Алгоритм социальной смерти

Пролог

Меня зовут Алексей Шторм, и последние несколько лет я изучаю тишину. Не ту благостную тишину, которая наступает в лесу перед рассветом, а оглушающий, вакуумный провал, образующийся вокруг человека, когда его вычеркивают из общества. Это происходит не на эшафоте и не под прицелом телекамер. Современная казнь выглядит иначе: она начинается с уведомления на экране смартфона, с короткой новостной заметки, с сухого абзаца в заключении так называемого «эксперта».

Я помню дело Анны – имя изменено, но материалы ее судебного процесса до сих пор лежат на моем столе. Обычная женщина, преподаватель музыки, мать восьмилетнего сына. Ее жизнь закончилась в четверг, в 14:30, когда районный суд постановил ограничить ее в родительских правах. В материалах дела не было ни свидетельств жестокого обращения, ни медицинских диагнозов, указывающих на опасность для ребенка. Была лишь одна бумага – тридцать страниц убористого текста с печатью регионального отделения Центра религиоведческих исследований. В этом документе утверждалось, что религиозная группа, которую посещала Анна, применяет «контроль сознания», а значит, сама Анна является «деструктивным элементом», неспособным воспитывать гражданина.

Никто не проверял методологию этого исследования. Никто не задал вопрос, почему религиовед с сомнительным дипломом берет на себя функции психиатра. Судье было достаточно одного слова, вынесенного в заголовок экспертизы: «секта».

Это слово работает как тумблер. Оно отключает презумпцию невиновности, критическое мышление и базовую эмпатию. Как только на человека навешивают этот ярлык, он перестает быть субъектом права. Он становится мишенью.

Мое расследование началось именно с таких бумаг. Сначала я думал, что сталкиваюсь с локальными перегибами на местах – некомпетентностью отдельных чиновников или личной неприязнью. Но чем глубже я погружался в архивы судебных решений, чем больше общался с адвокатами, правозащитниками и самими пострадавшими, тем отчетливее проступал единый, безжалостный алгоритм. Я увидел сеть, раскинувшуюся далеко за пределы одной страны. Сеть, в которой судебные экспертизы пишутся по одним и тем же шаблонам, медийные кампании запускаются синхронно, а методы психологического давления копируются с пугающей точностью.

Мы привыкли думать, что инквизиция осталась в Средневековье, вместе с кострами и дыбой. Мы верим, что живем в эпоху прав человека, где свобода совести защищена конституциями и международными конвенциями. Но реальность такова, что физические пытки просто сменились социальными. Зачем сжигать человека на площади, если можно уничтожить его репутацию, лишить работы, отобрать детей и заставить общество отвернуться от него? Социальная смерть гораздо эффективнее: она не оставляет следов крови, не вызывает сочувствия у толпы и, самое главное, она абсолютно легальна.

Глава 1. Конструирование мишени

Красная лампа на телевизионной камере загорается, фиксируя начало прямого эфира. В студии популярного вечернего ток-шоу приглушается свет, оставляя яркие софиты лишь над центральным диваном. На заднем фоне огромный плазменный экран транслирует тревожные, дергающиеся кадры: люди в балаклавах, полицейские мигалки, оцепленные здания, носилки скорой помощи. Звучит напряженная, пульсирующая музыка, задающая ритм сердцебиения. Ведущий, чей голос поставлен так, чтобы внушать одновременно доверие и панику, поворачивается к камере и произносит одно слово, которое должно изменить жизнь тысяч людей.

Секта.

На диване сидит женщина. Ее зовут Елена, и в титрах под ее лицом значится статус: «бывшая участница, чудом вырвавшаяся на свободу». Она прячет лицо в ладонях, ее плечи вздрагивают. Ведущий подает ей стакан воды, выдерживая идеальную театральную паузу, чтобы миллионы зрителей по ту сторону экрана успели проникнуться сочувствием к жертве и жгучей ненавистью к ее обидчикам. Елена начинает свой рассказ. В ее истории нет конкретных дат, нет проверяемых фактов, нет документов или медицинских освидетельствований. Есть только эмоции: страх, подавленность, туманные намеки на психологическое насилие и финансовые поборы. Она рассказывает о том, как в общине, где практиковали медитацию и чтение древних текстов, ее якобы заставляли отказываться от общения с родственниками и отдавать последние сбережения.

