Хроники Элмара. Рождение Искры

Глава первая

– Как мы назовем их, дорогой?

Валеар, бережно держа на руках одного из младенцев, вздрогнул, услышав ее голос.

Сквозь узкое окно в комнату, пропахшую травами, проникал блеклый серый свет пасмурного утра. В объятиях хрупкой женщины, лежащей на широком ложе, уютно посапывал второй малыш. Алейрит внезапно испытал острый прилив счастья. Теперь супругов связывали не только годы, проведенные в любви, но и эти два маленьких теплых комочка – настоящий дар судьбы.

– Для первенца имя мы уже выбрали… – мягко проговорила Хаззель. – А вот как назвать его младшего брата, решай ты, любовь моя.

Валеар на мгновение задумался, разглядывая спящих малышей. Крохотные нахмуренные бровки придавали их личикам до смешного серьезное выражение, которое делало их сходство еще более явным.

– Я и вправду мечтал о двойне, – улыбнулся алейрит. – Пусть первенец будет, как мы и хотели, Ищущим. Второго назову так, как мне подсказало Вечное Древо, – Следующим. Пусть всегда будет крепка их связь, пусть оберегают друг друга всю жизнь и всегда находят ответы на свои вопросы – один за другим, как и появились на свет.

Фиоргаст и Кхеллен – Ищущий и Следующий на особом наречии пророчеств Вечного Древа. Оно посоветовало такие имена, ибо предвидело удивительную судьбу этих невинных младенцев, спавших у матери на груди. Хаззель и Валеар даже помыслить не могли, насколько тернистый путь ждет их сыновей.

По случаю рождения близнецов Валеар устроил грандиозный праздник, куда пригласил всех, с кем хотел разделить свою радость: пару сотен жителей Алейры, несколько десятков эльфов из Эркаллона и даже одного человека. Алейриты никогда не славились гостеприимством, но появление на свет двойни стало достаточным поводом для того, чтобы открыть свои двери и сердца.

В назначенный день с полудня начали прибывать первые гости. Валеар и его близкие постарались на славу – украсили деревья гирляндами из цветов, расставили скамьи в тени их могучих крон, посреди поляны поставили огромный круглый стол, украшенный резными фигурками и лозами плюща. Стол был подарком Совету Алейры от короля эльфов и пришелся как нельзя кстати: алейриты были невелики ростом – примерно в две трети от среднего роста человека, а вот есть и пить гостям, согнувшись в три погибели, было бы неудобно.

На белой скатерти расставили блюда со множеством разнообразных яств как из местных погребов, так и привезенных по этому случаю эльфами из Эркаллона. Гости уже смекнули, что трапеза обещает быть не только сытной, но и веселой: в искусно вырезанных деревянных кубках плескалось рубиновое вино, настоянное на лесных ягодах. Алейриты ничего крепче воды и травяных отваров не пили, но для гостей неумеренность могла закончиться весьма плачевно.

Людской род представлял живущий среди алейритов больше года средний сын короля Шулрена – Осмольд, высокий молодой человек шестнадцати лет от роду. Несмотря на столь юный возраст, он многому научился в Алейре. Первым его достижением стал эльфийский язык, который, благодаря необъяснимой причуде создателей, был родным не только для эльфов, но и для алейритов. Молодой человек постигал мудрость этих земель вопреки желанию родителей, которые не любили его и считали «неудавшимся сыном». Внешне Осмольд походил на своего отца – так же был крепко сложен, силен и даже имел схожее выражение лица. Однако король Шулрена был человеком недалеким, и свой острый ум юноша унаследовал от матери. На праздник он был приглашен своими местными наставниками – счастливыми родителями близнецов. Валеар, встретив Осмольда, крепко обнял его и лично проводил за стол.

Гостей из Эркаллона было больше двух десятков. Земли эльфов и алейритов связывала давняя дружба. Общий язык, похожая культура и общие представления о мироздании обеспечивали взаимное уважение и добрые отношения рас. Даже внешне они были чем-то похожи. Несмотря на то, что миролюбивые жители леса были почти вдвое ниже ростом, тонкие черты лица, слегка заостренные уши, худосочность и очень светлый цвет кожи указывали на некое родство между ними. Существовало поверье, что Четвертые – создатели обеих рас также были очень близки друг другу, если такие слова применимы к богам. Эльфы считали алейритов своими младшими братьями, хотя бытовало мнение, что мудрость жителей Алейры, передаваемая из уст в уста через поколения, превосходит все записанные знания Эркаллона.

Валеар с уважением приветствовал всех эльфов, но особо был рад троим из них. Самый старший, четырехсотлетний Эристар, был советником короля. За свою жизнь он повидал немало: участвовал в войнах эльфов и мэллордов – соседей, питающих друг к другу вечную ненависть, видел, как гибли его товарищи на поле боя, и успел изрядно устать от этих междоусобиц. На этой самой мирной из известных ему земель он чувствовал покой, которого часто не хватало дома.

Эристар привез с собой детей – красавицу Илрену с волосами цвета пшеницы, украшенными голубым барвинком, и юного Кланнора с растрепанной шевелюрой и дерзким взглядом зеленых глаз. Ей было шестьдесят, ее брату – двадцать; по эльфийским меркам они были сущими юнцами и немногим отличались от тех, кто сейчас лежал в уютной колыбели.

Как только все приглашенные гости заняли места за столом, Валеар объявил о начале праздника. От волнения ему кусок в горло не лез, но он с удовольствием наблюдал, как с огромных блюд исчезают вкуснейшие яства, как рекой льется терпкое сладкое вино, а гости веселеют на глазах. Впрочем, все было пристойно: алейриты запивали еду родниковой водой и узваром из ягод, а эльфы хмелели очень медленно. Осмольд, как ни странно, сделал всего пару глотков вина, отставил кубок и перешел на воду, что Валеар молчаливо одобрил.

Когда стол опустел, пришел черед традиционных поздравлений. Вместо пожеланий счастья детям и благополучия родителям, принятых у людей, рассудительные жители Алейры желали юному поколению хорошего воспитания и многих знаний, а родителям – гордости за детей.

Первыми выступили члены Совета, затем слово взял Осмольд. Для своей речи шулренец выбрал язык людей, чтобы подчеркнуть, что не только алейриты и эльфы поздравляют молодых родителей, но и весь мир. Язык людей в мире, носящем общее название Элмар, называли всеобщим, и разные народы часто использовали его для общения.

Эльфы выступили с несколько высокопарной речью. Придерживаясь обычая, пожелали новорожденным и их родителям держаться Света и противиться влиянию Тьмы. Для Осмольда, единственного из слушателей, сказанное было пустыми напыщенными словами, за которыми не крылось никакого смысла. Более тысячи лет единственным влиянием Тьмы в Элмаре было сокрытие мира от взора Четвертых. Осмольд списал эти речи на свойственную как эльфам, так и алейритам приверженность древним традициям и давно устаревшим, по его мнению, наставлениям создателей.

Слушая добрые слова, Валеар расчувствовался. Хаззель сидела рядом, держа в объятиях мирно спящих младенцев и положив голову супругу на плечо. Поздравлениям гостей вторили мягкий шелест ветра в кронах деревьев и несмолкающий щебет птиц. Наверное, этот момент был для Валеара таким же счастливым, как и тот, когда он и Хаззель дали обет друг другу быть вместе до самой смерти.

Закатное солнце позолотило верхушки деревьев, гости разбредались по поляне и завязывали разговоры. Вокруг Хаззель собрались алейритки, они щебетали так, что Валеар опасался за спящих детей. Но сон их был крепким, и он отошел в сторону со счастливой улыбкой, все еще не веря своему счастью. Увлекшись созерцанием, как ему казалось, идеальной картины мира, алейрит не заметил, как к нему подошли несколько гостей.

