так спокойно, будтоне трахал только что женщину до слёз. Я не подняла глаз. Он был отвратителен вовсём. Таких людей не должно существовать.

– Спасибо за ужин, – сказала я сухо и встала.

– Я тебя не отпускал.

Я села обратно – как кукла. Буду делать всё, что он скажет. Пока надо. Выпилаещё бокал залпом. Потом ещё один.

– Тебе будет плохо, ангел, – произнёс он, пронизывая меня взглядом.

Я не смотрела.

– Я с тобой говорю. Смотри в глаза.

Я измученно подняла взгляд. Не могла поверить: такой красивый мужчина – итакой монстр.

Я демонстративно налила себе ещё бокал и выпила. Он встал, отобрал графин.

– Майа, ты здесь всего три дня, а я уже взбешён. Почему ты не слушаешься?

– С какой стати я должна тебя слушаться?! – вырвалось у меня. – Отпусти моюмаму, и я сделаю всё, что захочешь. Всё. Только отпусти её.

Он медленно облокотился на стол. Улыбка была опасной.

– Отпустить? Хм… – Он смотрел на меня, как на добычу. – Что же ты можешь мнепредложить, жена?

Я сжала кулаки под столом.

– Что ты хочешь?

Амэндо наклонился ближе. Голос стал низким, бархатным, ласковым:

– Я хочу, чтобы ты сама пришла ко мне сегодня ночью. Без истерик. Безсопротивления. Чтобы ты разделась передо мной медленно и встала на колени.Чтобы ты умоляла меня взять тебя. Чтобы ты кричала моё имя, пока я буду трахатьтебя так глубоко и долго, что ты забудешь, как тебя зовут. А потом… когда тыбудешь лежать подо мной вся дрожащая и мокрая… я решу, стоит ли отпускать твоюмать.

Он замолчал, глядя мне прямо в глаза.

– Это и есть цена, ангел. Твоя полная покорность. Прямо сейчас или завтра япришлю тебе следующий «подарок». Выбирай.

Глава 16

Майа

Меня трясло так сильно, что зубы стучали. Я стояла посреди спальни в однойтонкой белой ночной рубашке – ткани почти не было, она липла к телу, как втораякожа. Сколько я выпила – не помню. Лишь бы забыть. Лишь бы стереть из головыпальцы Нико, мамино лицо и то, что я сейчас сделаю.

Нико постучал и вошёл.

– Пошли.

Я пошла за ним. Ноги были ватными. Меня колотило. Он остановился у высокойтёмной двери и остался снаружи.

Я вошла. Комната дышала им. Тёмные деревянные стены, тяжёлые чёрные шторы,огромная кровать с чёрным шёлком. Панорамное окно во всю стену – за ним чёрноеморе и огни порта. Холодный лунный свет падал на пол. Запах – его. Табак, мята,кожа и чистая мужская сила. Я подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Заспиной щёлкнула дверь ванны. Амэндо вышел – только полотенце низко на бёдрах,вода стекала по рельефной груди, по прессу, по V-линии. Он молча лёг накровать, закинул руки за голову и стал смотреть.

Я повернулась. Ноги сами понесли меня. Я забралась на него сверху, селапрямо на бёдра. И сразу почувствовала – он уже каменно твёрдый. Толстый,горячий, пульсирующий член упирался мне точно между ног через тонкую тканьрубашки. Я ахнула. Первый раз в жизни я сидела так на мужчине. Пьяный туманударил в голову.

Я начала медленно тереться о него. Вперёд-назад. Клитор скользил по егодлине, ткань мгновенно промокла. Я чувствовала каждую вену, каждое биение. Онбыл огромный. Горячий. Я стонала тихо, сквозь зубы.

Он продолжал смотреть – молча, жадно.

Я схватила его большие ладони и засунула себе под рубашку – на голую талию,потом выше, на грудь. Соски мгновенно затвердели под его горячими пальцами.

– Ангел, ты пьяная, – усмехнулся он низко. – Ты должна быть трезвой.

– Лучше умереть, чем трезвой переспать с тобой, – выпалила я и наклонилась,касаясь его губ.

Его глаза вспыхнули настоящим гневом. Я резко укусила его за щёку – докрови. Он рыкнул, одним мощным движением перевернул меня и оказался сверху.Тяжёлый. Горячий. Его член лёг точно между моих бёдер, прижимаясь к мокройщели.

– Нет, – прорычал он. – Ты пьяная. Так не пойдёт.

– Ты не проговаривал условий! – выдохнула я и обхватила его ногами, прижимаяближе. Я чувствовала, как головка упирается в меня, раздвигает губы черезткань. Ещё чуть-чуть – и он войдёт.

Я схватила его руку и резко сунула себе между ног – под рубашку, прямо наголую, текущую киску. Зажала его пальцы бёдрами.

– Ммм… – застонала я громко, и сама начала водить его рукой. Его среднийпалец скользнул между складок, коснулся клитора – и я выгнулась дугой. – Ааа…

Он уткнулся лицом мне в шею, тяжело дыша, зубы царапнули кожу.

– Ты издеваешься? – прошипел он мне в ухо.

Я извивалась под ним, тёрлась о его пальцы, потом о твёрдый член. Рубашказадралась до груди. Я стонала всё громче, пьяная, отчаянная, мокрая до бёдер.