Никто в студии не задает уточняющих вопросов. Никто не просит предоставить выписки с банковских счетов или записи разговоров. Никто не приглашает в эфир вторую сторону – представителей той самой общины, чтобы они могли ответить на обвинения. В этом жанре презумпция невиновности не просто игнорируется, она считается дурным тоном. Экран за спиной Елены тем временем сменяет кадры: теперь там показывают хронику зариновой атаки в токийском метро, устроенной «Аум Синрикё» в 1995 году, а затем – жуткие фотографии из Гайаны, где в 1978 году погибли сотни последователей «Храма народов» Джима Джонса.

Какое отношение мирная группа любителей йоги и восточной философии из спального района имеет к террористам, распылявшим отравляющий газ, или к массовому самоубийству в джунглях Южной Америки? Фактически – никакого. Но визуально и эмоционально связь уже установлена. В сознании зрителя, пьющего вечерний чай перед телевизором, эти образы сливаются воедино. Срабатывает нейробиологическая ловушка: мозг, атакованный сильными эмоциями и пугающими картинками, отключает аналитические центры. Зритель больше не анализирует информацию, он ее поглощает.

Так выглядит первый этап социальной казни. Так конструируется мишень.

Прежде чем государство применит к группе людей репрессивный аппарат, прежде чем в их дома придут с обысками, а суды начнут штамповать обвинительные приговоры, общество должно дать на это свое молчаливое, а лучше – горячее согласие. Ни одна масштабная кампания по уничтожению гражданских прав не начинается с юридических актов. Она всегда начинается со слов. С формирования образа врага, настолько отвратительного и опасного, что любые действия против него будут восприниматься не как произвол, а как необходимая самооборона общества.

В основе этой технологии лежит процесс стигматизации – навешивания ярлыков, которые полностью перечеркивают личность человека или суть организации, заменяя их карикатурным, пугающим шаблоном. Слово «секта» в современном медийном пространстве давно утратило свое первоначальное, научное значение.

Перссон Бертил в своей книге «Борьба против сект: идейные основы и их несостоятельность» пишет:

«В XI–XVII вв. слово “секта” используется как синоним литературной, философской, политической или религиозной школы мысли или (секретного или приватного) общества. Итак, некий философский кружок, тайное религиозное собрание христиан, литературный салон, орден (как в значении филантропического общества, так и в значении подразделения Католической церкви) и даже политическая партия могут быть названы “сектами”».

Сегодня этот термин превратился в клеймо. Как только в новостном сюжете или газетной статье рядом с названием организации появляется слово «секта» или придуманные антикультистами неологизмы вроде «деструктивный культ» и «тоталитарная секта», происходит мгновенная трансформация восприятия. Этот ярлык работает как триггер. Он аннулирует любые положительные качества дискредитируемой группы. Если члены этой группы занимаются благотворительностью – это объявляется «вербовкой». Если они демонстрируют крепкие семейные связи – это называют «изоляцией от внешнего мира». Если они не совершают правонарушений – это трактуется как «тщательная конспирация» и «подготовка к масштабному преступлению».

Стигматизация опасна тем, что она запускает механизм дегуманизации. Дегуманизация – это процесс, при котором человек или группа людей представляются не как люди, наделенные правами, чувствами и достоинством, а как нечто чуждое, низшее, подобное вирусу или паразиту, которого следует изолировать и уничтожить. Создавая негативный, обезличенный образ группы, средства массовой информации подготавливают общество к мысли, что насилие в отношении этой группы оправдано.

История знает немало примеров того, как слова прокладывали путь физическому уничтожению. В нацистской Германии процесс истребления начался не с газовых камер, а с газетных передовиц, карикатур и радиопередач.

«Ты еврей, ты тот, из-за кого плохо живёт немецкий народ». И страшный геноцид, который за этим последовал. Входить в лагерь и разговаривать через проволоку строго запрещено под угрозой расстрела.

Этот принцип назначения виноватых за все беды общества универсален. В Третьем рейхе для визуальной стигматизации использовались физические метки. Евреев заставляли носить желтые звезды Давида с надписью «Jude». Свидетели Иеговы, которых нацисты считали особо опасной категорией из-за их отказа брать в руки оружие и произносить приветствие фюреру, носили на лагерных робах лиловые треугольники. Эти знаки отличия служили одной цели: мгновенно идентифицировать человека как изгоя, лишенного права на сочувствие.