– Знаешь, я тебе завидую, друг мой. Но это не мешает мне радоваться за тебя, – сказал один из них.

Валеар не обернулся. Он знал этот голос достаточно давно, чтобы обмануться.

– Тебе нечему завидовать, Эристар, – с улыбкой отозвался он. – Своими детьми ты по праву можешь гордиться. К тому же самый сложный период их воспитания позади, а моим это еще предстоит.

– Тут ты прав, – усмехнулся эльф, – своими детьми я горжусь, – он оглянулся на стоявших рядом Илрену и Кланнора. – Но ошибаешься, считая, что самые большие трудности позади. Как раз наоборот, друг мой. Испытания, сложности и конфликты показывают, кто мы на самом деле, как мы были воспитаны и каких принципов держимся. Мэллорды уже давно не тревожили нас, но все знают, что это не навсегда. Война – лучшая проверка для настоящего эльфа. Если опасность вновь нависнет над Эркаллоном, и мои дети с честью встретят тяжелые времена, вот тогда я скажу: да, они действительно достойны моего уважения.

– Мы не подведем тебя, отец, – тихо сказал Кланнор.

Илрена кивнула, соглашаясь с братом.

Валеару внезапно стало холодно, словно солнце резко скрылось за облаками. Алейрит поднял голову – над ними было чистое небо.

– Знаешь, Эристар, было бы неплохо обойтись без такой проверки, – пробормотал он. – Давай лучше поговорим о том, кем станут мои дети.

Это был еще один древний обычай. Алейрит, ставший отцом, спрашивал у всех, что ждет новорожденных. Обычно ему отвечали, что детям уготовано великое будущее. Вот и сейчас все в один голос принялись восхвалять грядущие заслуги близнецов, которые сопели в люльке и не ведали, что им предстоит оправдать чужие ожидания. Лишь глава Совета Алейры сказал совсем не то, чего ожидал счастливый отец.

– Будущее твоих отпрысков туманно, Валеар. Я спрашивал о твоих детях у Вечного Древа, как делаю это всегда, когда появляются близнецы. «Ищущий да найдет то, что ищет, – сказало оно мне, – хоть находка и принесет ему несчастье, а Следующий да последует за братом». Как видишь, смысл сказанного неясен.

Валеар почувствовал, как тревога и безотчетный страх скользкими змеями вползают в его сердце, еще недавно полное счастья и любви.

– Ты пугаешь меня! – воскликнул он. – Зачем ты говоришь мне это? Древо уже давно не оправдывает наших ожиданий, его пророчества оказываются ложными. Не вздумай сказать Хаззель об этой чепухе!

Глава Совета погладил длинную бороду и покачал головой, словно осуждая Валеара за несдержанность.

– Не волнуйся, не скажу, – проговорил он. – Но ты все же задумайся над словами Древа и воспитывай детей, учитывая сказанное. Не допусти, чтобы пророчество сбылось! Скажу тебе правду, – он наклонился к самому уху Валеара так, что расслышали его только стоящие рядом, – меня слова Древа пугают гораздо больше, чем тебя. Будь бдителен!

Глава Совета поспешно распрощался и удалился, оставив Валеара в полной растерянности, а его друзей в недоумении: как он мог говорить подобное во время празднования?

Эристар попытался успокоить друга:

– Не обращай внимания. Ты прав, время Вечного Древа, судя по всему, подходит к концу. Не приведи Четвертые, оно окажется под влиянием Тьмы. Забудь его слова и расти своих детей так, как считаешь нужным.

Но никакая дружеская поддержка, никакие доводы не могли утешить Валеара. Он отошел от гостей и вернулся к Хаззель. Алейритка выглядела уставшей. Дети возились у нее на руках, их тихий плач грозил перерасти в настоящий рев.

– Пора заканчивать, – прошептала Хаззель. – Мне с малышами нужно уединиться, а тебе – заняться уборкой.

Валеар молча кивнул. Он без улыбки посмотрел на младенцев, ведь слова Главы Совета не шли у него из головы. Что если Древо не ошиблось? Что им делать, как избежать неприятного пророчества, как уберечь детей от несчастья, которое грозит обоим?

Хаззель начала было вставать, но пристально взглянула на мужа, кусающего губы.

– Что случилось, любимый? – алейритка опустилась на скамью.

– Ничего, – он покачал головой.

– Мне можешь не лгать. Ты все равно не умеешь этого делать.

Валеар вздрогнул и покраснел. Хаззель сверлила его взглядом ярких зеленых, как молодая листва, глаз, и даже малыши притихли, словно почувствовали важность момента.

Супруг рассказал ей о словах Главы Совета. Она на мгновение нахмурилась, но потом рассмеялась:

– Не принимай всю ту чепуху, о которой говорит Древо, так близко к сердцу, любовь моя. Ты прекрасно знаешь, что его время уходит, а пророчества уже не одно десятилетие напоминают скорее бессмысленный набор ложных утверждений, чем реальные откровения. Верь своему сердцу, полагайся на разум и опыт, а не на дурацкие бредни. Обещаешь?

Валеар уныло кивнул. Он старался сдержать это обещание, но получалось плохо: его не переставали одолевать сомнения и тайные страхи. Хаззель сделала еще несколько попыток успокоить его, но сдалась, решив, что супруг рано или поздно придет в себя. В конце концов толковать пророчество можно по-всякому, особенно слово «несчастье». Только время покажет, прислушалась ли судьба к словам старого Древа. Пока же только они с Валеаром отвечают за благополучие своих детей, поэтому готовы сделать все, чтобы сыновья стали счастливыми.

С тех пор прошло одиннадцать лет. Эристар с детьми давно не появлялись в Алейре, как и большинство гостей, что присутствовали на празднике в честь новорожденных.

Осмольд по-прежнему оставался в древних лесах земли алейритов и учился их мудрости. Парню исполнилось двадцать семь лет. Не так давно отец подобрал для него супругу из знатного шулренского рода и потребовал, чтобы непутевый сын бросил заниматься глупостями, вернулся домой и остепенился. Когда Осмольд отказался, родители отреклись от него. Со времен рождения двойни он не был в Шулрене, а теперь и вовсе потерял право жить там, хотя не очень-то стремился вернуться.

Тем временем близнецы подросли. Как и все дети, они любили шалить, хотя прекрасно знали о последствиях: алейриты наказывали своих отпрысков, запирая их в доме и лишая права бегать по любимому лесу.

Фиоргаст и Кхеллен были похожи как две капли воды, лишь мать и изредка отец могли отличить одиннадцатилетних мальчишек друг от друга. Сходство сыновей было только внешним, по характеру они были разными, хотя почти всегда все делали вместе.

Фиоргаст был страстным любителем всего неизвестного. Он мог часами сидеть у костра, если ему казалось, что оттуда может выпрыгнуть какое-нибудь огненное существо. Мальчик обожал рассказы о путешествиях, об удивительных созданиях и героических подвигах. Особенно он любил истории Осмольда, который часто виделся с близнецами. Опальный сын короля Шулрена пересказывал Фиоргасту то, что ему самому в детстве рассказывала на ночь мать. Однако сюжеты людских историй не отличались миролюбием, которое так ценили алейриты. В Шулрене в ходу были легенды о войне, смелых героях, что крушили своих врагов и врагов королевства, о победе добра над злом. Более всего в рассказах людей Фиоргаста завораживало то, что их персонажи верили в таинственные могучие силы, которые называли магией. Корни этой веры таились в преданиях, передаваемых из поколения в поколение устами тех, кто был свидетелем присутствия богов в мире.