– Аа… ещё… – вырвалось у меня.

Он поднял тяжёлый взгляд. Челюсть сжата, глаза горят.

Я смотрела на него пьяными, затуманенными глазами.

– Ну же… – промямлила я, извиваясь под ним. – Я сделала всё… что ещёсделать-то? Возьми меня… пожалуйста…

Он резко выдернул руку. Его пальцы блестели от моей влаги. Он провёл ими помоим губам, заставляя почувствовать свой вкус, потом медленно облизал их сам.

– Я не трахаю пьяных кукол, Майа, – сказал он низко, с тёмной улыбкой. –Когда ты протрезвеешь – встанешь передо мной на колени, посмотришь мне в глазаи сама скажешь: «Возьми меня, муж. Трахни меня так, чтобы я кричала». Громко.Чётко. Трезво. А пока… – он прижался твёрдым членом к моей мокрой киске и медленнопровёл им вверх-вниз, дразня, не входя, – ты будешь лежать рядом, течь имучиться. И помни: каждый раз, когда ты пытаешься меня обмануть, я отрезаючто-то у твоей матери.

Он скатился с меня, лёг на спину и закрыл глаза, будто ничего не произошло.

Я лежала рядом – вся дрожащая, мокрая, униженная, с пульсирующей между ногпустотой – и впервые по-настоящему поняла:

Он не просто хочет моего тела. Он хочет, чтобы я сама умоляла его сломатьменя.

Я села на колени и разрыдалась, закрывая лицо руками.

Почему он такой ужасный? Почему я попала именно в этот кошмар? Почемуименно со мной?

– Что ты плачешь? – спросил он сухо и попытался убрать мои ладони.

Я не сопротивлялась. Подняла мокрые глаза. Слёзы всё равно текли – горячие,солёные, неостановимые.

– Пожалуйста… я тебя умоляю, – прошептала я, хватая его за щёки дрожащимипальцами. – Отпусти её. Отпусти маму… умоляю, Амэндо…

Он усмехнулся – медленно, опасно.

– Умоляешь?

– Да… – Я наклонилась ближе, потерлась носом о его щёку, как потерянныйкотёнок, и поцеловала мягко, робко. – Пожалуйста…

– Я подумаю, – ответил он низко, бархатно.

Я придвинулась ещё ближе, запустила пальцы в его чёрные кудри. Они быливлажными после душа, горячими.

– Ложись спать, Майа, – сказал он ласково, но в голосе уже звенела сталь. –У нас ничего не будет. Оплата не пройдёт таким образом. Я сказал – толькотрезвая.

– Я ничего не делаю… – прошептала я, целуя его в щёку, слегка покусываякожу.

Я была настолько пьяна, что мир плыл, мысли рассыпались, как бисер. Честно –я уже ничего не понимала. Только жар. Только желание, которое стягивало низживота так сильно, что казалось – я сейчас лопну.

Руки сами скользнули по его груди. Я снова забралась на него верхом. Он опёрсяна локти, глядя на меня снизу вверх. Я начала тереться о него – медленно,отчаянно. Тонкая ткань ночной рубашки мгновенно промокла.

– Майа… – прошептал он предупреждающе.

Внизу всё пульсировало, стягивалось, горело. Я чувствовала каждую его венучерез полотенце. Ещё чуть-чуть – и я бы кончила просто от трения.

– Майа, – уже громче, жёстче.

Я наклонилась и поцеловала его в шею, прикусила, оставляя влажный след. Онтяжело выдохнул, схватил меня за бёдра и прижал ближе. Я застонала – громко,неприлично. Он резко откинул полотенце.

Кожа к коже.

Горячий, твёрдый член лёг точно между моих мокрых складок. Я началадвигаться – жадно, неумело, пьяно. Мы почти касались губами. Дыхание смешалось.Его член пульсировал прямо у входа, дразня, не входя.

– Сукаааа… – прошипел он сквозь зубы и сам начал постанывать – низко,сдавленно, будто ему тоже больно сдерживаться.

По мне будто прошёл разряд электричества. Всё тело дрожало, внутри всёсжималось и отпускало.

Вдруг он резко скинул меня с себя.

Схватил полотенце, обмотал бёдра. Грудь вздымалась тяжело. Взгляд – бешеный,чёрный, безумный. Без единого слова он встал и быстро вышел из комнаты, хлопнувдверью так, что задрожали стёкла.

Я осталась лежать на смятой простыне, сжимая покрывало в кулаках. Всё тело горело.Между ног пульсировала пустота, такая острая, что было физически больно. Пьяныйтуман в голове мешался со слезами, стыдом и невыносимым, разъедающим желанием. Я свернулась в комок и тихо, беззвучнозарыдала в подушку.

Глава 17

Амэндо

Двадцать лет назад

– Сыночек!

Голос мамы разносится с балкона, звонкий, как колокольчик. Я сижу на тёплойлужайке и собираю деревянный конструктор, который папа смастерил мне прошлымлетом. Каждый брусок пахнет сосной и лаком – запах настоящей работы, запахотца.

Франческо Потестио мой папа.

Он обожает дерево. Говорит, что только из него можно построить что-товечное. Сейчас он снова связался с человеком из России – очень влиятельным,очень богатым. Я не понимаю всех этих взрослых слов: «контейнеры», «порты»,«крыша». Но я т