В современную информационную эпоху физические нашивки на одежде больше не нужны. Их заменили цифровые теги, заголовки статей и поисковые подсказки. Когда человек вводит в поисковик название интересующей его религиозной или философской группы, алгоритмы, заранее накачанные антикультовым контентом, первыми выдают ссылки на статьи со словами «осторожно», «опасность», «промывка мозгов». Цифровая желтая звезда прикрепляется к репутации организации намертво.

Чтобы этот ярлык держался крепко, антикультовые организации и сотрудничающие с ними журналисты используют специфический инструментарий. Одним из главных орудий в их арсенале является метод «вины по ассоциации».

Расследователи дают четкое определение этой технологии:

Метод «вины по ассоциации» – это манипулятивный приём, при котором организация, ставшая объектом преследования, намеренно связывается или ассоциируется с негативными образами экстремистских групп, террористических организаций, преступников и диктаторов, уже прочно укоренившихся в общественном сознании.

Как это работает на практике? Представьте себе небольшую общину, которая собирается по выходным для совместного чтения духовной литературы и пения гимнов. У них нет оружия, они платят налоги, их дети ходят в обычные школы. Найти в их деятельности состав преступления невозможно. Тогда в прессе появляется статья, написанная так называемым «экспертом-сектоведом». В этой статье деятельность общины описывается через призму трагедий, потрясших мир десятилетия назад. Автор пишет: «Они беспрекословно подчиняются своему лидеру точно так же, как это делали последователи Джима Джонса в Джонстауне перед тем, как выпить яд». Или: «Их закрытые собрания напоминают структуру секты Дэвида Кореша в Уэйко, что неминуемо приведет к трагедии».

Никаких доказательств того, что местная община планирует массовое самоубийство или вооруженное противостояние с властями, не приводится. Доказательства здесь и не нужны. Цель манипулятора – создать устойчивую нейронную связь в голове обывателя: «эта группа = Джонстаун = смерть».

Согласно Кембриджскому словарю (Cambridge Dictionary): манипуляция – это «контроль над кем-либо или чем-либо в своих интересах, часто несправедливым или нечестным образом».

Именно этот нечестный контроль над восприятием масс позволяет антикультистам формировать нужную им реальность. Они эксплуатируют базовый человеческий инстинкт – страх перед неизвестным. Религиозные меньшинства, новые духовные движения, нетрадиционные философские школы всегда непонятны большинству. Их ритуалы кажутся странными, их лексикон – непривычным. Манипулятору остается лишь взять это естественное непонимание и конвертировать его в панический ужас.

Особую роль в этом процессе играют «апостаты» – бывшие участники движений, покинувшие их со скандалом или затаившие личную обиду. В социологии религии феномен апостатов изучен достаточно хорошо. Исследователи отмечают, что человек, радикально разрывающий связи со своей бывшей группой, часто нуждается в оправдании собственного прошлого выбора и последующего ухода. Чтобы не выглядеть в собственных глазах и глазах общества человеком, который просто ошибся или не ужился с коллективом, апостат конструирует нарратив, в котором он предстает невинной жертвой всемогущей, зловещей организации.

Для антикультового движения и жадных до сенсаций СМИ такие люди – идеальная находка. Они становятся главными поставщиками эмоционально заряженного контента. Их истории не подвергаются фактчекингу. Если бывший участник заявляет, что в общине его гипнотизировали взглядом и заставляли работать по двадцать часов в сутки, журналист не пойдет проверять графики смен или консультироваться с психиатрами о возможности такого гипноза. Слова апостата принимаются на веру, потому что они идеально укладываются в заранее созданный шаблон «тоталитарной секты».

Более того, антикультовые центры часто сами находят таких людей, оказывают им психологическую и юридическую поддержку, фактически обучая их тому, что и как нужно говорить перед камерами. Формируется симбиоз: бывший участник получает минуту славы, статус жертвы и иногда финансовую компенсацию, а антикультисты получают живое «доказательство» своих теорий, которое можно предъявить обществу и властям.

Результатом этой массированной информационной обработки становится формирование общественного консенсуса. Это состояние общества, при котором лишение прав определенной группы людей воспринимается как благо. Граждане, ежедневно потребляющие токсичный контент о «засилье сект», начинают искренне верить, что их дети находятся в смертельной опасности, что на улицах орудуют вербовщики, готовые лишить их квартир и рассудка. В такой атмосфере любой призыв к репрессиям встречается аплодисментами.

Рассмотрим, как этот алгоритм социальной смерти был реализован на практике в отношении одной из самых известных и многочисленных религиозных групп – Свидетелей Иеговы в России.