По преданиям, Четвертые, обладающие способностью творить разумом и волей, создали мир и населили его различными существами, а когда наступило Темное Время, исчезли. Неведомая Тьма накрыла Элмар, но знание об удивительных способностях богов осталось в памяти их созданий, перекочевав сначала в легенды, а затем в предания людей. Историки Алейры знали, что до начала Темного Времени людей не существовало. Они с удовольствием слушали красивые легенды других народов и вплетали их в свои сказания. Так способность Четвертых к творению в людских преданиях превратилась в магию.

К сверхъестественному алейриты относились скептически. Все думали, что увлечение Фиоргаста магией – временное. Лишь Глава Совета не высказывался и беспокойно поглаживал бороду. Среди ученых мужей Алейры, среди эльфов и многих других народов бытовало мнение, что процесс творения бытия из небытия – исключительная способность Четвертых. Раз Тьма накрыла Элмар и лишила богов доступа к созданному ими миру, то и подобному созиданию пришел конец. Если допустить, что такой дар существовал, то единственным его источником была Тьма, погрузившая мир в хаос и превратившая расы Элмара в сирот. Поэтому персонажи людских сказаний, обладающие подобными способностями, воспринимались многими народами исключительно как злодеи. Фиоргаст, напротив, с жадностью слушал эти легенды и даже воображал себя их героем. Героем, обладающим неведомой силой, помогающей в его подвигах.

Кхеллен был полной противоположностью своему брату. Он, как и все дети, тянулся к неизведанному, но, в отличие от Фиоргаста, не увлекался им так страстно. Более всего он любил рассказы про единорогов – загадочных существ, живших на юге полуострова Лерции. Этой разумной расе существ, похожих на лошадей, по поверьям алейритов, их Четвертый передал особые умения, которые те смогли сохранить и с наступлением Темного Времени. Людских рассказов он, как истинный алейрит, не любил, хотя слушал вместе с братом, не желая обидеть Осмольда. Для Кхеллена в них было слишком много войн, страданий и мало покоя и познания, к тому же в них никогда не упоминались единороги.

В год одиннадцатилетия близнецов в Алейре произошло странное событие, связанное с Вечным Древом.

Огромное дерево с раскидистой кроной было даром народу Алейры от их создателя. Даже с исчезновением Четвертых из Элмара Вечное Древо оставалось живым и долгие годы помогало алейритам советами и пророчествами. Однако последнее столетие было омрачено странными, непонятными и даже пугающими прорицаниями, которые не всегда было возможно понять. Иногда пророчества оказывались ложными.

В день, когда Фиоргасту и Кхеллену исполнилось одиннадцать лет, на коре Древа появились глубокие линии, похожие на огромные порезы, и вся листва, не покидавшая веток ни летом, ни зимой, осыпалась на землю, чтобы появиться снова лишь через год. Глава Совета долго бился над этой загадкой и в конце концов решил, что этот знак предвещает Древу скорую гибель.

К этому времени уже мало кто из алейритов всерьез прислушивался к тому, что говорило Древо, но по старой памяти все его любили и, оказываясь рядом, подходили поклониться ему. Лишь один житель Алейры испытывал к Древу странную неприязнь. Странную, потому что сам себе не мог объяснить, почему так ненавидит символ своего народа. Этим жителем был юный Фиоргаст.

Глава вторая

В Алейру пришла весна, вдохнув жизнь в уставшую от долгой холодной зимы землю. Деревья покрывались нежной зеленью, в густой траве распускались яркие цветы, и мир обретал привычные краски. По утрам землю укрывали туманы, дождливые дни чередовались с ясными. Хотя весна делала еще только свои первые робкие шаги, алейриты радовались как дети каждому новому ростку и теплому лучу солнца.

Эти приятные дни жители Алейры почти все время проводили в лесу, будто забыв про свои дома. Под крышами они насиделись за зиму, и теперь им хотелось на природу. Алейриты лежали на траве, созерцая ночное небо и игру солнца в молодой листве; дети и молодежь с радостью носились по лесу наперегонки, играли в прятки среди деревьев и были по-настоящему счастливы.

Возраст молодости у алейритов заканчивался в сто лет, и лишь пара десятков жителей Алейры не дотягивали до этого рубежа. Из этих двадцати совсем юными были только пятеро.

Ранней весной 1034 года Темного Времени пятерка встретилась под сенью Вечного Древа. Они были одеты в свободные льняные одежды светлых тонов, которые носили почти все алейриты. Двое близнецов в возрасте двадцати одного года, шестнадцатилетний сын Главы Совета Лессор, двадцатилетняя Орайа, дочь одного из членов Совета, и тридцатилетний Цоронд. Всем им пришла в голову идея расспросить о чем-нибудь «сумасшедшее» дерево, пока рядом не было взрослых, которые могли испортить всю затею.

– Вот мы и пришли, – сказал Лессор, когда вся компания остановилась у подножия гигантского дерева. – Что будем делать? Как правильно спрашивать-то?

Остальные промолчали – ответа никто из них не знал.

– Может быть, нужны какие-то особые слова, которые знает только твой отец? – предположила Орайа, медленно перебирая пальцами длинные русые волосы, заплетенные в косу. – Нам Древо ничего не скажет.

– Все может быть… – пробормотал Фиоргаст. – Возможно, стоит просто спросить его, и оно ответит.

– Вот и спроси, раз ты так уверен, – буркнул Лессор.

– Ни в чем я не уверен, но попробую.

Фиоргаст подошел ближе к дереву и мягко коснулся ладонью его изрезанной глубокими шрамами коры, подсознательно ожидая, что именно этот жест пробудит спящие в нем силы. Однако ничего не произошло. Услышав за спиной сдавленные смешки друзей, Фиоргаст закусил губу, раздраженно встряхнул головой и коснулся ствола второй ладонью. Правильные слова пришли сами.

– О древнейшее из созданий, ответь мне на вопрос! Есть ли в Элмаре те, кто способен творить разумом и волей, подобно Четвертым?

Друзья за спиной Фиоргаста переглянулись. Орайа пожала плечами, Лессор криво улыбнулся, а Цоронд замаскировал смешок, кашлянув в кулак. Подростки не разделяли предубеждений старших к упоминаниям способностей богов, но и особой веры в людские легенды не имели, в отличие от Фиоргаста.

– Опять он за свое, – раздраженно пробормотал Кхеллен. – Я думал, он уже вырос из осмольдовых сказок, ан нет, до сих пор дурака валяет. Интересно, когда-нибудь пересилит он себя? Поймет ли, что все это вздор?

– Даже если он из головы эти мысли выкинет, то из души, боюсь, вряд ли, – усмехнулась Орайа. – Уж очень привязался он к этой абсурдной идее…

Лессор тоже захотел высказаться и открыл было рот, но осекся. Из глубин Вечного Древа донесся глухой вой как если бы сотня волков в глубокой пещере разом подала голос. Этот вой нарастал и вскоре сделался невыносимо, мучительно громким. Фиоргаст первым зажал уши, друзья последовали его примеру, но едва они это сделали, шум внезапно стих. Ему на смену пришел тихий далекий голос, который будто бы исходил из самого сердца дерева.

– Не суждено летать тем, кто не рожден с крыльями. Но судьбу можно перехитрить. Она не всевластна.

Голос умолк. Фиоргаст потрясенно обернулся и посмотрел на друзей, которые стояли, точно громом пораженные. Они знали, что уже несколько лет Вечное Древо молчало, не отвечая даже на вопросы Главы Совета. Но этому юному алейриту оно ответило! Все были изумлены до такой степени, что сперва даже не обратили внимания на смысл фразы, произнесенной Древом. Но Фиоргаст очень хорошо расслышал и понял его слова. Сердце наполнилось ликованием: все, с кем он до этого разговаривал, твердили ему одно и то же: человеческие легенды – это просто сказки, а Древо-то, гляди, знает побольше остальных!

