Сердце медведя

Глава 1

Огонь догорал, испуская последние судорожные вздохи. Языки пламени, слабые и сонные, лениво облизывали обугленные головешки, провожая своё угасание едва слышным, истончающимся треском. Тьма медленно, но неотвратимо выползала из глубин пещеры, подкрадываясь к одинокой фигуре у догорающего костра.

Женщина сидела недвижимо, будто высеченная из камня: глаза плотно сомкнуты, пальцы мертвой хваткой вцепились в деревянную фигурку медведя, прижатую к груди. Распущенные волосы завесой скрывали склоненное лицо. Казалось, даже сама природа затаила дыхание, не смея нарушить это глубокое сосредоточение.

Внезапно оцепенение спало. Женщина шевельнулась, и тихий, полный муки вздох сорвался с её губ. Пещеру заполнил едва различимый шепот. Слова, поначалу неясные, подобно зарождающемуся ветру, набирали силу и четкость, наполняя собой пространство.

— Стану я глазами злого оша, стану я ушами злого оша... — голос дрожал от напряжения. — Преклонится передо мной лесная тварь, и малая, и великая...

Её рука, словно преодолевая невидимое сопротивление, медленно потянулась к груде сушеных летучих мышей. Пальцы дрожали, когда она схватила одну, самую темную. С усилием, будто поднимая непосильную тяжесть, женщина занесла жертву над умирающим костром и разжала пальцы.

— Прими мои дары, великий лесной бог Сюрапеле, — произнесла она хрипло, почти прошипев.

В ответ огонь взревел, жадно набрасываясь на подношение. Пламя взметнулось вверх, выплюнув клубы белёсого едкого дыма. Удушливое облако окутало женщину, заставляя её закашляться, но она не отступила, лишь крепче прижала к груди тотем.

— Пробудись, злой ош! — воскликнула она, задыхаясь в дыму. — Преклонись передо мной, как я преклоняюсь перед Сюрапеле!

Её голос эхом заметался по каменным стенам, смешиваясь с треском пламени и шипением горящей плоти. Он вплетался в предрассветный шелест трав, тонул в белёсой дымке, вороном возносился ввысь, окутывая острые пики сосен, гадюкой скользил по склону, проникая в самые непроглядные чащи. Он рыскал в поисках того, кто откликнется на этот зов. Зов, обращенный не к человеку, а к зверю. Не каждому дано понять. Не каждому дано услышать.

*****

Эвлин вздрогнул и зябко передернул плечами, словно по спине пробежала ледяная змея. Непонятная тревога налетела внезапным порывом ветра — колким, пронизывающим, заставившим непроизвольно оглядеться. Странно, ему почудился тихий женский шепот за спиной. Но вокруг по-прежнему стояли лишь густые лесные заросли, успевшие осточертеть за годы скитаний по этим диким краям. Как же не хватало родных фьордов и скал! Эвлин с трудом подавил тяжелый вздох, отгоняя непрошеные воспоминания о далекой отчизне. Он перевел взгляд на своих воинов, которые, как голодные волки, жадно пялились сквозь ветви кустарников на лесную поляну. Их нетерпение было почти осязаемым. Оно витало в воздухе, словно густой туман. Однако Эвлин не спешил отдавать приказ.

На поляне две молодые девицы, не подозревая о грозящей опасности, неторопливо срезали высокую траву. Размеренными, плавными движениями они аккуратно укладывали скошенные стебли в ровные ряды. Солнце играло в их волосах, ветер доносил запах свежей зелени и цветущего донника.

Возможно, именно эта мирная, слишком благостная картина, заставила его рассеянно коснуться плетеного шнурка на шее. Пальцы нащупали знакомый контур перстня - подарок матери. В памяти тут же возник её тихий голос и спокойный взгляд. «Не теряй и не меняй», — прозвучал мягкий, но настойчивый материнский наказ.

Когда-то, будучи любопытным юнцом, он часами разглядывал замысловатый узор на рельефном щитке. Что за диковинная птица раскинула на нём свои крылья? Этот вопрос не давал ему покоя. Но годы шли, и перстень из загадки превратился в то, чем и должен был быть, — в памятный оберег, хранящий частичку дома.

Однако всякий раз, вспоминая тот день, когда получил этот дар, перед глазами вставал хмурый и тяжелый взгляд отца, брошенный на перстень. Несмотря на явное недовольство, известный своим вспыльчивым нравом старый Хольмгер, смолчал.

Эвлин усмехнулся, его губы изогнулись в хищной ухмылке. Он поправил меч, чувствуя, как по телу разливается знакомое злое возбуждение. Предвкушение предстоящей "потехи" заставило сердце биться чаще, разгоняя по жилам горячую, пьянящую кровь. «Молоденькие козочки, отбившиеся от пастухов», — подумал он, — «так и жаждут повстречать волка».

Резким взмахом руки Эвлин отдал беззвучный приказ. Его люди, будто сотканные из сумрака и тишины, скользнули в обход поляны. Все четверо двигались бесшумно, описывая длинную дугу к противоположному краю. Ни один сучок не хрустнул под их ногами, ни один лист не шелохнулся — сама лесная глушь, казалось, приняла их в своё лоно, укрывая от посторонних глаз.

Но тишина — обманчивая штука.

Вдруг покой леса нарушил предательский хруст ветки. Резкий, неестественно громкий в этой мёртвой тишине. Испуганная птица взмыла в небо, хлопая крыльями. Эвлин замер, затаив дыхание, впившись глазами в девиц. Мышцы его напряглись, рука сама собой легла на рукоять меча.

Одна из девушек медленно выпрямилась. Тяжёлая чёрная коса качнулась, когда она повернула голову, вглядываясь в ту сторону, откуда взлетела птица. В её позе — в том, как напряглись плечи, как чуть склонилась голова, прислушиваясь, — чувствовалась настороженность.

Чикыш, закончив срезать очередную охапку травы, подняла взгляд на подругу. Пэвсин застыла, будто встревоженная лань, почуявшая запах хищника. Сноп солнечного света падал на её лицо, высвечивая мелкие капли пота на висках и плотно сжатые губы.

— Пэвсин, ты чего? — окликнула её Чикыш, нахмурившись.

Пэвсин медленно покачала головой, прижимая ладонь к животу. Взгляд её скользил по кромке леса.

— Да так… Почудилось… — ответила она, не отрывая взгляда от деревьев.

Чикыш недовольно цокнула языком. Смахнув с потного лица прядь белесых волос, она снова взялась за нож, но руки её заметно подрагивали.

— Слишком ты нервная в последнее время, — пробормотала она, пытаясь придать голосу обычную ворчливость, но вышло жалко и сдавленно.

Пэвсин виновато улыбнулась в ответ — уголки губ дрогнули, — однако взглядом продолжала пытливо блуждать по чащобам, пытаясь понять причину неясного беспокойства.

Сочная зелень лета уже уступала место жёлтым краскам осени. Казалось, лес дышал покоем, но Пэвсин почему-то чудилось, что чья-то неумолимая воля стягивает воздух тугой удавкой — медленно, неотвратимо, с наслаждением сжимая петлю. Каждый звук становился слишком громким и пугающим, словно резкий кашель у постели умирающего. Природа замерла в ожидании надвигающейся беды — даже ветер стих, погрузив лес в тяжёлую, давящую тишину.

Эвлин не мог оторвать глаз от Пэвсин. Его острый взгляд скользил по её фигуре, цепляясь за каждую деталь. Она явно была старше своей подруги — в плечах шире, в движениях увереннее. И что-то в её порывистых жестах, в напряжённой осанке, натянутой словно тетива лука, говорило о том, что эта девушка — не лёгкая добыча.