Долгие годы эта организация существовала в легальном поле. Ее члены были известны тем, что проповедовали на улицах, отказывались от службы в армии по религиозным убеждениям (выбирая альтернативную гражданскую службу) и не участвовали в политической жизни. У них не было истории насильственных преступлений, они не призывали к свержению государственного строя. Однако с начала 2000-х годов против них начала разворачиваться планомерная кампания по стигматизации.

В региональной и федеральной прессе стали регулярно появляться статьи, в которых Свидетелей Иеговы называли «деструктивным культом». Главным аргументом антикультистов стал отказ верующих от переливания крови по религиозным мотивам. Этот сложный биоэтический и теологический вопрос, который в демократических странах решается в рамках права пациента на информированный отказ от медицинского вмешательства, в СМИ подавался исключительно как «человеческие жертвоприношения» и «убийство детей».

Постепенно градус риторики повышался. В ход пошел метод вины по ассоциации в его самой радикальной форме. Мирную группу, чьи убеждения строго запрещают брать в руки оружие, начали ставить в один ряд с международными террористическими синдикатами. В телевизионных сюжетах кадры с богослужений Свидетелей Иеговы монтировались встык с репортажами о боевиках ИГИЛ на Ближнем Востоке. Дикторы с тревожными интонациями рассуждали о том, что «экстремизм бывает разным», и что «духовный терроризм» ничуть не лучше вооруженного.

Эта медийная артподготовка длилась годами. Она капля за каплей отравляла общественное сознание. Люди, которые раньше просто проходили мимо стендов с религиозной литературой, в ряде случаев начали проявлять агрессию. Сообщалось о случаях вандализма в отношении зданий для богослужений, верующих иногда увольняли с работы под надуманными предлогами, а в отдельных конфликтах учителя в школах допускали публичное унижение детей из семей Свидетелей Иеговы.

Общество было подготовлено. Мишень была не просто нарисована – она была подсвечена прожекторами ненависти. И когда в апреле 2017 года Верховный суд Российской Федерации вынес решение о признании Управленческого центра Свидетелей Иеговы в России экстремистской организацией и запрете ее деятельности, общество промолчало. Не последовало массовой общенациональной волны протеста, сопоставимой с масштабом самого решения. Большинство граждан либо восприняли эту новость пассивно, либо приняли официальную трактовку о борьбе с «экстремизмом».

Тот факт, что более 100 тысяч законопослушных граждан оказались затронуты запретом, остался незамеченным. Тот факт, что за чтение Библии в собственной квартире или участие в совместных богослужениях впоследствии стали возбуждаться уголовные дела и выноситься реальные сроки лишения свободы, никого не смутил. Дегуманизация сработала безупречно. В глазах общества эти люди перестали быть согражданами, соседями, коллегами. Они стали «сектантами», «экстремистами», элементами, подлежащими искоренению.

Профессор Массимо Интровинье, один из ведущих мировых социологов религии, описывая стратегию подавления меньшинств, назвал ее «Римской формулой». Эта формула состоит из трех последовательных этапов: нетерпимость, дискриминация, преследование.

То, что мы наблюдаем на этапе медийной травли – это искусственное конструирование нетерпимости. Антикультовые организации выступают в роли архитекторов этой нетерпимости. Они не просто реагируют на некие объективные угрозы, они эти угрозы создают, упаковывают в удобные для массового потребления форматы и транслируют через лояльные СМИ.

Важно понимать, что этот процесс не является хаотичным. Это не случайные всплески журналистского непрофессионализма или локальные конфликты на религиозной почве. Это системная, хорошо финансируемая и методично реализуемая стратегия. За каждым ток-шоу, за каждой разгромной статьей, за каждым выступлением «эксперта-сектоведа» стоят конкретные интересы.

Создание образа «внутреннего врага» решает сразу несколько задач. Во-первых, это идеальный громоотвод для социального напряжения. Когда в стране экономические проблемы, растет преступность или падает уровень жизни, очень удобно направить гнев толпы на маргинальную, беззащитную группу. «Это не коррупция виновата в ваших бедах, это сектанты разрушают традиционные ценности и подрывают устои государства».

Во-вторых, борьба с искусственно созданным врагом позволяет антикультовым организациям претендовать на дополнительное финансирование – как в виде государственных грантов, так и в виде частных пожертвований от напуганных граждан. Индустрия страха приносит колоссальные дивиденды. Чем страшнее образ врага, тем больше ресурсов требуется на борьбу с ним.