Впрочем, изумление его спутников длилось недолго. Кхеллен, негромко кашлянув, сказал:

– Ты бы, брат, не обнадеживал себя. Все говорят, что Древо выжило из ума и не стоит доверять его словам.

Но Фиоргаст его не слышал. Он был счастлив, как ребенок, которого родители впервые взяли с собой на долгую прогулку по лесу, душа пела от радости. Его детская мечта – стать героем сказки наяву – стала намного ближе. Непонятно было, как именно и когда она сбудется, но Фиоргаст был уверен, что рано или поздно это обязательно случится.

– Вот те на! —наконец пришел в себя Лессор. – Уж и надеяться не смели, а гляди-ка! Древо разговаривать еще умеет, хоть и чушь всякую несет, как по мне. Спрошу-ка и я у него кое-что.

– Надеюсь, тебе оно скажет исключительно правду, – ухмыльнулся Кхеллен. – В отличие от…

– Хватит уже! – раздраженно перебил его Лессор, подошел к дереву и, следуя примеру Фиоргаста, прижал к стволу обе ладони.

– Скажи мне, Древо, когда начнется следующая война между эльфами и мэллордами?

Воцарилась тишина. Древо молчало. Друзья, которые приготовились к шуму и загодя зажали уши, опустили руки. Лессор нахмурился, возмущенно ударил ладонями по стволу и отступил на шаг.

– Это что такое? Фиоргасту, значит, на его дурацкий вопрос оно ответило. Между прочим, я про судьбу всей Лерции спрашиваю, а оно меня игнорирует!

– Он не дурацкий! – возмутился Фиоргаст, очнувшись от своих сладких грез.

– Значит, Древо дурацкое. Реагирует на всякую ерунду, а на важные вопросы молчит, не знает ответов!

– По-моему, ты просто неверно спросил, – вдруг выступила вперед Орайа.

Остальные недоверчиво покосились на нее. Подобрав юбку, молодая алейритка подошла к дереву, отстранила растерянного Лессора и, прикоснувшись к стволу, негромко и с чувством проговорила:

– Ответь нам, о великое Древо, когда в Элмаре наступит мир, а спокойствие и счастье воцарятся от владений единорогов до крайнего востока?

Ответ пришел почти сразу. Громыхнуло так, что друзья не успели зажать уши. Из самого сердца Древа прозвучали отчетливые слова:

– Не суждено вам дожить до того времени, когда закончатся распри на Элмаре.

Ответ потряс всех, особенно Орайю, едва ли не самую миролюбивую жительницу Алейры. Она моментально сникла, отошла от дерева и чуть не разрыдалась. Кхеллен, с которым ее давно связывала не только дружба, нежно обнял ее и погладил по волосам.

– Этого следовало ожидать, милая, – пробормотал он, касаясь губами ее макушки. – Но, по-моему, правды в этом ни на грош. Фиоргасту оно тоже какую-то чушь напророчило, согласись. Нам уготованы многие столетия жизни. Если мы не угодим под меч, может, и доживем до того дня, когда наступит мир.

Орайа всхлипнула и благодарно погладила своего возлюбленного по плечу. Другого утешения ей не надо было, она не ждала больше слов. Но слова пришли, хотя и не из его уст. Не было ни шума, ни грохота, однако речь полилась из глубин огромного ствола – Вечное Древо заговорило:

– Всем вам суждено попасть под меч, но не всем – погибнуть от него. Никто из вас не доживет до тех времен, когда исчезнут распри в этом мире. Вымрут все, кто населяет Элмар, вымрут их дети и дети их детей, и пращуры их пращуров. Лишь войны и гибель будут царствовать в этом мире! Здесь предо мной стоят те, кому суждено стать причиной кровавых смут и нести гибель тысячам душ…

– Замолчи! – не выдержал Кхеллен, неведомым образом сумев перебить голос Вечного Древа. – Всем давно известно, что ты лжешь! Никто из алейритов не способен принести в мир зло!

Древо захохотало, и лес содрогнулся. Сын Валеара ошеломленно замолчал. Такой ужасный звук Алейра слышала впервые, и пять маленьких фигур под огромным деревом съежились от страха. Орайа прижалась к Кхеллену, Лессор упал на колени и закрыл лицо руками, Фиоргаст и Цоронд замерли на месте, дрожа от ужаса. Всем показалось, что Древо тянет к ним свои грозные ветви, чтобы закрыть солнце и забрать их во тьму.

– Да знаешь ли ты, Следующий, сколько бед принесет в мир то, что родится на этой земле? – прогремело Древо. – Придет срок, ты все увидишь своими глазами. И вспомнишь мои слова!

Дерево умолкло, а ветви приподнялись, словно выпуская на волю испуганных друзей. Переглянувшись, они бросились прочь от места, где впервые почувствовали враждебную духу Алейры силу – в самом ее сердце, там, где, казалось, нет места не только словам, но и мыслям о войнах и смерти. Вечное Древо смотрело им вслед и усмехалось, подрагивая зеленой листвой.

Выбравшись из чащи, друзья припустили к дому близнецов. Фиоргаст несся впереди всех, будто у него выросли крылья, остальные старались не отставать. Страх постепенно отпускал их из своих ледяных объятий, а родные зеленые просторы придавали сил и уверенности. Фиоргаста, по крайней мере, утешал ответ Древа, а остальные не могли избавиться от тревожного чувства.

В тени двух раскидистых дубов показался дом близнецов. Друзья подбежали к двери, толкаясь и шумя, ввалились внутрь и замерли. За большим столом у очага сидели старые знакомые Валеара и Хаззель – эльфы, от которых несколько лет не было никаких вестей. Эристар, Кланнор и Илрена с удивлением взглянули на запыхавшихся алейритов и молча потеснились, уступая им место за столом.

Молодежь расселась по лавкам, толкаясь локтями. Молчать о случившемся было решительно невозможно, и разгоряченные бегом и переживаниями близнецы заговорили, перебивая друг друга и в подробностях рассказывая о том, что случилось у Древа. Затем вступили Орайа и Цоронд, внося в сбивчивый рассказ еще большую сумятицу, а Лессор, который молчал и пил воду кубок за кубком, подытожил историю фразой: «Вот как-то так».

Воцарилась тишина. Эльфы переглянулись и нахмурились.

– Вот что, – наконец проговорил Эристар. – Ваши родители ушли. Пока я попробую их найти, поговорите с моими детьми.

Он стремительно поднялся и вышел, провожаемый изумленными взглядами алейритов. Следом за ним, сорвавшись с места и не попрощавшись, убежали Лессор с Цорондом. Фиоргаст пожал плечами и покосился на брата. Тот изо всех сил делал вид, что ничего особенного не произошло. Орайа сидела рядом, вид у нее был подавленный.

Тишину нарушил Кланнор.

– Вы изрядно подросли, – сказал он. – Я помню вас еще новорожденными. Но вы, ребята, при встрече сначала говорите, кто есть кто. Наверное, различить вас могут только родители.

– Не только они, – тихо проговорила Орайа, бросая нежный взгляд на Кхеллена.

Эльфы перехватили этот взгляд и усмехнулись, но не смогли понять, на которого из близнецов она посмотрела.

Заметив нерешительность в глазах гостей, Фиоргаст рассмеялся.

– Я Ищущий, а ему просто повезло.

Все заулыбались, даже Орайа немного воспряла духом.

– Как жизнь в Эркаллоне? – спросил Кхеллен.

– Эркаллон живет и процветает, спасибо мудрому правлению короля Эвенара, и пока на наших восточных границах царит мир, – ответила Илрена. – Но этот мир хрупок. Кто знает, когда наши враги вновь поднимут знамена войны.