Губы Эвлина изогнулись в хищной усмешке. Он медленно поднял руку, отводя ветви кустарника, скрывавшие его присутствие. Сухие листья зашуршали под его ногами. Он сделал шаг вперёд, открыто выходя на залитую солнцем поляну.

И этот шаг, будто брошенный в тихий пруд камень, изменил всё в один миг.

Чикыш вскочила на ноги, выронив нож. Её глаза расширились от страха, зрачки застыли, а руки задрожали. Пэвсин, напротив, сохранила внешнее спокойствие, только костяшки пальцев побелели, сжимая рукоять ножа. Она мягко положила ладонь на руку подруги, будто успокаивая перепуганное животное, затем решительно шагнула вперёд, отодвигая Чикыш за спину.

Эвлин жадно впился взглядом в девушек. Теперь, с близкого расстояния, он смог убедиться: обе были в самой поре и не обделены внешностью. Пэвсин притягивала внимание крупными, чёткими чертами лица — скулы широкие, брови вразлёт, губы плотно сжаты. Её большие глаза смотрели с настороженным вызовом, словно говорили: «Только попробуй подойти ближе». Эвлин с досадой отметил про себя: «Жаль, сразу видно — девка с норовом. Ублажить не получится, только силой брать».

Чикыш, как испуганный зверёк, выглядывала из-за спины подруги. Её нижняя губа дрожала, выдавая отчаянные попытки сдержать слёзы страха, что уже готовы были хлынуть из глаз. В ней было что-то одновременно потешное и до ужаса умилительное.

Эвлин широко улыбнулся и раскинул руки в миролюбивом жесте.

— Мир вам, пригожие девицы. Не страшно таким красавицам одним по лесу бродить, грибы-ягоды собирать? Куда ваши мужчины смотрят…

Пэвсин и Чикыш невольно попятились, отступая от чужака. Высокий мужчина с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, двигался плавно и грациозно, словно хищник, выслеживающий добычу. Хоть руки его были пусты, пронзительный взгляд серых глаз на узком, вытянутом лице пристально впился в девушек, не упуская ни единого их движения.

Лишь когда из-за деревьев бесшумно, словно лесные духи, выступили вооружённые воины, подруги осознали: они в ловушке.

Чикыш в ужасе вцепилась в руку Пэвсин.

— Ох, Пэвсин, что же делать? — прошептала она дрожащим голосом, смотря на подходящих чужаков, которых явно забавляла растерянность и страх девушек.

Один из воинов игриво взмахнул мечом, рисуя в воздухе замысловатую петлю. Чикыш вскрикнула и прижалась к Пэвсин, дрожа всем телом. Пэвсин с горечью оглядела лица мужчин. В каждом читалось жадное предвкушение.

- Беги – прошептала подруге Пэвсин. - Как скажу, беги со всех ног. Не оглядывайся, что бы ни случилось.

Чикыш прикусила губу, сдерживая рыдания, но кивнула. Эвлин воскликнул с притворным недоумением:

— Ну что вы, красавицы! Не стоит нас бояться. Мы добрые путники. Закружил нас лесной дух, глаза нам застлал, хожую тропу из-под ног увёл. Не чаяли к людям выйти.

Пэвсин дерзко усмехнулась:

— Добрые путники сначала представляются: кто такие, откуда родом, каким богам поклоняются. А потом уж разговоры ведут.

Эвлин насмешливо хмыкнул и с демонстративной медлительностью обнажил меч. Лезвие вышло из ножен с тихим, протяжным звоном.

— Ох, какая смелая девица! — протянул он вкрадчивым голосом. — Жаль, храбрецы долго не живут. А вот твоя подружка... — он похотливо оглядел Чикыш, задержав взгляд на её груди, на дрожащих губах, — ...пригодится. И расскажет, и покажет... и утешит.

Чикыш качнулась на ослабевших ногах, чувствуя, как земля уходит из-под них, превращаясь в зыбкую, ненадёжную трясину. Пэвсин крепче сжала рукоять своего простенького ножа — жалкого, смешного оружия против меча.

Увидев это, чужак презрительно усмехнулся:

— Драться собралась? Этой игрушкой?

Пэвсин молчала, не отводя взгляда. Несколько мгновений они просто стояли, меряясь взглядами, пока Эвлин не расхохотался — зло, отрывисто — и не указал мечом на Пэвсин:

— Эта моя!

Пэвсин даже не дрогнула. Остальные воины разразились похабными криками и жестами, расступаясь в стороны, образуя круг и ожидая презабавное зрелище.

Эвлин перехватил меч поудобнее, склонил голову набок, как зверь, примеряющийся к жертве. Его мышцы напряглись в предвкушении схватки, в висках глухо и тяжело застучала кровь. Глаза сузились, оценивая противника – стоящую напротив молодую женщину с ножом в руке.

— Пэвсин, прошу, не надо... — взмолилась Чикыш, судорожно цепляясь за плечо подруги.

Пэвсин мягко, но решительно отстранила руку Чикыш.

«Ишь ты какая» – невольно пронеслось в голове Эвлина. Он тут же оскалился в жуткой ухмылке, обнажив крепкие зубы, и ринулся в атаку.

****

В тот же миг, в укромной пещере на вершине горы Изъюр, жрица Потось резко выпрямилась, будто пронзенная невидимой стрелой. Её густые тёмные локоны откинулись назад, обнажив прекрасное, но хищное лицо, выбеленное дымом ритуальных костров. Огромные глаза с расширенными зрачками, казалось, пронзали клубящийся перед ней дым, всматриваясь в нечто, доступное лишь ей одной — в грань между мирами, где тонкое становится явным, а мысли обретали плоть.

Пламя перед ней дёрнулось, взметнулось вверх, и в его глубине, там, где жар переходил в белый свет, она увидела его. Увидела отчётливо, как никогда прежде: огромную тень, сотканную из ночи и древней ярости, что скользила между деревьями, ведомая её волей, её голосом.

Губы жрицы дрогнули в торжествующей улыбке. Она увидела его! Того, кто отозвался на призыв, кто подчинился её воле, кто пришёл сквозь тьму, ведомый лишь именем, срывающимся с губ в бесконечном, всепроникающем шёпоте.

«Ош», — прошептала Потось, едва сдерживая ликование. Голос её был тих, но полон неудержимого восторга и предвкушения — такого сладкого, такого долгожданного, что у неё закружилась голова. Наконец-то замысел начнёт воплощаться в жизнь. Наконец-то её терпение будет вознаграждено.

Тени в пещере зашевелились, потянулись к ней, словно приветствуя хозяйку. Там, внизу, среди бескрайнего леса, простирающегося до самого горизонта, уже началась охота. И жертва в ней была выбрана задолго до того, как первые лучи солнца коснулись верхушек сосен.

****

Воздух разорвал оглушительный звериный рёв — низкий, пробирающий до костей, заставивший содрогнуться сами деревья. Не успел Эвлин осознать происходящее, как на поляну, круша кустарник и раскидывая в стороны сухие ветви, вылетел огромный медведь. В мгновение ока зверь оказался среди людей.

Эвлин ощутил на шее зловонное дыхание и краем глаза уловил стремительное движение огромной когтистой лапы. Поворачиваясь к мохнатой туше, он уже понимал — не успеет. Мощнейший удар обрушился на его голову, выбивая весь воздух из лёгких. Эвлин инстинктивно разинул рот в беззвучном крике, в глазах потемнело, а лицо пронзила нестерпимая боль.

Отброшенный в сторону, он с глухим стоном врезался в землю, проехавшись спиной по влажной траве. Тщетно пытаясь вдохнуть, Эвлин силился что-то разглядеть сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза. Мир вокруг него превратился в хаос криков, рычания и топота.