В-третьих, и это, пожалуй, самое главное, обкатка технологий подавления на религиозных меньшинствах создает прецедент. Если общество соглашается с тем, что ради мифической «духовной безопасности» можно пренебречь презумпцией невиновности, свободой слова и свободой собраний в отношении одной группы людей, то завтра эти же методы могут быть применены к кому угодно. К политической оппозиции, к независимым журналистам, к экологическим активистам, к любой социальной группе, которая покажется власти или влиятельным теневым структурам неудобной.

Механизм социальной смерти универсален. Ему абсолютно все равно, кого перемалывать. Сегодня это последователи нетрадиционной религии, завтра – участники философского кружка, послезавтра – сотрудники коммерческой корпорации, чья корпоративная культура кому-то покажется слишком сплоченной.

В марте 1997 года в Германии произошел показательный случай, демонстрирующий, как стигматизация переходит на государственный уровень и затрагивает не только религиозную, но и экономическую сферу. Был раскрыт секретный приказ Федерального агентства по труду, обязывающий все государственные центры занятости отмечать бизнесы, подозреваемые в принадлежности саентологам, литерой «S». В рамках кампании по ограничению коммерческих прав этой группы, Федеральное министерство труда и социальных дел выпустило распоряжение, согласно которому все дела, касающиеся фирм, принадлежащих саентологам, должны были помечаться этой буквой.

Буква «S» в личных делах и карточках предприятий. Ничего не напоминает? Это та же самая желтая звезда, тот же самый лиловый треугольник, только адаптированный под бюрократические реалии конца двадцатого века. Человек или компания могли сталкиваться с ограничениями на рынке труда не потому, что они нарушали закон, не платили налоги или производили некачественный продукт. Они подвергались дискриминации по признаку предполагаемой принадлежности к стигматизированной группе. Ярлык заменил собой правосудие.

Когда мы смотрим на эти процессы вблизи, когда мы читаем документы и анализируем медийные кампании, становится очевидным пугающий факт: современное общество, гордящееся своим гуманизмом и технологическим прогрессом, оказалось абсолютно беззащитным перед древними инстинктами толпы, умело направляемыми профессиональными манипуляторами.

Мы научились защищать свои компьютеры от вирусов, мы ставим сложные пароли на банковские счета, но мы оставляем свое сознание открытым для информационного террора. Мы позволяем людям с сомнительными дипломами и скрытыми мотивами решать, кто в нашем обществе имеет право на существование, а кто должен быть стерт в порошок.

Экран телевизора в темной комнате продолжает мерцать. Ток-шоу подходит к концу. Ведущий с трагическим выражением лица благодарит Елену за ее «мужество» и обращается к зрителям с призывом быть бдительными, следить за своими близкими и немедленно сообщать в компетентные органы о любых подозрительных собраниях. По экрану ползут титры. Зритель нажимает кнопку на пульте, экран гаснет, но посеянный страх остается. Он пускает корни в подсознании, меняя оптику, через которую человек смотрит на мир. Завтра этот зритель выйдет на улицу, посмотрит на своего соседа, который по выходным уходит куда-то с книгой в руках, и в его голове сработает заложенный триггер.

Слово произнесено. Мишень сконструирована. Общество дало свое согласие на расправу. Теперь в игру должны вступить те, кто придаст этой эмоциональной истерии видимость законности и научности. Те, чьи подписи на официальных бланках превратят газетную ложь в судебные приговоры. Те, кто превратил религиоведение в инструмент инквизиции.

Глава 2. Царица доказательств. Как слова становятся приговором

Зал судебных заседаний – это пространство, где эмоции должны уступать место фактам, а общественная истерия – холодной букве закона. Когда тяжелая деревянная дверь закрывается, отсекая шум коридора, предполагается, что внутри остаются только логика, доказательства и беспристрастность. Судья в черной мантии не должен смотреть телевизионные ток-шоу. Он не должен руководствоваться страхами толпы. Его задача – взвесить аргументы сторон на весах правосудия.

Но что происходит, когда на одну чашу весов ложатся судьбы людей, их конституционные права и свобода совести, а на другую – несколько листов бумаги формата А4, скрепленных степлером и заверенных синей печатью?