– Или это сделаем мы, – добавил Кланнор. – Мы прибыли сюда, чтобы оповестить Алейру, что в Лунной Твердыне вышло указание считать алейритов такими же врагами мэллордов, как и эльфов, и относиться к ним соответственно.

Кхеллен хотел что-то сказать, но внезапно его перебил Фиоргаст.

– Илрена, – проговорил он с деланной небрежностью в голосе, – считают ли у вас в Эркаллоне, что способности Четвертых исчезли вместе с ними? Даже у тех, кто был их учениками?

Кхеллен и Орайа обменялись быстрыми многозначительными взглядами, но Фиоргаст сделал вид, что не заметил этого. Он пристально смотрел в зеленые глаза удивленной и слегка смущенной вопросом эльфийки, которая не торопилась отвечать. Фиоргаст ждал, и в конце концов она сказала:

– Мудрейшие из эльфов учат нас, что, когда Тьма накрыла Элмар, Четвертые оставили нам лишь некоторые… артефакты, подобные Вечному Древу или Радужному Алмазу гномов в Насгорде. А еще множество указаний, советов и наставлений, которые сначала передавали из уст в уста, а затем записали в священных текстах. Это все, что осталось от Четвертых. О чем конкретно ты спрашиваешь? О каких способностях?

– Творение, – сказал Фиоргаст несколько торжественно.

Кхеллен, не сдержавшись, фыркнул.

– Способность созидать нечто из ничего, – продолжил Ищущий. – Неужели все это ушло вместе с ними?

Кланнор нахмурился и с удивлением окинул юного алейрита взглядом. Прежде чем его сестра успела ответить, он заговорил сам:

– Да, никто не способен на то, что творят боги, Фиоргаст. Если такое случится, то, увы, это будет означать лишь то, что это происки Тьмы. Это сулит гибель всем нам, созданиям Четвертых.

Кхеллен и Орайа с тревогой ждали, что Фиоргаст начнет спорить, но он лишь глубоко вздохнул. Со стороны могло показаться, что ответ его удовлетворил, но его брат отлично понимал, что это не так. Странную мечту брата нельзя было так просто разрушить.

– Почему в Лунной Твердыне вдруг решили считать нас врагами? – увела разговор в другое русло Орайа. – Чем мы досадили мэллордам?

– Ваш Глава Совета сейчас в гостях у нашего короля, – ответил Кланнор. – Его пригласили туда не просто так. Эльфы Эркаллона, люди Шулрена и гномы Насгорда обсуждали, что в случае нового нападения мэллордов нужно вместе противостоять их натиску. Глава Совета Алейры согласился принять покровительство обновленного союза. Ведь Лунная Твердыня угрожает не только эльфам, но и их друзьям. Ваш миролюбивый народ ничем не сможет помочь в случае войны, но нужно было дать понять мэллордам, что вы под нашей защитой. В ответ они признали вас врагами. Так что алейритам теперь в Твердыню путь заказан.

– Да и раньше не больно-то хотелось, – заметил Фиоргаст.

– Это верно, – кивнул Кланнор, – но мы приехали, чтобы предостеречь вас от неразумных поступков. Вдруг какому-нибудь сорванцу вроде вас взбредет в голову посмотреть, как живут мэллорды.

Фиоргаст хотел продолжить, но распахнулась дверь, и в дом вошли родители близнецов в сопровождении Эристара. К этому времени друзья уже пришли в себя от пережитых эмоций и выглядели спокойными и веселыми, так что встревоженные Валеар и Хаззель, к своему облегчению, ничего страшного не увидели. Ребят еще раз заставили рассказать о том, что произошло под сенью Вечного Древа. Хаззель осталась дома, а Эристар с Валеаром поспешили к другим членам Совета.

Молодежь продолжила беседовать, пока за окнами не сгустились теплые летние сумерки. Извинившись, Фиоргаст встал и вышел из-за стола. Легко сбежав с крыльца, он остановился, прислушался к тихому шепоту леса, вдохнул полной грудью свежий аромат листвы и подумал о том, что совсем не обязательно обманывать судьбу. С ней можно просто поспорить. Честно и открыто бросить вызов и посмотреть, кто окажется сильнее.

Ему показалось, что он слышит вдали тихий смех Древа, но, разумеется, это была просто иллюзия.

Прошло еще восемнадцать лет. За этот срок в Алейре случилось несколько важных событий.

После того как обнаружилось, что Вечное Древо не только продолжает отвечать на вопросы мрачными пророчествами, но еще и злобно хохочет, в его мудрости разуверились последние приверженцы старого образа жизни. Вечное Древо обнесли оградой, у которой теперь находился сторож из числа возрастных жителей, прогонявший любопытную молодежь. Дольше всех сопротивлялся этому решению Глава Совета, предпочитающий гибель Древа его безумию. Сначала он не поверил в слова детей, но после клятвенных заверений его собственного сына отступать было некуда. Глава Совета согласился со своими собратьями, но решил для себя, что с окончательным развенчанием мифа о мудрости Вечного Древа и ему самому пора на покой. Его место перешло к другому члену Совета – отцу Орайи.

Орайа и Кхеллен обручились и намеревались пожениться следующей весной. Родители обоих были счастливы, ибо считали, что лучшей пары их отпрыскам не найти. К тому времени Кхеллен стал искусным целителем, и способности его росли. Орайа же славилась по всей Алейре своей уникальной способностью залечивать чужие горести своим душевным теплом и силой мягкого слова. С ней Кхеллен никогда не чувствовал себя одиноким, усталым, печальным, и это очень радовало его родителей. К Орайе приходили многие из тех, кто нес на сердце тяжелый груз. Она помогала уменьшить горестную ношу или даже вовсе избавиться от нее.

Единственным, на кого не действовал талант Орайи, был брат ее жениха. За эти восемнадцать лет Фиоргаст сильно изменился. Его мальчишеская радость и легкость исчезли, уступив место апатии и грусти. Умом и способностями он не уступал талантам Кхеллена. Фиоргаст, выбравший для себя стезю астронома, стал разбираться в звездах лучше многих алейритов. Теперь различить братьев было гораздо легче: Фиоргаст редко улыбался, а Кхеллен лучился счастьем. Даже их внешний вид стал отличаться – в одежде первого появились темные тона, а на голове царил хаос растрепанных волос, в то время как его брат следовал цветовым традициям своего народа, равно как и обычаям аккуратности и прилежности.

Только Кхеллен и его невеста догадывались о причинах хандры Фиоргаста. Тот по-прежнему лелеял свою детскую мечту – быть не как все, а действовать подобно герою людских сказаний, подвиги которого недоступны простым смертным. А что ему могла предложить Алейра? Целительство, земледелие, история, даже астрономия, которую он выбрал – все это не приносило ему удовлетворения, все это было не то, чего он хотел. В самом деле, какое геройство в том, чтобы сидеть с подзорной трубой и разглядывать звезды? Особой отваги тут не нужно, как и особых способностей, а вот если бы они были…

Уныние, в котором пребывал Фиоргаст, не давало покоя Кхеллену и мешало ему радоваться жизни. Он считал, что нужно помочь брату смириться с реальностью, и регулярно заводил с ним разговоры на эту тему, но безрезультатно. Несколько раз в этих беседах участвовала Илрена, которая время от времени приезжала в Алейру. Между ней и Фиоргастом установилась какая-то особая связь, которой Кхеллен до конца не понимал, но был рад, что рядом с братом есть близкое создание, которому он может излить душу.