Медведь расправлялся с людьми с ужасающей скоростью. Двое из отряда уже лежали на земле: один корчился в предсмертной агонии, зажимая рукой торчащую из плеча кость; второй не подавал признаков жизни — в зияющей ране, когда-то бывшей горлом, булькали алые пузыри, лопаясь с тошнотворным хлюпаньем. Третий пытался отползти в сторону, волоча по земле ноги и оставляя за собою тёмный, быстро впитывающийся в почву след. Он прижимал к разорванному животу клубок бледных кишок, что скользкими змеями выскальзывали из-под пальцев, и тихо, по-звериному скулил, уже не надеясь на спасение.

Воздух наполнился криками боли и ужаса — они смешивались с рычанием зверя и треском раздираемой плоти. Оставшиеся в живых в панике пытались спастись бегством, но огромный зверь был быстрее и сильнее, двигаясь с неестественной для такой туши стремительностью.

Эвлин приподнялся на дрожащих руках, с трудом удерживая равновесие. Кровь заливала лицо, смешиваясь с липким потом, скатываясь по шее за ворот рубахи. Тело гудело от удара — каждое сухожилие, каждая кость отзывалась глухой, ноющей болью, — но ярость была сильнее. Бессильная, горькая, она поднимала его с земли, заставляла сжимать скользкую рукоять меча.

Неужели это конец? Погибнуть от лап дикого зверя? Какая нелепая, постыдная смерть! Мысли обжигали острее ран. Он не для того вёл своих людей через чужие земли, не для того пробивался сквозь дебри, чтобы сгинуть здесь, на незнакомой поляне, растерзанным лесной тварью. Смерть должна быть иной — с мечом в руке, лицом к лицу с достойным врагом, а не на брюхе, в грязи, под когтистой лапой.

Собрав остатки сил, Эвлин поднял голову.

Медведь, оставив растерзанное тело, разворачивался к новым жертвам. Девушки пятились к краю поляны, их ноги скользили по мокрой траве, в широко раскрытых глазах застыл ужас. Старшая, Пэвсин, беззвучно шевелила губами, пытаясь выдавить звуки из сжатого страхом горла.

Медведь тряхнул мордой. Тягучие капли слюны и крови разлетелись в стороны, орошая стоптанную траву; из пасти выпали ошметки человеческой плоти. Глухой, утробный рык прокатился по поляне. Зверь медленно двинулся в сторону девушек.

Ноги Чикыш подкосились, она бессильно опустилась на колени, смирившись с неизбежным. Пэвсин дергала подругу за руку, пытаясь поднять.

- Беги, - беззвучно шептала Пэвсин. — Беги же…

Эвлин, шатаясь, поднялся во весь рост. Каждое движение отдавалось тупой болью. Меч в руке казался тяжелее кузнечной кувалды. Часть кожи с волосами свисала с головы, закрывая глаз. Он содрал мешающий лоскут и бросил его под ноги. На обезображенном, залитом кровью лице проступила кривая усмешка.

Пэвсин замерла, не в силах вздохнуть. Она смотрела на медведя и на чужака, который медленно поднимал клинок, и не могла понять, кто из двоих опаснее.

Эвлин издал боевой клич — хриплый, рвущийся из самого нутра, — и бросился на медведя. Меч вошёл в бок зверя глубоко, до самой рукояти, рассекая шкуру, мышцы и скользнув по ребру. Медведь взревел — страшно, оглушительно, — разворачиваясь всем телом. Когтистая лапа мелькнула в воздухе, но Эвлин только вдавливал лезвие глубже, глубже… чувствуя, как горячая кровь заливает пальцы, как дрожит под рукой звериная туша.

Затем он с неистовым воплем выдернул меч и отскочил назад, но ноги не удержали. Рухнув на колено, Эвлин выставив перед собой окровавленный клинок. Дышать было нечем — грудь ходила ходуном, воздух со свистом вырывался из пересохшего горла. Руки дрожали так сильно, что лезвие ходило ходуном. Но он добился своего – медведь развернулся.

Лицо Эвлина исказила веселая, почти безумная усмешка. Он поднял взгляд на Пэвсин. Девушка застыла на краю поляны, прижимая к себе подругу. Губы его дрогнули. Он шевельнул ими беззвучно, но Пэвсин прочла:

— Беги.

Пэвсин вздрогнула и резко рванула Чикыш за плечо, ставя подругу на ноги.

— Беги, Чикыш! Беги! — звонко закричала Пэвсин.

Чикыш — откуда только силы взялись! — бросилась напролом в лесную чащу, сминая кустарник, не разбирая дороги, не оглядываясь.

А позади раздавалось рычание — низкое, пробирающее до костей. И непонять вовсе то ли зверь его издаёт, то ли человек.

****

Пэвсин неслась сквозь лес, не разбирая дороги, низкие ветви хлестали по лицу, корни путались под ногами. Лишь спустя время, когда дыхание совсем перехватило, она поняла, что Чикыш рядом нет.

Она остановилась, прижимая ладонь к колющему боку, и обернулась. Лесная чаща молчала, лишь редкие стволы берёз белели в сгущающемся сумраке. Вокруг раскинулась небольшая рощица, незаметно переходящая в сухой подлесок с низкорослым кустарником и папоротником. Под ногами мягко шуршал ковёр опавших листьев — ещё хранящих слабый запах увядающих трав.

— Чикыш, — позвала она негромко, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Закрыв глаза, Пэвсин глубоко вдохнула терпкий лесной воздух, смешанный с прелью и грибной сыростью, и замерла, прислушиваясь. Где-то в сухой траве прошмыгнула землеройка, с треском раздвигая прошлогодние стебли. Вдалеке застучал дятел — дробно, настойчиво. А высоко в прохладном осеннем небе, клином разрезая серую пелену облаков, тянулась стая журавлей. Их тоскливый, прощальный крик прокатился над лесом, замер где-то за дальними холмами, и сразу стало тише.

Пэвсин слушала, как постепенно стихают звуки. Дятел умолк. Землеройка затаилась. Даже ветер, ещё недавно шевеливший верхушки деревьев, притих. Осталось только её дыхание — прерывистое, горячее, — которое медленно успокаивалось.

Лес затаил дыхание. Поэтому треск молодой поросли прозвучал особенно громко. Пэвсин вздрогнула, вскинув голову, и впилась взглядом в чащу. Папоротник зашевелился, его резные листья раздвинулись, выпуская наружу что-то крупное, тяжёлое.

— Чикыш? — невольно позвала она, уже понимая, что обманывается.

В зарослях мелькнула бурая косматая спина, и Пэвсин узнала - ещё не запёкшаяся кровь на боку зверя блестела в косых лучах солнца. Ноги вмиг налились тяжестью. Сердце сжалось в комок, забилось где-то у горла, мешая дышать.

— Великий бог Войпель, защити меня, — прошептала она пересохшими губами, пятясь назад.

И тут же ступня зацепилась за вывороченный из земли корень. В воздух взметнулся ворох листьев. Пэвсин вскрикнула, взмахнула руками, теряя равновесие, и земля ушла из-под ног.

Мир перевернулся. Она рухнула в пустоту, проваливаясь куда-то вниз. Всё вокруг смешалось в вихре теней и рыжих листьев. Крутой земляной склон не давал зацепиться; тело беспомощно кувыркалось, скользило, набирало скорость. Острые камни впивались в спину, корни хлестали по лицу, в ушах стоял грохот осыпающейся земли, сухой и раскатистый, словно камнепад.

Внезапно — глухой удар. Ослепительная вспышка боли пронзила голову, рассыпалась искрами под веками. Перед глазами заплясали чёрные точки, они множились, кружились, сливались в непроглядную тьму, которая наползала со всех сторон, поглощая остатки сознания.