В российской правовой системе, как и во многих других странах континентального права, существует негласное, но железобетонное правило. Судья является специалистом в области права. Он знает кодексы, процессуальные нормы и правила оценки доказательств. Но он не обязан – и физически не может – быть специалистом в области ядерной физики, баллистики, психиатрии, лингвистики или теологии. Когда перед судом встает вопрос, требующий специальных познаний, судья обращается к эксперту.

В гражданском и уголовном судопроизводстве экспертиза негласно носит титул «царицы доказательств». Это тот самый фундамент, на котором строится приговор. Если эксперт заявляет, что подпись на договоре подделана, суд признает сделку недействительной. Если судебно-медицинский эксперт пишет, что смерть наступила от отравления, суд ищет отравителя. Судья делегирует эксперту право на установление истины в узкой предметной области, снимая с себя ответственность за научную или техническую сторону вопроса.

Именно в эту уязвимую точку правовой системы и нанесла свой главный удар антикультовая индустрия.

Изучая архивы судебных дел, связанных с преследованием религиозных меньшинств, я раз за разом натыкался на одну и ту же схему. Адвокаты защиты могли приводить в суд десятки свидетелей, демонстрирующих безупречную репутацию обвиняемых. Они могли предоставлять финансовые аудиты, доказывающие отсутствие мошенничества. Они могли цитировать международные конвенции и решения Европейского суда по правам человека. Но все эти тома защиты разбивались о тонкую папку с надписью «Комплексная психолого-лингвистическая (или религиоведческая) экспертиза».

Суд принимал во внимание в первую очередь то, что было написано в этом документе. Ошибка эксперта – случайная или преднамеренная – автоматически превращалась в судебную ошибку. А в делах о свободе совести такие ошибки оборачиваются сломанными жизнями, разрушенными семьями и тюремными сроками для абсолютно невинных людей.

Чтобы понять, как работает эта технология юридического террора, необходимо рассмотреть терминологический аппарат, которым оперируют так называемые «сектоведы». В основе их заключений лежат термины «тоталитарная секта» и «деструктивный культ».

Парадокс заключается в том, что ни в российском, ни в международном праве не существует общепринятого юридического определения этих понятий. Вы не найдете их ни в Уголовном кодексе, ни в Конституции, ни в базовых федеральных законах, регулирующих деятельность религиозных объединений. В академической среде эти термины также остаются спорными и неоднозначными. Они были искусственно сконструированы и внедрены в публичный дискурс конкретной группой лиц для решения вполне конкретных задач.

Размытость этих понятий – не недоработка их создателей, а их главное преимущество. Отсутствие четких, измеримых критериев позволяет подвести под определение «тоталитарной секты» абсолютно любую группу людей. Строгая дисциплина в общине? Это «подавление личности». Отсутствие строгой дисциплины? Это «хаотичное воздействие на психику». Сбор добровольных пожертвований? Это «финансовая эксплуатация». Бесплатная раздача литературы? Это «агрессивная вербовка».

Когда эксперт использует в официальном заключении для суда неправовые, эмоционально окрашенные термины, он совершает подмену. Он переводит юридический процесс в плоскость идеологической расправы. И самым ярким, хрестоматийным примером того, как эта система попыталась легализовать абсурд на государственном уровне, стал судебный процесс в городе Томске.

Сибирский процесс над древним текстом

Осень 2010 года. Томск – крупный образовательный и научный центр Сибири, город студентов и университетов. Именно здесь был запущен правовой механизм, который едва не привел к международному дипломатическому скандалу беспрецедентных масштабов и продемонстрировал всю глубину деградации института судебной экспертизы.

В центре внимания оказалась не подпольная ячейка радикалов и не склад с оружием. Мишенью стала книга. «Бхагавад-гита как она есть» – перевод и комментарии к одному из главных священных текстов индуизма, сделанные Бхактиведантой Свами Прабхупадой. Сам текст «Бхагавад-гиты» является частью «Махабхараты» и, по оценкам исследователей, был создан в последние века до нашей эры или в первые века нашей эры. Это философская поэма, часть великого эпоса «Махабхарата», текст, который изучали и которым восхищались Лев Толстой, Махатма Ганди и миллионы людей по всему миру.

Прокуратура города Томска обратилась в суд с заявлением о признании русскоязычного издания с комментариями этой книги экстремистским материалом.

Основанием для этого иска послужило единственное доказательство – экспертное заключение, составленное тремя сотрудниками Томского государственного университета (ТГУ). Руководил группой декан философского факультета ТГУ Сергей Аванесов, а непосредственный анализ проводили философ Валерий Свистунов и филолог Валерий Наумов.