Несмотря ни на что, Кхеллен не сдавался. Летним вечером он вновь заявился к брату с намерением повторить попытку развеять его несбыточные мечты. Они проспорили почти всю ночь, но Кхеллен так и не добился своего. Расстроенный, он вернулся к невесте, рассказал ей об этом, и они вдвоем долго думали, как убедить упорного Фиоргаста в его неправоте. На следующий день Кхеллен вновь отправился к брату.

Он ожидал чего угодно: что Фиоргаст не станет ему открывать, что прогонит его, не дав сказать и пары слов, но встретивший его с улыбкой на лице брат привел его в изумление. Потрясенный такой переменой в его настроении, Кхеллен вошел в дом и оторопел: прямо посреди комнаты ярко горел огонь. Никаких дров или углей – сгусток пламени висел в воздухе, колыхаясь и обдавая жаром. Деревянный пол под ним лишь немного потемнел, доски не горели.

Это так поразило Кхеллена, что он некоторое время не мог вымолвить ни слова.

– Нравится? – спросил Фиоргаст, глядя на выражение лица потрясенного брата. – Я сам это сделал, сам!

Кхеллен с трудом пришел в себя. Его брат наконец-то был счастлив, таким он не видел его очень давно, но вместо радости Кхеллен ощутил сильную тревогу, которая граничила со страхом.

– Зачем ты развел в доме костер? – спросил он, не зная, что еще сказать.

– Я не разводил его! – воскликнул Фиоргаст, и глаза его заблестели. – Не разводил! Но он есть! Ты видишь его, ведь правда? Он есть, но я не разводил его!

Кхеллену стало страшно так, как никогда раньше. Страх был не сравним со случаем, когда с ним заговорило Вечное Древо. Мысль о том, что его брат теряет рассудок, вызвала в нем панику, поэтому он попытался собраться с духом и понять, что произошло.

– Если ты не разводил его, откуда он тут взялся?

Фиоргаст широко улыбнулся и обеими руками взъерошил волосы.

– В том-то все и дело! Знаешь, я испытываю просто неземное блаженство, когда думаю, что моя мечта станет реальностью в конце долгого и трудного, но вполне проходимого пути.

Кхеллен начал догадываться, что Фиоргаст радуется не самому́ явлению огня, а тому, что именно он имеет к нему отношение. Ему стало еще страшнее.

– Ты видишь, что костер… он же горит без дров?

Взор старшего из близнецов внезапно помрачнел, радость схлынула с его лица. Последняя фраза Кхеллена прозвучала так, что Фиоргасту сразу стали ясны его мысли.

– Думаешь, я из ума выжил? – хмуро осведомился он. – Можешь не отвечать, я знаю, что ты скажешь. Ты считаешь, что мое стремление к мечте погубило меня, и я лишился рассудка? Успокойся, со мной все хорошо. Вернее, нет. Что я говорю… Со мной не все хорошо, но с умом – полный порядок! А то, что костер горит без дров – это и есть причина моей радости. Если бы тут были дрова, думаешь, я вел бы себя так? Именно такая удивительная вещь и вселила в меня надежду.

– Но это невозможно! – воскликнул Кхеллен.

Фиоргаст только этого и ждал.

– Да! Это невозможно! – вскричал он. – Но смотри – огонь горит без дров и горит ярко! Понимаешь, к чему я клоню?

Кхеллен отлично понимал. Раз случилось невозможное, то почему бы не случиться еще чему-нибудь, еще более невероятному? Но Кхеллен не был в этом столь уверен. Ведь чудес не бывает.

– С чего ты взял, что это что-то невозможное? – упрямо спросил он. – Я уверен, этому есть объяснение, просто мы его не знаем.

– Это ты его не знаешь! – внезапно зло буркнул Фиоргаст. – Объяснение есть всему. Ты хочешь узнать причину этого… чуда? Хочешь?

Кхеллен вздрогнул и отступил на шаг. Таким он брата видел впервые – тот словно прибавил в росте, на его лицо легла тусклая тень. В карих глазах полыхали отблески пламени, а обрамляющие лицо кудри темных волос делали его бледным. При таком освещении тонкая кожа казалась натянутой на череп, так что выглядел Фиоргаст весьма грозно. Но Кхеллен понимал, что тот просто злится, оттого что ему не верят.

– Конечно, я хочу узнать, – твердо сказал он. – Тем более наверняка…

Кхеллен умолк, потому что Фиоргаст быстро шагнул к нему и положил руки на плечи. Его глаза сияли.

– Магия, – прошептал он. – Магия – вот чем вызван этот огонь без дров. Именно она наконец-то позволит мне обрести то, чего я так хочу.

Ошарашенный Кхеллен замер. Теперь он окончательно понял, что его брат если не полностью, то частично потерял рассудок. Когда Фиоргаст в детстве просто читал или слушал детские сказки и видел себя на месте их героев, это было нормально, но уверовать в их реальность – за гранью разумного.

– По-моему, ты болен, – осторожно сказал он. – Давай я отведу тебя к Орайе, она поможет…

Кхеллен ждал чего угодно: Фиоргаст заорет на него, прогонит, а то и набросится. На скулах брата заиграли желваки, а кулаки непроизвольно сжались, но он сдерживался.

– Ты не хочешь понять меня на словах? Тогда придется доказать тебе все на деле,– тихо произнес он. – Обернись и посмотри на огонь.

Кхеллен послушно повернулся и устремил взгляд на пламя. Внезапно оно, до этого горевшее ровно и ярко, ослепительно вспыхнуло – так, что он зажмурился. Когда Кхеллен открыл глаза, костра не было, как и следов огня на деревянном полу – ни золы, ни углей. Только закопченные доски выдавали недавнее буйство пламени.

Кхеллен остолбенел.

– Понял теперь, что приведет меня к моей мечте? – негромко спросил Фиоргаст прямо у него над ухом.

Но Кхеллен просто не хотел верить своим глазам и рассудку. Магия – это нелепость, небылица, которая если и существует, то только у тех, кто подвластен Тьме. С другой стороны, это его брат, которого он знал с рождения. И огонь, который горел в пустоте. Признаться в том, что удивительное явление почти убедило его в правоте брата, Кхеллен так сразу не мог, поэтому упрямо сказал:

– Иллюзия. Кто-то играет с нами в игры. Хочет, чтобы мы оба потеряли рассудок и поверили в небылицы или… – его неожиданно осенила мысль, – это влияние Тьмы. Помнишь, Кланнор говорил…

Теперь Фиоргаст рассердился всерьез. Он быстро шагнул вперед, схватил Кхеллена за плечи и резко повернул лицом к себе.

– Ты что, так и не понял? Никакая это не иллюзия и тем более не проделки Тьмы! Ты ведь чувствовал жар, идущий от этого костра?! Он – настоящий! Это магия, и она поможет мне… – он умолк на мгновение и выпалил: – Потому что это я создал этот огонь из ничего, и я же его туда вернул!

Повисла напряженная тишина. Кхеллен только сейчас, после признания брата, окончательно поверил, что чудо сотворил именно Фиоргаст. Но не это поразило его настолько, что на несколько мгновений он потерял дар речи и замер, скованный ужасом. Потому что только ужас могли вызвать те слова, которые произнес Фиоргаст несколько мгновений назад: «Создал… из ничего».

Только Четвертые умели подобное, но они были отрезаны от Элмара Тьмой. Никто не знал, разумна ли она, но многие соглашались с тем, что если Тьма лишила элмарцев их создателей и наставников, изменила саму природу Элмара, посеяла в мире болезни, страдания и смерть, то вряд ли она способна на что-то хорошее. Без Четвертых способности творить из ничего могли идти только от нее.