Пэвсин ещё чувствовала, как тело лежит на чём-то мягком, как медленно уходит боль, сменяясь странным, пугающим безразличием. Сквозь затухающий слух пробились два звука: где-то далеко, наверху, надрывно и яростно ревел медведь, и следом — тихий, почти нежный шорох осыпающейся земли, затягивающей вход в её неожиданное убежище.

****

Величественный, непроходимый лес укрывал своей тенью высокий холм, нависавший над бурными водами реки Иньвы. Склон порос густой тайгой — вековые сосны тесно жались друг к другу, переплетаясь корнями и образуя непролазные завалы. Извилистая дорога, словно змея, выползала из низины, чтобы на середине склона разделиться надвое: один путь, широкий и утоптанный, вел к просторному плато, где располагалось священное родовое мольбище с высокими тотемными столбами, чьи резные лики сурово взирали на приходящих. Другой же превращался в узкую, едва заметную тропу, петлявшую меж камней и корней, которая обрывалась у подножия пологой скалы на самой вершине.

Здесь, скрытый от посторонних глаз массивным валуном, поросшим мхом и седым лишайником, таился почти незаметный лаз. Лишь избранным дано право подниматься до этого заповедного места, но даже среди них лишь единицы могли ступить дальше. За неприметным входом скрывалась пещера, расширенная трудом многих поколений. Её стены хранили следы копоти древних костров, а в глубине, где каменный мешок расширялся в просторный грот, верховная жрица творила свои обряды, взывая к могущественным духам верхнего, среднего и нижнего мира.

Обычно тишину этого места нарушали лишь шепот ветра в кронах да отдаленный рокот реки, бившейся о каменистый берег. Иногда, в дни великих праздников, сюда доносились глухие удары бубнов и голоса живых, обращённые к предкам. Но сегодня лес молчал. Даже ветер, казалось, обходил вершину холма стороной, не смея тревожить покой пещеры.

Сейчас по извилистой тропе спешно поднималась невысокая, седовласая женщина. Трудно было сказать, сколько зим она провела на этом свете. Худощавое лицо избороздили глубокие морщины — тяжёлый отпечаток прожитых лет, но двигалась она с удивительной лёгкостью. В её движениях сквозила живостью молодости, а глаза под нахмуренными бровями смотрели ясно и зорко.

Она добралась до вершины и почтительно замерла, переведя дух. Её взгляд с тревогой скользнул вверх, отмечая тяжелую неподвижность воздуха и вороньё, - облепившие черными гроздьями острые ветви чахлых осин.

Изнутри пещеры не доносилось ни звука. Ни дробного стука бубна. Ни тихого, настойчивого шёпота, обращённого к духам. Ни треска ритуального костра. В другое время она бы не посмела нарушить уединение жрицы. Но весть не могла ждать.

— Жрица! — голос помощницы дрожал, выдавая волнение. — Князь призывает тебя!

Потось застыла на коленях перед пляшущим пламенем костра. Она давно уже уловила торопливые шаги, уловила прерывистое, сбивчивое дыхание своей помощницы, а затем — тревожную тишину ожидания. Женщина стояла снаружи пещеры, не смея переступить порог, и Потось чувствовала её страх, он просачивался сквозь камень, как холодный подземный ключ.

— Жрица! — снова донеслось снаружи, и на этот раз в голосе проступили нотки отчаяния, почти мольбы.

Горло Потось невольно сжалось, но она быстро взяла себя в руки и когда заговорила, голос прозвучал холодно и отстранённо:

— Что стряслось?

— Чикыш прибежала, — голос помощницы срывался, слова налетали друг на друга. — Вся в слезах, еле дышит. Бормочет что-то о чужаках и об оше, напавшем на них с Пэвсин.

Бледные и длинные пальцы жрицы рассеянно погладили фигурку медведя, скользя по шершавому дереву, по едва различимым чертам звериной морды.

— А что с Пэвсин? — спросила она. В голосе, несмотря на все усилия, проступила едва заметная тревога.

— Её нет. Князь собирает отряд на поиски.

Тень улыбки — тонкая, почти неуловимая — скользнула по губам Потось. Она разжала пальцы, и фигурка медведя, описав в воздухе короткую дугу, упала в огонь. Пламя с жадностью набросилось на подношение, радостно затрещало, выбросило вверх сноп искр, лизнуло дерево длинными, голодными языками.

Потось взяла свой резной посох — высокий, в полный рост, с выточенной наверху фигурой хищной птицы с расправленными крыльями — и, не оглядываясь, шагнула к выходу из пещеры.

Помощница низко поклонилась, поспешно уступая дорогу. В тот же миг, едва жрица переступила порог, стая ворон, сидевшая неподвижно на ветвях чахлых осин, взмыла в воздух. Птицы закружились чёрным вихрем над вершиной холма. Их хриплые, надрывные крики наполнили застывший воздух тревожным гомоном, от которого у помощницы заледенела спина.

«Беда! Беда!» — казалось, кричали птицы, мечась из стороны в сторону, распуская чёрные крылья. Помощница содрогнулась, поежилась, и с невольным страхом покосилась на молодую жрицу. Но Потось даже бровью не повела, глядя на вороньё с холодным равнодушием.

Она решительно шагнула к краю скального выступа, замерла на самом обрыве. Пронзительный взгляд жрицы устремился вниз, туда, где у извилистого, словно рваная рана, берега Иньвы раскинулось селище. Жалкий оборонительный частокол окружал его неровными зубьями, многие из которых уже подгнили и покосились, напоминая седую, всклокоченную бороду древнего старца. Из-за ограды тянулись к небу редкие струйки дыма, а на узких улочках, с высоты казавшихся тонкими нитями, копошились люди. Крошечные, беспомощные, они сновали туда-сюда, как муравьи в разорённом муравейнике, и в их суетливых движениях, в том, как они сбивались в кучки и снова разбегались, явственно читалась паника.

Внезапно налетел ветер. Сперва лёгкий, лишь шевельнувший пряди волос на висках, он быстро набирал силу, раскачивая верхушки сосен, гнал по небу рваные облака. Ветви деревьев закачались, заскрипели, зашумели тревожным, встревоженным шумом. Помощница хотела окликнуть жрицу, попросить её отойти от опасного края, но не успела раскрыть рта.

Потось усмехнулась. Холодно, одними уголками губ.

— Иж, разгалделись, — процедила она сквозь зубы, и нельзя было понять, к кому обращены её слова: к воронам, что продолжали кружить над головой, раздирая воздух хриплыми криками, или к людям внизу.

Она резко развернулась, полы одежды взметнулись за её спиной.

— Пошли. Не в моей власти заставлять князя ждать.

И быстро зашагала по тропе. Помощница засеменила следом, стараясь держаться подальше от верховной жрицы, но в то же время не отставать. Взгляд её то и дело возвращался к чёрным птицам, что всё ещё метались над головами.

Ворота в селище зияли беззубой прорехой среди неровного ряда заостренных бревен, которые обнимали полукругом пестрый ковер поселения. Низенькие землянки, укрытые соломенными и дерновыми шапками, теснились между загонами для скота и коновязями, где нетерпеливо переминались лошади.

Частокол был настолько редок, что, казалось, мог отпугнуть разве что робкого волчонка. Но над входом возвышались два исполинских идола, вырезанных умелыми руками из могучих стволов. Их суровые лики взирали на мир с молчаливой уверенностью. Жители селища то и дело бросали взгляды на этих деревянных стражей. Защитят, не дадут в обиду. Крепка вера в богов, как корни вековых дубов.