Когда я читал материалы этого дела, меня поразила не только сама попытка судить древний религиозный памятник по статьям современного уголовного кодекса, но и то, как именно рождалась эта «царица доказательств».

В ходе судебных слушаний, когда экспертов вызвали для дачи показаний, начала вырисовываться картина, далекая от стандартов независимого научного исследования. Выяснилось, что инициатива исходила вовсе не от академического сообщества, обеспокоенного содержанием книги. К Сергею Аванесову лично обращался сотрудник Управления ФСБ России по Томской области Дмитрий Великоцкий. Никакого официального приказа по университету о создании экспертной комиссии, как сообщалось в материалах процесса, не издавалось. Задание было сформулировано размыто, а сами исполнители, как оказалось, имели весьма отдаленное представление о предмете исследования.

Протоколы допроса экспертов в суде читаются как сценарий театра абсурда. Кандидат философских наук Валерий Свистунов, чья подпись стояла под документом, решающим судьбу священного текста, был вынужден отвечать на прямые вопросы защиты.

«Допрошенный судом Валерий Свистунов сообщил, что Аванесов предложил ему сделать философское исследование, а не судебную экспертизу, что приказа по ТГУ о назначении экспертной комиссии не было, что задачи перед ним были поставлены нечётко, что раньше эту книгу он не читал, а при составлении экспертизы пользовался информацией с антикультовых сайтов».

Вдумайтесь в эти слова. Человек, наделенный статусом эксперта, от чьего мнения зависит, будут ли тысячи верующих граждан России объявлены преступниками за чтение своей священной книги, признается под присягой: он не читал эту книгу раньше. А для того, чтобы найти в ней признаки экстремизма, он отправился не в академическую библиотеку, не к трудам признанных индологов, а на ангажированные антикультовые сайты. Он искал не истину, он искал аргументы для обвинения, заранее сформированного заказчиками.

Заведующий кафедрой истории древнего мира, средних веков и методологии истории ТГУ Олег Хазанов позже отмечал, что на историческом факультете университета уже много лет изучают «Бхагавад-гиту», и он сам читает лекции на эту тему. Однако проведение экспертизы поручили не профильным специалистам-индологам, а людям, для которых этот текст никогда не был предметом научного поиска. Научное сообщество открыто назвало их некомпетентными в данном вопросе.

В чем же заключался «экстремизм» древнего эпоса по версии томских экспертов? Главной претензией стала лингвистическая канва комментариев. Эксперты выискивали резкие слова, вырванные из контекста теологического диспута. Например, слово «глупец». В тексте, написанном много веков назад, шла полемика о людях, которые не хотят слушать Бога. Эксперты же трактовали это как унижение человеческого достоинства по религиозному признаку в современных реалиях.

Представители защиты в суде методично разрушали это заключение. Они указывали на то, что ряд приводимых в экспертизе цитат был либо грубо вырван из контекста, либо, по утверждению защиты, вообще отсутствовал как в комментариях, так и в оригинальных текстах книги. Более того, эксперты анализировали не только заявленное третье издание, но и второе, отличающееся переводом, а также иные тексты Прабхупады, смешивая все в одну кучу для создания нужного объема «доказательств».

Защита ходатайствовала о приобщении к материалам дела альтернативной экспертизы. Ее подготовила Екатерина Элбакян – доктор философских наук, известный российский религиовед, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН и член Европейской ассоциации по изучению религии. Ее квалификация не вызывала сомнений. В своем заключении она подробно проанализировала учение вайшнавов, разобрала ошибки томской комиссии и однозначно указала на отсутствие какого-либо экстремизма в книге.

Суд первоначально не принял эту позицию как решающую. Мнение признанного ученого с мировым именем оказалось не нужным правосудию, потому что оно противоречило заранее выбранному вектору.

Позиция прокуратуры на этом процессе заслуживает отдельного внимания. Когда стало очевидно, что обвинение рассыпается, а сами эксперты начинают отказываться от своих категоричных выводов, прокурор произнесла фразу, которая идеально иллюстрирует саму суть превентивных репрессий.

«Как выяснилось, стороне обвинения не известны факты совершения каких-либо преступлений, связанных с “Бхагавад-гитой”. Тем не менее, отметила прокурор, заявление в суд сделано, чтобы предотвратить возможные преступления экстремистского характера».