Раньше в разговорах братья касались этой темы. Фиоргаст с пеной у рта доказывал, что никакой уверенности в этом быть не может. Нельзя никак доказать, что подобные способности идут обязательно от Тьмы. Возможно, Четвертые оставили такие способности кому-то, как Вечному Древу – его пророчества, а единорогам – их удивительные навыки. Возможно, в самой природе Элмара ими же было заложено нечто подобное. Кхеллен даже соглашался с общей логикой своего брата, но сложно было спорить с тем, что во всех известных им землях – Эркаллоне, Алейре, Насгорде и даже в Лунной Твердыне почти единогласно признавали, что способности созидания из ничего в отсутствие Четвертых могут идти только от Тьмы.

Но это были просто разговоры. Сейчас Кхеллен видел перед собой реальность и, словно утопающий, уцепился за последнюю соломинку.

– Скажи, что это неправда! – чуть ли не взмолился он. – Скажи, что ты здесь ни при чем, что это все нереально! Умоляю, разбуди меня!

Фиоргаст был непреклонен. Вместо ответа он вытянул руку вперед ладонью вверх так, что она оказалась под рукой Кхеллена. Из пустоты раскрытой ладони полыхнул яркий сгусток пламени, не оставляющий никаких сомнений в своей реальности. Огонь обжег руку Кхеллену, и он отдернул ее. Пламя было настоящим.

Но потрясение было сильнее боли. Кхеллен медленно перевел взгляд с обожженных пальцев на Фиоргаста. На лице брата сияла улыбка победителя. Фиоргаст был если не счастлив, то весьма доволен. О себе того же Кхеллен сказать не мог.

– Фиор, послушай, – так он называл брата только когда очень боялся за него, – ты не понимаешь, к чему это может привести…

– Все я понимаю! – отрезал Фиоргаст. – Я знаю, к чему это может привести и к чему это в конце концов приведет – к тому, что я наконец-то найду занятие себе под стать! Я могу быть… да кем угодно! Могу быть великим целителем, могу быть путешественником, открывать новые земли! Могу быть великим воином, повергать своих врагов в хаос! Кем угодно! – он мечтательно закрыл глаза.

Стало ясно, что его не переубедить, но Кхеллен не мог молчать и сделал последнюю попытку вразумить брата.

– Но Совет не одобрит… – начал было он, но брат не дал ему закончить.

– К мэллордам Совет! – взревел Фиоргаст. – Никто не сможет помешать осуществлению моей мечты! Да, я понимаю, – продолжил он спустя несколько мгновений и успокоившись, – чего ты боишься. В Совете не дураки сидят, они поймут. Должны понять. Я сам все им расскажу. Завтра на рассвете я созову Общий Совет Алейры и покажу им, что теперь умею. Ты представляешь, сколько пользы может принести магия всему миру?!

Слова срывались с языка Кхеллена, но он сдерживал их. Он окончательно понял, что переубедить брата невозможно. К тому же вдруг подумал, что Фиоргаст, быть может, прав.

– Что ж, – осторожно проговорил Кхеллен, отчасти чтобы успокоить брата, – давай попробуем. Вдруг действительно эта… магия может принести в Элмар что-то хорошее.

Глава третья

Общий Совет в Алейре не собирался много лет. Общий сбор жителей требовался лишь в случае непосредственной угрозы, а обычные вопросы решались Советом Семерых. По традиции созвать Общий Совет мог любой алейрит. Именно этим правом воспользовался Фиоргаст и на рассвете следующего дня обратился к Главе Совета с просьбой созвать всех жителей Алейры.

Вечером того же дня Общий Совет собрался у ограды вокруг Вечного Древа. Просторная поляна могла вместить всех желающих принять в нем участие в качестве зрителей. В круг поставили семь деревянных кресел – по количеству членов Совета. На нынешнем собрании председательствовал Глава Совета Заррон, отец Орайи. Когда солнце спустилось к горизонту и окрасило крону Вечного Древа в нежно-золотой оттенок, Заррон поднялся со своего кресла и поднял руку, призывая к тишине.

– Жители Алейры! Мы собрались здесь по зову нашего собрата Фиоргаста, старшего сына-близнеца Валеара и Хаззели, – громко проговорил он. – Согласно древней традиции, я спрашиваю у тебя, Фиоргаст, с какой целью ты пригласил нас всех сюда, под сень Вечного Древа?

Фиоргаст стоял в центре круга Совета и был готов говорить. Его темная одежда вызывала у зрителей странное ощущение его обособленности, будто было недостаточно того, что именно он созвал их всех. Решимости ему придавало присутствие родных: отец сидел в Совете, мать – в первом ряду, как и его брат с невестой и его друзья Лессор, Цоронд, Осмольд и волей случая оказавшийся в Алейре Кланнор.

Фиоргаст выглядел уверенным в себе, и это тревожило тех, кто привык долгое время видеть его печальным и растерянным. Причины этой перемены знали только Кхеллен и Орайа, поэтому не беспокоились за Фиоргаста, они за него боялись.

– Я созвал вас сюда, о мудрые, дабы вы узнали то, что может навсегда изменить жизнь Алейры, да и всего Элмара, – раздался в тишине голос Ищущего.

Шепот изумления пробежал по рядам алейритов. В их глазах Фиоргаст был всего лишь ребенком.

Выражение лица Заррона несколько изменилось. Он явно не ожидал от юноши такой решительности.

– Что ж, поведай нам, сын Валеара, о чем таком ты узнал в свои годы, что может изменить судьбу всего Элмара, – с оттенком беззлобной насмешки произнес он.

Фиоргаст проигнорировал насмешку.

– Выслушайте меня, мудрые, – спокойно сказал он и обвел взглядом Совет. – Позавчера я бродил по лесу, решил вздремнуть и прилег в тени. Едва я закрыл глаза, мне было видение, будто лечу я высоко в небе… – он умолк на мгновение, еще раз оживив в памяти это удивительное ощущение, и продолжил: – Лечу в поднебесье и смотрю на землю с высоты. Большего удовольствия и представить себе невозможно! Знали бы вы, каково оно, ощущение полета… Но это был лишь сон! Я проснулся разочарованным. Раздражение и злость требовали выхода, и я, сам не зная почему, направил свои мысли на лежавший рядом камень и сказал: «Рассыпься!» – Фиоргаст снова выдержал эффектную паузу, наслаждаясь звенящей тишиной вокруг, и закончил: – И камень рассыпался.

Тишина, казалось, достигла своего пика, но после этих слов растворилась в недовольном бормотании зрителей, которые принялись укорять Совет в том, что им приходится выслушивать фантазии мальчишки. Фиоргаст не дрогнул. Он стоял и молча смотрел перед собой, ни единым жестом не выдав своего волнения.

– Надеюсь, ты не ждешь, что мы поверим в этот вздор? – холодно спросил Заррон. – По-твоему, Пятый может раздробить камень усилием воли?

Фиоргаст выдержал испытующий взгляд Главы Совета. «Пятый» – этим словом изредка называли простых жителей Элмара – созданий Четвертых обычно для того, чтобы подчеркнуть разницу.

– Я прекрасно осознаю, что вы не верите, поэтому приведу вам доказательство, – он старался говорить так, чтобы его голос звучал ровно. – Но сначала позвольте мне продолжить рассказ.

Заррон помедлил и неохотно кивнул. Фиоргаст склонил голову в знак благодарности.

– Когда я увидел, что произошло, то понял: мои мечты могут стать реальностью. Я стал пробовать иное. Конечно, никакого вреда живой природе я не нанес, но в тот день с огромным усилием разрушил немало камней…

– Это же вздор безумца! – донеслось из толпы.

Но пока Фиоргаста слушали члены Совета, он имел право говорить, что хотел.