А деревянные идолы безучастно взирали на царящий внизу хаос. Подросток, пыхтя и ругаясь сквозь зубы, тянул за верёвочный намордник упирающегося телёнка. Тот припадал на передние ноги, утробно мычал, упирался копытцами в землю, оставляя борозды на утоптанной глине. Где-то в дальнем конце селища надрывался младенец — его плач, тонкий и пронзительный, смешивался с тревожным лаем собак, с лязгом наспех собираемой утвари.

Женщины сновали между землянками, выволакивая узлы с одеждой, берестяные короба, глиняные горшки, завёрнутые в тряпицы.

Среди этой суматохи, меж узлов и коробов, мелькала худенькая фигурка семилетней Майки. Щупленькая, с острыми локтями и коленками, она сновала меж землянок с такой скоростью, что её волосёнки, безжалостно стянутые матерью в тугие косички, подпрыгивали в такт бегу, словно два встревоженных хвостика. Вся её решимость была направлена на одно: изловить строптивицу, посмевшую вырваться из её цепких ручонок.

Курица, крупная, пёстрая, с красным гребнем, бившая крыльями и заливавшая округу отчаянным кудахтаньем, явно не желала сдаваться. Она петляла между ногами прохожих, шныряла под повозкой, на миг замирала, кося чёрной бусинкой глаза на преследовательницу, и снова срывалась с места. Майка считала себя уже достаточно взрослой и очень храброй — ей целых семь лет прошлой весной исполнилось! — но сейчас, в пылу погони, её сердечко замирало от страха. Мать не прощает оплошностей. Однажды, когда Майка упустила гуся, затрещина была такой, что в ушах звенело до самого вечера, а отец грозил дрыном — тем самым, что стоял у порога, длинным и гибким. «Ой, влетит! Точно влетит!» — стучало в голове в такт бегу.

Внезапно курица, словно почуяв неладное, резко затормозила, припала к земле и замерла. Майка, не успев остановиться, взбрыкнула голыми пятками по пыльной земле, потеряла равновесие и плюхнулась на живот, больно ударившись коленями. Но руки её успели сомкнуться на тёплом, взъерошенном теле. Поймала!

Миг ликования длился недолго. Майка вдруг осознала, что лицо её уткнулось во что-то мягкое, что пахнет дымом, травами и чем-то острым, незнакомым. Она медленно, с замиранием сердца, подняла глаза.

На неё сверху смотрела верховная жрица.

Майка никогда не видела её так близко. Только издали, на праздниках, когда Потось выходила на мольбище в своём тяжёлом, расшитом подвесками облачении, и люди расступались перед ней, как вода перед носом лодки. Теперь же лицо жрицы было совсем рядом — бледное, с огромными глазами, а плотно сжатые губы не предвещали ничего доброго.

Майке вдруг стало стыдно. Стыдно за своё грязное платье, за пыль, размазанную по щеке, за то, что она валяется в ногах у той, перед кем даже мать склоняет голову. Руки сами собой разжались, и курица, почуяв свободу, рванула прочь какими-то нелепыми, пьяными зигзагами, хлопая крыльями и снова заливаясь кудахтаньем.

Но Майке было уже не до неё.

Потось окинула распластавшуюся у её ног девчонку долгим, ледяным взглядом. Он скользнул по растрёпанным косичкам, по испачканному лицу, по голым коленкам, с которых сочилась кровь, и остановился на глазах Майки — расширенных, полных ужаса и детского восхищения.

— Где Гундыр? — голос жрицы прозвучал резко, точно удар хлыста.

Майка открыла рот, но язык предательски прилип к нёбу, слова разбежались, как те куры, которых она никак не могла поймать. Она лишь молча ткнула пальцем вправо — туда, где сгрудились мужчины.

Потось даже не кивнула. Её взгляд уже скользнул мимо, отыскивая то, что было нужно.

Майка проследила за ним. Князя Гундыра она узнала сразу — его могучая, широкая в плечах фигура возвышалась над плотным кольцом дружинников. Даже среди своих воинов он выделялся мощью, словно вековой дуб среди молодых берёз. Князь то и дело приглаживал ладонью свои темные волосы, которые трепал ветер, и слушал, что говорил ему Ветлан. Верный друг и соратник стоял рядом, опершись на длинное копьё, и что-то настойчиво втолковывал Гундыру, чертя на земле древком. А чуть поодаль присел на корточки юный Аська, почти мальчишка, ещё по-детски тонкий в плечах. Он сосредоточенно натягивал тетиву на луке, целясь в небо. Майка проследила за направлением стрелы и увидела высоко-высоко чёрные точки воронов, что продолжали кружить над селищем.

Потось неспешно двинулась к группе мужчин. Майка заворожённо смотрела ей вслед, не в силах оторвать глаз от длинного посоха, от тяжёлой, переливающейся подвесками одежды, от прямой спины, не склоняющейся ни перед кем.

— На, держи! — раздался вдруг над самым ухом звонкий мальчишеский голос.

Майка подпрыгнула на месте, обернулась и увидела Купра. Друг протягивал ей ту самую курицу. Птица, как ни странно, смирно болталась в мальчишеской хватке, прикрыв глаза-бусинки и сложив крылья, словно смирилась с участью.

Купр стоял, чуть расставив ноги, и довольно ухмылялся во весь щербатый от недавно выпавшего зуба рот.

Майка медленно поднялась на ноги. Колени саднили, платье было в пыли, косичка окончательно развязалась и повисла вдоль щеки. Она хмуро уставилась на довольную физиономию друга, шмыгнула носом, размазав пыль по лицу, а затем, не говоря ни слова, вдруг вцепилась зубами в его руку.

— Ай! Ты чего?! — Купр взвыл, отдёрнул руку, выронив курицу, и отскочил на несколько шагов, тряся укушенной кистью и таращась на Майку с таким видом, будто лесную гадюку увидел.

Курица шлёпнулась на землю, растопырила крылья, недоумённо похлопала глазами, а затем с бодрым, торжествующим кудахтаньем рванула прочь, тут же скрывшись за углом землянки.

— Сама поймаю! — крикнула Майка в сердцах. Голос её дрогнул и сорвался. Она бросилась вдогонку, вытирая кулачком злые слёзы, которые вдруг потекли сами собой, неизвестно отчего.

Она и сама не понимала, почему так разозлилась. Может, потому что под тяжёлым, пронзительным взглядом жрицы почувствовала себя маленькой и беспомощной, совсем крохой. А она ведь взрослая! Взрослая! Ей уже целых семь лет!

Стоило Потось приблизиться, как мужчины мгновенно смолкли. Разговоры оборвались на полуслове. Аська обернулся на шорох её шагов и замер. Пальцы, натягивавшие тетиву, разжались сами собой. Тетива с резким щелчком хлестнула по костяшкам, оставляя на коже красный, мгновенно наливающийся жжением след. Юноша даже не поморщился. Он рассеянно тряхнул рукой, не отводя глаз от жрицы и прекрасно осознавая, как глупо выглядит сейчас — с раскрытым ртом, с пылающими ушами, с этим дурацким, откровенным взглядом, который он не в силах был спрятать, но ничего не мог с собой поделать.

При виде Потось ноги его предательски дрожали. В груди теснилось что-то огромное, невнятное, мешающее дышать. А внизу живота зарождался жар — горячий, тягучий, он разливался по телу, поднимался к голове, заставлял кровь стучать в висках глухо и тяжело. Он стиснул зубы, сжал лук, не в силах отвести взгляда от её лица — бледного, хищного, с глазами цвета ночи.

— Князь, — позвала жрица, и голос её прозвучал спокойно.

Гундыр обернулся к ней. Лицо его оставалось непроницаемым — ни один мускул не дрогнул. Только морщинки вокруг тёмных глаз стали глубже, выдавая скрытую, приглушённую тревогу. Потось чувствовала и другое — ярость. Она клокотала где-то глубоко в груди этого могучего человека, сдерживаемая железной волей.