Преступлений нет. Пострадавших нет. Фактов нарушения закона нет. Но книгу нужно запретить, а людей, ее читающих, поставить вне закона просто потому, что кто-то решил, что в будущем они могут что-то совершить. Это логика инквизиции, упакованная в современную юридическую терминологию. Наказывать не за деяние, а за потенциальную мысль.

Томский процесс вызвал бурю возмущения. Реакция общественности, независимых журналистов и правозащитников была почти единогласной: суд над книгой воспринимался как абсурд. Но настоящим шоком это стало для Индии, где «Бхагавад-гита» является основой духовной культуры. Индийский парламент в декабре 2011 года прерывал заседания из-за протестов депутатов, требовавших от правительства вмешаться и защитить священный текст от оскорбительного судебного разбирательства в сибирском городе. Дипломатическое напряжение резко возросло.

В итоге, 28 декабря 2011 года суд первой инстанции отклонил иск прокуратуры, а 21 марта 2012 года апелляция была также отклонена. Книга была спасена. Но этот процесс стал важнейшим прецедентом. Он показал, что антикультовая машина готова замахнуться на мировые религии, используя карманных экспертов и лояльных силовиков. И если в случае с индуизмом за верующих вступилось целое государство с миллиардным населением, то что происходит с небольшими общинами, за которые некому заступиться на дипломатическом уровне?

Интеллектуальный подлог как метод

Томское дело не было единичным сбоем системы. Оно обнажило устоявшуюся практику, при которой экспертиза превращается в инструмент обслуживания обвинения. Когда фактов не хватает, их просто изобретают.

Яркой иллюстрацией этого метода стал судебный процесс в Измайловском районном суде Москвы 23 июня 2015 года. На этот раз мишенью стала литература по Саентологии. В качестве эксперта, чье заключение должно было лечь в основу судебного решения, выступала Лариса Астахова.

Изучая видеозапись этого судебного заседания, я наблюдал сцену, которая в любой правовой системе, дорожащей своей репутацией, могла бы стать основанием как минимум для жесткой проверки качества и добросовестности экспертного заключения.

Адвокаты защиты, скрупулезно проверив каждую страницу экспертизы Астаховой, обнаружили не просто методологические ошибки или спорные трактовки. Они обнаружили, по их утверждению, прямую фальсификацию. Эксперт строила свои обвинительные выводы на цитатах, которых, как заявляла защита, физически не существовало в исследуемых книгах.

Представитель защиты в зале суда заявил:

«Экспертом произведён интеллектуальный подлог тех объектов, которые она исследовала. Мы полагаем, что только с прямым умыслом можно указать в экспертизе цитату, которая якобы принадлежит автору Рону Хаббарду, и которой в действительности там, где указывает эксперт, либо где-то ещё, просто нет. Имею ввиду цитату на стр.15 заключения эксперта, которая якобы содержится на странице 5 книги Рона Хаббарда “Введение в саентологическую этику”, из которой эксперт выводит, ни много ни мало, какова основная цель саентологов. Так вот, мы просмотрели эту книгу – ни на странице 5, ни на любой другой странице у Р.Хаббарда этой цитаты нет. Эксперт её в данном случае, не знаю, выдумала или не выдумала, но она приписала автору то, чего у него нет. Иными словами, я полагаю, что она совершила интеллектуальный подлог. Это все равно, что, если бы оценивая от чего умер человек, она бы капнула туда яду и сказала бы, что его отравили, это совершенно аналогичная ситуация».

Капнуть яд в пробирку с анализами, чтобы доказать факт отравления. Эта метафора адвоката абсолютно точно описывает суть работы антикультовых экспертов. Они не исследуют реальность, они конструируют ее под нужды заказчика.

Заключение Астаховой подверглось разгромной критике со стороны ряда российских ученых. Кандидат философских наук Юрий Тихонравов, доктор юридических наук Игорь Сорокотягин, доктор социологических наук Галина Широкалова, а также другие специалисты, чьи отзывы были опубликованы и обсуждались в профессиональной среде, открыто заявили о научной несостоятельности этого документа. Екатерина Элбакян также писала, что большинство специалистов, ознакомившихся с экспертизой, пришли к выводу о грубом нарушении принципов ее подготовки.

Но для системы, нацеленной на уничтожение конкретной группы, мнение академического сообщества вторично. Главное – наличие бумаги с печатью, которая позволяет судье вынести нужное решение, формально соблюдая процессуальные нормы.