– Тогда я решился на следующий шаг, который сначала показался мне кощунственным, но все же… Мне просто нужно было проверить, как далеко зайдут мои умения. Я уже понял, что могу разрушать неживое, и теперь…

Кхеллен, сидевший в первом ряду, закрыл ладонью лицо. Он знал, что скажет сейчас его брат. Орайа успокаивающе погладила его по плечу. Когда с уст Фиоргаста вновь сорвалась фраза «создать из ничего», Совет и остальные алейриты онемели. Хаззель ошеломленно покачала головой. Лицо Валеара покрылось мертвенной бледностью, но именно он первым нарушил тишину:

– Сын мой, ты понимаешь, что говоришь?

Фиоргаст почувствовал, что его триумф висит на волоске. Ведь он почти не сомневался, что родители поймут его, и теперь эта уверенность пошатнулась. Он отвел взгляд от искаженного страхом лица матери и посмотрел на Валеара.

– Да, отец, я все понимаю. Поверь, я много раз это обдумывал. Вчера Кхеллен так же отреагировал на мои слова. Но я уверен в своей правоте. Мы верили, что только Четвертые умели создавать из ничего, но это не так! Я, Пятый, обладаю такой способностью. И не вижу в этом ничего предосудительного!

В рядах зрителей поднялся шум. Лишь немногие молчали – те, кто поверил Фиоргасту, и те, кто решил, что он окончательно свихнулся. Возражение Кхеллена, что его брат не лжет, потонуло в буре других голосов. Только Осмольд стоял и смотрел на Фиоргаста так, словно видел его впервые, и глаза его блестели от волнения. Человек поверил алейриту, потому что был единственным, кто действительно этого хотел.

Наконец Заррон встал с кресла и поднял руку. Шум от разговоров постепенно стих.

– Мне жаль, Валеар и Хаззель, но ваш сын обезумел, – проговорил он. – Вам надлежит заботиться о нем и надеяться, что целебные силы нашего леса помогут ему. Я попрошу свою дочь попробовать вернуть его к нам силой ее слова. Зная о глубокой связи братьев, за Кхелленом также надлежит приглядывать. Заседание Совета окончено.

Члены Совета Семерых поднялись с мест. Зрители, шумно переговариваясь, начали расходиться. Фиоргаст побелел от ярости – его просто проигнорировали! Заррон закончил заседание, даже не дослушав его, не дав ему возможности продемонстрировать свои способности.

– Я могу все доказать! – заорал он, заглушая шум толпы, и алейриты умолкли. – Не хотите верить на слово – поверьте своим глазам!

Краем глаза Фиоргаст заметил, как Кхеллен кинулся к нему, чтобы остановить, но было поздно. Он вытянул вперед руку и повторил то, что сделал вчера. На сей раз пламя полыхнуло так, что деревянное кресло Главы Совета мгновенно превратилось в пепел. Зрителей обдало жаром, многие шарахнулись назад, переворачивая скамейки, раздались возгласы ужаса. Кхеллен подбежал к Фиоргасту и схватил за плечи, его лицо было искажено страхом.

– Что ты наделал?! – в отчаянии закричал он. – Ты хоть понимаешь, что с тобой теперь будет?

Фиоргаст стряхнул с себя руки брата и мягко отстранился. После содеянного его охватило удивительное ощущение покоя, будто всю его злость выжгло сотворенное им пламя.

– Понимаю, – кивнул он. – Они наконец-то образумятся, и мы займемся тем, ради чего я созвал Совет – найдем применение моим способностям.

Кхеллен схватился за голову. Его брат всегда высмеивал рьяную приверженность традициям и прямое следование заветам тысячелетней давности. Близнецам это было несвойственно, но Фиоргаст позабыл о том, на чем воспитаны и кем являются большинство его сородичей. Это приводило Кхеллена в отчаяние, но было поздно. Ужас на лицах членов Совета постепенно сменялся решимостью. Прошло несколько минут, прежде чем присутствующие взяли себя в руки. Со всех сторон послышался недобрый шепот.

– Ничего мы искать не будем, – глухо проговорил Заррон. – Ты отступник, сын Валеара и Хаззели, и навлекаешь позор и беду на всю Алейру. Твои способности идут от Тьмы! Ты предался ей и тебе не место на нашей земле! Ты будешь изгнан из Алейры!

Фиоргаст онемел от изумления. Все его спокойствие обрушилось в невидимую бездну, разверзшуюся между ним и его сородичами. Он чувствовал на себе сотни острых взглядов, которые причиняли ему вполне осязаемую боль. «Все это время Кхеллен был прав, – подумал он. – Совет никогда не примет мой дар. Меня изгоняют. Из-го-ня-ют». Фиоргаст закрыл глаза и покачнулся, охваченный внезапной слабостью. Краем уха он слышал, как кричит Кхеллен, призывая Совет соблюсти традицию и проголосовать, чтобы вынести справедливое решение. Гул голосов вокруг смолк, а затем закружился тошнотворным вихрем, и Фиоргаст понял: все за изгнание. Отца отстранили от участия в обсуждении, а он был единственным, кто пытался вступиться за него.

Фиоргаст открыл глаза. На него смотрели со всех сторон – укоряюще, со страхом, а то и вовсе с неприкрытой враждебностью. Лишь его родители, Кхеллен, Орайа и Осмольд были опечалены, взгляды их были полны горечи и сочувствия. Фиоргаст посмотрел на Кланнора, но тот мрачно покачал головой и отвернулся.

Вот и все. Краткий миг триумфа, которого он ждал, обернулся бессрочным позором, тяжесть его легла на сердце. Фиоргаст побрел прочь. Алейриты расступались перед ним, словно боясь прикоснуться, и ни один не подал ему руки. «Нужно добраться до дома, – думал Фиоргаст, задыхаясь от горького кома в груди. – Добраться до дома, собрать вещи и уйти. Куда?» Этого он не знал. Да не все ли равно теперь…

Кхеллен возник в дверях, когда Фиоргаст складывал в путевой мешок свои инструменты. Увидев брата, он опустил взгляд и отвернулся. Кхеллен молчал. Наверное, нужно было что-то сказать, но слова не шли на ум – те самые, единственно правильные. На свете были лишь четыре существа, которых он любил: родителей, невесту и брата. Сейчас по воле судьбы он безвозвратно терял одного из них.

Фиоргаст засунул в мешок последние вещи и повернулся к двери. Печаль на его лице уступила место решимости. Увидев поникшего брата, он не стал ничего говорить, лишь крепко обнял Кхеллена и прижал к груди. Они попрощались в тишине. Напоследок Фиоргаст крепко пожал руку Кхеллену, который чуть не плакал, накинул котомку на плечо и решительно вышел из дома. Но уйти просто так ему не дали те немногие, что, невзирая на всеобщее осуждение, испытывали к нему теплые чувства. У двери стояли его родители и Осмольд, а чуть поодаль – Орайа и Кланнор.

– Сынок, как же так? – с горечью проговорил Валеар. – Что же за наказание такое… Мы растили тебя в любви, старались дать только самое лучшее, воспитывали и думали, что нам это удалось…

– Вам удалось, – мягко ответил Фиоргаст, опустив на землю мешок. – Благодаря вам я всегда стремился к лучшему. Пусть вы не хотите понять и принять этот… дар, я все равно благодарен вам за то, что вы мне дали. Я… я никогда вас не забуду.

На последних словах его голос дрогнул, и он крепко обнял отца и мать. Хаззель плакала. Она чувствовала, что теряет своего сына навсегда. Валеар сдерживался, но это давалось ему с большим трудом. Кхеллен, стоявший в двери, вытер щеку – по ней медленно катились слезы. Орайа закрыла лицо ладонями.

Наконец Фиоргаст выпустил родителей из объятий. К нему подошел Осмольд и крепко пожал ему руку.

– Пусть тебя утешает то, что здесь остается тот, кто верит тебе