— Потось, собери жриц. Испросите у лесных духов разрешения пройти к болотам. Уведите туда людей и схоронитесь до поры до времени. Я дам знать, когда можно будет вернуться.

Потось коротко кивнула.

— Известно, кто они? — спросила она.

Гундыр медленно покачал головой. Он нахмурился, и его широкое, грубо вырубленное лицо, казалось, окаменело ещё больше. Взгляд его ушёл куда-то за ограду, туда, где темнела стена леса. Потось заметила, как напряглись его плечи, как пальцы сами собой сжались в кулак, а потом разжались, словно он с трудом удерживал себя от того, чтобы не броситься туда немедленно.

— Чикыш в горячке, — произнёс он глухо. — Пойдём по её следам, может, что выясним.

Потось сделала шаг вперёд и мягко, почти невесомо коснулась его руки. Пальцы её легли на грубую ткань рукава.

— Ей благоволит сам Войпель. С Пэвсин всё будет в порядке, — тихо произнесла она. Её голос вдруг утратил холодную отстранённость, став мягче.

Гундыр рассеянно кивнул. Его плечо дёрнулось — коротко, резко — и пальцы Потось, соскользнув с рукава, повисли в воздухе, а затем опустились на посох.

Князь вскинул руку и, коротко махнув дружинникам, размашисто зашагал к выходу из селища. Каждый его шаг отдавался глухим ударом по утоптанной земле. Отряд двинулся за ним: кто-то поправил на плече топор, кто-то коснулся рукояти меча, проверяя, легко ли выходит из ножен. Селяне расступались перед Гундыром, отводили глаза. Никто не смел встретиться с его сосредоточенным, будто ослепшим ко всему взглядом.

Потось ощутила острое, почти неодолимое желание схватить Гундыра за руку — вцепиться пальцами, удержать на месте, не дать уйти. Но вместо этого она медленно перевела взгляд на Аську.

Парень стоял в двух шагах от неё, глуповато приоткрыв рот. Его светлые, чуть выцветшие глаза затуманились, будто он попал под власть колдовского морока, а тонкие, едва пробившиеся усики забавно топорщились на ещё по-детски пухлом лице.

Возможно, — подумала она, разглядывая его, — когда детская припухлость спадет с лица, а тело обретет гранёную четкость, подстать стреле, он станет привлекательным мужчиной. Если только вражеский меч не окажется быстрее времени.

Потось усмехнулась собственным мыслям — криво, одними уголками губ, — и шагнула к парню. Он замер, даже дышать перестал, когда она взяла его руку в свои ладони. Аськина кисть, широкая и грубая, безвольно лежала в её руках, как пойманная птица, не смеющая трепыхнуться.

Потось поднесла его пальцы к губам. Лёгкое дыхание с едва уловимым запахом дыма и сушёных трав прохладой коснулось ушибленной кожи, где тетива оставила пульсирующий след. Аська негромко охнул. Глаза его распахнулись шире, заморгали, будто у совы, вытащенной на свет из тёплого дупла, и в них наконец-то начало проступать что-то похожее на осмысленность.

Взгляд его метнулся в сторону — и тут же лицо вытянулось. Отряд уже миновал крайние землянки и сворачивал к воротам. Ветлан, обернувшись, что-то крикнул, но слов Аська не разобрал — только нетерпеливый, повелительный жест руки, приказывающий догонять.

— Э-эй! А как же я? — вырвалось у него, и голос против воли сорвался на жалкий писк.

Словно очнувшись от сладкого, дурманящего сна, парень отпрянул от Потось так резко, что едва не поскользнулся на раскисшей от утренней мороси земле. Его ноги, казалось, жили своей собственной жизнью. Он то и дело спотыкался на бегу, поправляя сползающий лук. Потось наблюдала за его поспешным бегством, не двигаясь с места. Тень насмешливой улыбки тронула её губы.

Аська догнал отряд как раз в тот момент, когда Ветлан, обернувшись, окинул его неодобрительным взглядом. И тут же тяжелая, мозолистая ладонь Ветлана опустилась на затылок парня с такой силой, что голова его мотнулась вперёд, а из груди вырвался придушенный возглас.

— Бестолковый сын лягушки, — проворчал Ветлан, не повышая голоса. — Научись выбирать портки по своему размеру.

Дружинники разразились добродушным, раскатистым смехом. Аська залился краской до самых корней светлых волос, открыл рот, чтобы возразить, но вместо этого, сам не зная зачем, украдкой оглянулся через плечо.

Потось всё ещё стояла на том же месте. Она смотрела вслед уходящему отряду. И в этом взгляде — пристальном, тяжёлом, не обещающем ничего доброго — было что-то такое, от чего у Аськи по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней свежестью.

Он отвернулся, прибавил шагу и больше не оглядывался.

***

Веки Пэвсин дрогнули и медленно поднялись — ни очертаний, ни теней, ни просвета, только густая, вязкая тьма давила на глаза, заставляя их слезиться. Голова глухо гудела. Каждый удар пульсирующей боли отзывался во всем теле, мешая собраться с мыслями.

Она осторожно приподнялась, опираясь на дрожащие руки, и замерла, щурясь в темноте. Бесполезно. Тьма оставалась непроглядной, как в омуте. Воздух — тяжелый, застоявшийся — давил на грудь и наполнял ноздри затхлой кислятиной. Пэвсин сглотнула, с усилием подавляя тошноту.

Дрожащими руками она наощупь оперлась о холодную, влажную стену и попыталась встать. Пальцы скользнули по шершавой поверхности, нащупали неровности, выступы, глубокие борозды. Но едва ей удалось выпрямиться хотя бы наполовину, как макушка больно ударилась о низкий, нависающий потолок. Глухой стук болью отозвался в гудящей голове. Пэвсин, охнув, снова опустилась на колени, прижимая ладонь к ушибленному месту.

Холодок страха пробежал по спине, тонкой струйкой просочился под ребра, сжал сердце. Из груди вырвался беспомощный всхлип — жалкий, почти детский. Пэвсин тут же закусила губу, заставляя себя замолчать, и попыталась сделать глубокий вдох. Но воздух, насыщенный кислой, тяжелой вонью, лишь усилил дурноту. Желудок сжался, к горлу подступила горечь.

Пэвсин с силой сжала ладони в кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу.

— Прекрати! — прикрикнула она на себя, и голос, хриплый и надломленный, прозвучал неожиданно громко в гнетущей тишине. — Разревелась как дитя!

Она стиснула зубы и принялась дышать — ровно, глубоко, прогоняя дурноту и панику. Когда первая волна схлынула, а сердце перестало колотиться у горла, пришло осознание: колени утопают в чем-то мягком. Пэвсин провела ладонью по настилу — пальцы нащупали сухие, ломкие листья, перемешанные с хвойным лапником.

Руки сами собой скользнули к поясу, нащупали заветный мешочек. Пальцы дрожали, когда она вытаскивала кресало.

— Извини, — прошептала она в темноту. — Я понимаю, угощение скудное и подношения нет. Но пожалуйста, появись. Прошу.

Пальцы лихорадочно высекли искру. Раз, другой — и наконец трут занялся. Огонек неуверенно лизнул хвою, и та вспыхнула с тихим, радостным треском, рассыпав вокруг сноп искр в клубах удушливого, едкого дыма.

Пэвсин подняла голову и ахнула.

Покатые земляные стены уходили вверх, смыкаясь над головой тяжелым, нависающим сводом. Сквозь них пробивались толстые корни — серые, скользкие. Пол устилал толстый слой сухой листвы, мха и хвойных веток.

А запах… запах стал невыносимым. Горелый лапник смешивался с вонью застарелого животного жира, прогорклого меха. Горло сжали тошнотворные спазмы, Пэвсин зажала рот рукой, сдерживая рвоту.

— Великий Войпель… — прошептала она, обводя взглядом стены. — Берлога… Я угодила в берлогу оша.

Пэвсин пронзил ледяной ужас. Глаза лихорадочно заметались по сторонам. И вдруг — просвет. Там, в дальнем конце берлоги, сквозь нависшие корни пробивался серый свет.

Она бросилась вперёд, упала на четвереньки и поползла по узкому, извилистому лазу, карабкаясь наверх. Руки и колени скользили по влажной земле, пальцы цеплялись за корни. По пальцам текло что-то тёплое и липкое.

«Выбраться!»

Она ползла, не смея оглянуться. Свет приближался, становился ярче. Ещё усилие — и она вывалится наружу, в холодный осенний лес, вдохнёт свежий воздух.

Вдруг сверху посыпалась земля. Мелкая крошка осела на плечах, в волосах, забилась в нос и рот. Пэвсин замерла.

Свет померк. Что-то тяжелое, темное нависло над выходом, перегородив его.

До ушей донеслось тяжелое дыхание, и огромная черная лапа просунулась внутрь лаза. Длинные кривые когти вонзились в мягкую почву, оставляя глубокие, рваные борозды.

Пэвсин попятилась. Сначала медленно, потом быстрее, отталкиваясь пятками и локтями, сдирая кожу о камни. Она вывалилась обратно в берлогу, больно ударившись спиной о земляной пол, отползла к стене.

Крик вырвался сам собой — хриплый, отчаянный. Она кричала, зажав уши ладонями, захлебываясь собственным голосом. Кричала и кричала, стараясь заглушить низкий, утробный рык, - предвестник страшной и неминуемой участи.

****

Прошло несколько часов с тех пор, как Гундыр со своим отрядом покинул селище. Солнце клонилось к закату, пятная траву сквозь кроны деревьев багровыми разводьями. Сегодня они казались кровавыми следами невидимого побоища.

Гундыр мотнул головой, отгоняя невесёлые мысли, и остановился на пригорке. Он поднял руку, прикрывая глаза от назойливого света, прищурился и огляделся. Убыстрить продвижение он не мог. Лес не прощал спешки: один неверный шаг — и можно пройти мимо того, что ищешь, не заметить примятой ветки, не услышать слабого стона. Оставалось довериться своим людям — опытным и искусным охотникам.

Отряд рассыпался по лесу, растянувшись редкой цепью и перекликаясь только короткими, понятными без слов знаками. Тяжелый и влажный вечерний воздух был напоён горьковатым ароматом прелой листвы, грибной сыростью и той особенной тишиной, что приходит в лес перед закатом: дневные птицы уже смолкли, а ночные ещё не запели.

Аська крепко сжимал охотничий лук из гибкого вяза, сделанный на заказ лучшим лучником в селище. Стрела с пёстрыми перьями глухаря уже лежала на тетиве. Парень то и дело вскидывал голову, настороженно вглядываясь в наступающий сумрак. Ему казалось, что из-за каждого ствола, из-за каждого замшелого валуна на него смотрит неведомая опасность. Пальцы невольно дёргались, заставляя вздрагивать лук.

Одно успокаивало: позади, словно тень, ступал Ветлан. Он шёл чуть согнувшись, низко склонив голову. Его зоркие, прищуренные глаза не упускали ни примятой травинки, ни сломанной веточки.

Будто почувствовав на себе тяжёлый княжеский взгляд, Ветлан обернулся. Обветренное лицо Гундыра, как всегда, ничего не выражало. Но разве нужны слова, когда всё ясно без них? Ветлан глубоко вздохнул, на миг поднял глаза к солнцу, пробивавшемуся сквозь кроны вековых елей, и вновь склонился к земле. Вина тяжелым грузом давила на сердце.

С Чикыш боги милостивы: лежит без памяти у знахарки, но жива. А вот Пэвсин… Пальцы сами собой нащупали кожаный шнурок оберега, потёртого от частых прикосновений. Пэвсин, где же тебя искать?

Лес молчал. Только редкие капли срывались с веток, глухо ударяя о прелые листья, да где-то вдалеке кричала одинокая птица — протяжно, тревожно, будто предупреждала о чём-то.

Внезапно тишину расколол сухой, резкий хлопок крыльев. С замшелой ветви старой ели, низко нависавшей над тропой, сорвалась чёрная тень, с треском ломая молодую поросль. Аська молниеносно вскинул лук, пальцы натянули тетиву до самого уха — но тут же опустил оружие, виновато покосившись на Ветлана.

Тот лишь покачал головой.

«Совсем извелся», — подумал Ветлан, разглядывая бледное, осунувшееся лицо юноши.

Где ему, безусому, знать настоящую битву? Весь его воинский опыт — мелкие стычки с соседями за охотничьи угодья да драки на торжищах. Детские забавы. Ничто по сравнению с войной, где противник идёт напролом, а земля под ногами становится скользкой от крови.

Крепка слава Грозного Гундыра — от быстрой Камы до седых гор. Многие зарились на богатые земли иньвенцев: рыба в реках, зверь в лесах. Многие примерялись — но мало кто решался. Слишком памятна судьба тех, кто приходил с мечом на их земли. Слишком долго помнили потом реки багряный цвет, а на пепелищах год спустя не решалась пробиваться трава.

Да и откуда чужакам взяться в этих краях? Разве что заезжие купцы появлялись по весне да по осени. Они расплачивались звонким серебром за мягкое золото — соболий мех да куньи шкурки, — пили хмельной мёд, рассказывали о смутах, что бродят по городам и весям, о новых землях на востоке. Потом грузили товар на ладьи, исчезали за поворотом реки, оставляя после себя лишь запах чужих пряностей да смутную, быстро забывающуюся тревогу.

Но теперь — теперь всё иначе.

Весть о вооружённых чужаках, пришедших из-за леса, холодным, тяжёлым камнем легла на сердце Ветлана и терзала не меньше, чем мысли о пропавшей Пэвсин. Что-то неладное творилось в их лесах. Что-то тёмное, тяжёлое. Оно сгущалось над горизонтом, как грозовая туча на краю неба — пока ещё далёкая, почти незаметная, но уже несущая в себе ветер, что сломает старые сосны и выжжет траву до корня.

Ветлан перевёл взгляд на Гундыра. Князь шёл впереди: спина пряма, шаг твёрд. Но Ветлан знал друга слишком хорошо, чтобы не заметить: плечи Гундыра чуть больше обычного напряжены — словно он уже готовится к тому, что неизбежно должно случиться.

Сквозь тяжёлую, вязкую тишину леса прорезался знакомый сигнал — почти неотличимое от настоящего подражание кукушке. Звук донесся из мрачной чащобы, что чернела впереди, заслоняя собой остатки дневного света. Там вековые ели теснились ствол к стволу, их нижние ветви давно засохли и обломились, оставив после себя острые сучья — копьями торчащие во все стороны. Меж ними переплелись колючие кусты можжевельника.

Гундыр застыл на месте, вглядываясь в зелёный сумрак. Глаза привыкали медленно, выхватывая из темноты сперва общие очертания, затем отдельные детали. Он махнул рукой, указывая направление, и отряд, затаив дыхание, двинулся следом.

С каждым осторожным шагом князь замечал всё больше. То, что издали казалось непроходимой преградой, вблизи обернулось иным. Кто-то — или что-то — безжалостно продралось сквозь заросли, пробив в них брешь. Неокрепшие стволы молодых ёлочек были сломаны под корень. Густой можжевельник оказался примят к земле, его ветви, ещё хранившие следы сока, темнели влажными изломами. Ветки покрупнее валялись в стороне, усеивая землю свежей, не успевшей пожухнуть хвоей. Всё это складывалось в чёткую, ясно различимую тропу — широкую, неровную. Тропа змеилась вглубь, уводя к затаившейся в зарослях прогалине.

Гундыр невольно сбавил шаг. Глубокая морщина прорезала его высокий лоб, пролегла между бровей, делая лицо суровым, почти жестоким. Воздух здесь был иным. Тяжёлым. Мёртвым. Приторно-сладкий запах обволакивал, лез в горло, вызывая тошнотворный спазм. Дух смерти и смрада становился удушливее, забивался в ноздри, словно густой дым погребального костра.

Как только Гундыр вышел на прогалину, он увидел двух своих дружинников. Широкоплечий Микал, всегда спокойный и невозмутимый, сейчас стоял, неестественно выпрямившись, и даже со спины было заметно, как напряжены его плечи. Седой Пурьян, старый охотник, видавший на своём веку всякое, опустил голову. Их спины мешали сразу увидеть, над чем застыли оба дружинника.

Но одно князь разглядел сразу: на влажной, податливой почве, среди примятой травы и сломанных веток, зияли глубокие, чёткие отпечатки — каждый размером с добрую миску. Грязь по краям ещё не успела просохнуть, и в углублениях стояла мутная вода.

Даже ребёнок без труда распознал бы эти следы. Лишь один зверь оставлял после себя такие отпечатки. Бурый хозяин леса — ош.

Гундыр невольно сжал губы в тонкую полоску. Взгляд его стал угрюмым. Что-то внутри противилось каждому следующему шагу. Ноги будто вязли в земле, не хотели ступать туда, где трава почернела от запёкшейся крови. Но надо. Долг требовал.

Сердце предательски дрогнуло. И сразу внутри вскипела ярость. Злая, слепая, она захлестнула с головой. Как смеет его тело поддаваться слабости? Но прежде чем она успела выплеснуться наружу, за спиной послышались знакомые шаги.

Ветлан поравнялся с князем и зашагал вровень, почти касаясь плечом плеча. Ярость, сдавившая было грудь, сразу улеглась. Не исчезла совсем, но перестала мешать. Словно река, нашедшая новое русло, она переменила направление — теперь она была направлена не на собственное внезапное малодушие. Теперь она обрела цель. Теперь она искала врага. Того, кто посмел прийти на его землю.

Гундыр поднял голову, расправил плечи и уверенно зашагал вперёд — туда, где за спинами дружинников темнело нечто, чему он пока не знал имени.

Пурьян обернулся к князю. Лицо старого охотника, смуглое и обветренное, казалось пепельно-серым. Губы его дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но, увидев лицо князя, он осекся, торопливо отшатнулся в сторону, освобождая дорогу, и выдохнул:

— Не она… Не Пэвсин…

То, что когда-то было человеком, превратилось в страшное месиво из разорванной плоти и почерневших от крови внутренностей. Тела, в сущности, уже не было — лишь отдельные его части, разбросанные по примятой траве. Их соединяли тонкие, ещё не порванные нити сухожилий да бледные, вздувшиеся петли кишок. Скользкими, осклизлыми кольцами они змеились вокруг, напоминая насытившихся, лениво распластавшихся гадюк. Рёбра, обломанные и вывороченные наружу, торчали из груди, как щепки. Сквозь них белели осколки позвоночника.

И среди всего этого — голова. Нетронутая, странно неуместная, она лежала чуть поодаль, уткнувшись щекой в примятую, уже начавшую вянуть траву. Глаза были широко распахнуты. В них, сквозь мутную пелену, навсегда застыл последний, беззвучный крик.

Пальцы Гундыра невольно метнулись к груди, туда, где под рубахой, на тонком кожаном шнурке, покоился родовой оберег — медвежий клык, гладкий от частых прикосновений. Жест был быстрым, почти незаметным, но князь тут же опустил руку. Не пристало ему, Грозному Гундыру, выказывать страх.

Князь шагнул вперёд, опустился на одно колено, не обращая внимания на то, что трава под ногами влажная и скользкая. Глаза его, сузившись, скользили по тому, что осталось от человека, цепляясь за мельчайшие подробности, складывая их в единую, безжалостную картину.

— Можем определить, из какого он рода? — голос князя прозвучал глухо, но твёрдо.

— Нет, князь, — откликнулся Пурьян. Голос старого охотника дрогнул, но лишь на самую малость. Он перевёл дыхание и указал рукой на дальний край прогалины, туда, где трава была примята особенно сильно, а на стеблях кустарника темнели бурые, ещё влажные пятна. — Но зверь пришёл оттуда.

Гундыр проследил взглядом за кровавым следом, что тянулся от останков через прогалину и уходил дальше, на более открытую поляну. След был широкий, неровный. Его оставил тот, кто уже не мог идти — только ползти, цепляясь пальцами за землю, за корни, за камни, оставляя за собой части своего растерзанного тела.

Человек явно пытался спастись. Он полз, волоча за собой то, что ещё недавно было ногами. Он, наверное, даже поверил, что сумел обмануть смерть.

При этой мысли губы Гундыра скривились в холодной, презрительной усмешке. С такими-то ранами воину пристала последняя битва, а не трусливое бегство на брюхе. А то, что чужак был воином, Гундыр не сомневался. Он видел руки — или то, что от них осталось. Мозоли на уцелевших пальцах въелись в кожу и окаменели от долгих лет, проведённых с мечом. Старые шрамы на обрывках кожи — белесые, давно затянувшиеся рубцы. Этот человек умел сражаться. Умел убивать.

Но разве может обычный медведь, пусть даже самый матёрый, учинить подобное? Гундыр бросил взгляд на разорванное тело. Ош не просто убивал. Он терзал. Он наслаждался. В этом было что-то неправильное, неестественное. У Гундыра, несмотря на всю его выдержку, по спине пробежал холодок.

В этот момент Аська одним плавным движением закинул лук за спину. Пальцы его нащупали шершавую кору, и он, словно белка, взлетел вверх — легко, почти без усилий, находя малейшие выступы, трещины, сучки. Вот он уже добрался до толстого, узловатого сука, что отходил от ствола на высоте человеческого роста. Не останавливаясь, балансируя с удивительной для его нескладной фигуры ловкостью, он пробежался по ветке, присел верхом и начал осторожно продвигаться вперёд — туда, где густые заросли смыкались с молодым ельником.

Могучая сосновая лапа угрожающе заскрипела. Ветка прогнулась, опускаясь всё ниже. Ветлан поморщился, не отрывая взгляда от Аськи. Брови его сошлись к переносице.

— Сорвётся ведь, бестолочь, — процедил он сквозь зубы.

Аська замер. Всё его тело вытянулось струной, превратилось в сгусток внимания. Он впился взглядом во что-то на дальнем краю прогалины. Руки молниеносным движением выхватили стрелу. Белое лебединое оперение мелькнуло в воздухе, и короткий, резкий свист рассек тишину.

Стрела, описав пологую дугу, мягко вонзилась в землю у самых ног Гундыра. Оперение, вздрогнув, замерло. Князь лишь мельком глянул на дрожащее древко, на перья, что белели в сгущающихся сумерках, и, не колеблясь, двинулся вперёд по кровавому следу. Трое дружинников с молчаливой слаженностью растворились в густом подлеске, направив натянутые луки в сторону поляны.

Аська застыл на своём насесте недвижимой птицей — только глаза его, узкие, прищуренные, скользили по кромке леса. Пусть в голове у парня порой ветер гулял, но руки его были крепки, а глаз остёр. Таких метких лучников не сыскать было на всём побережье Иньвы.

Поляна открылась внезапно. Лес расступился, открывая зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Одного взгляда