Через прошлое в будущее

Решение

Я как можно тише передвигался сквозь густую молодую зелень леса, выбирая удобное место для того, чтобы натянуть лук. Где-то слева от меня шёл отец, я это знал, но ни один шорох или щелчок сломанной ветки не выдавал его шагов. Он был лучшим охотником не только в нашем поселении, но и на многие мили вдоль побережья.

Под ногой хрустнула сухая ветка и олень вскинул свою голову с молоденькими рожками, навострив уши и поведя носом. И тут же слева просвистел топор отца с такой скоростью и точностью, которые не оставили оленю ни единого шанса, повредив его яремную вену. Мой промах чуть не стоил нам нескольких часов охоты. Вздохнув, я убрал уже ненужные стрелу и лук за спину.

Справа, уже не таясь, к нам пробирался Бьёрнхальд. Было удивительно наблюдать, как этот огромный человек идёт упругой походкой рыси, почти не создавая шума. Дойдя до прогалины одновременно со мной, он хлопнул меня по плечу, громогласно разсмеявшись.

– Сигмунд, ты опять заслужил себе право разделывать тушу.

– Ну а ты – нести мясо в лагерь. – Усмехнулся я в ответ, направляясь к убитому оленю – Оленя выследил я, а убил отец. Сегодня ты просто прогулялся с нами, пока мы сделали всю работу за тебя.

Рядом тихо разсмеялся отец, я даже не заметил, как он подошёл к нам. Если бы я с детства не наблюдал, сколько тренировок и отточенных навыков сделали его поступь и передвижение незаметными и быстрыми, то подумал бы, что сами Улль и Скади наделили его умением становиться невидимым как заяц-беляк и безшумным как полет совы.

– Оставь его в покое, Бьёрнхальд. Ему ещё многому предстоит научиться… если он захочет и дальше заниматься охотой. – Отец пристально посмотрел на меня, а я подумал, что он меня подозревает в моих, пока что тайных, планах. – Не всегда ты передвигался так тихо как сейчас. Помню время, когда медведь, продираясь через густой подлесок, был безшумнее тебя.

Переговариваясь и посмеиваясь, мы занялись разделкой туши, поочерёдно приглядывая за окрестностями. Медведи совсем недавно проснулись, были голодными и оттого особенно злыми, в ярости они не испугались бы напасть и на человека.

Это был последний день охотничьего похода, и поэтому я возвращался к лагерю с особым воодушевлением, предвкушая скорое возвращение домой и встречу с матерью, сестрами и младшими братьями, по которым особенно соскучился.

Эта зима была мягкой, и мы смогли принести большую жертву на блоте, и оттого охота была особенно удачной – мужчины нашего поселения возвращались домой с тяжёлой ношей свежего мяса, шкур, мехов, клыков и костей для кольчуги. Мой отец, как всегда возглавлявший охотников, шёл впереди, разговаривая с Бьёрнхальдом Могучим и Торгейром Зорким. Меня же не интересовали их планы, поэтому я даже не прислушивался к разговору. В прошлую осень и зиму я размышлял о своих собственных желаниях и, решившись, ждал только наступления весны. Но теперь, когда время пришло, необходимость переходить от мыслей к действию поколебала мою решимость и внесла сомнения. И от этого ещё острее ощущалось желание поговорить с отцом и спросить у него совета.

Четыре лета назад я получил свой первый браслет, но до настоящего времени у меня не было уверенности в том, чем действительно я хотел бы заниматься. У меня было много умений, но ни в одном из них я не достиг звания мастера. Может быть оттого, что, взявшись за изучение того или иного ремесла, я не доводил обучение до конца, не оттачивал навыки до совершенства, потому что терял интерес, не чувствовал желания продолжать тренироваться и обучаться. И вот я решился. Решился уйти от любимой и любящей семьи на поиски новой земли, потому что ничего здесь, кроме родных людей, не удерживало меня. Ни одно из занятий. Незримая, но крепкая нить опутала моё сердце и протянулась в сторону запада. Туда, где по слухам торговцев видели новые, неизвестные доселе, земли. И эти слухи возродили в моей памяти дряхлого странствующего скальда, который много зим назад читал нашему поселению великую песнь о Рагнареке, о совсем недалеких временах, по его словам, когда мы знали множество земель на западе. Бились Боги с порождениями Хаоса, осыпая людей огнем с неба и заливая водой на земле. И внезапная и суровая стужа заморозила большинство наших мудрых предков в своих домах, уничтожив знания вместе с их хранителями. Соль и Мани, съеденные варгами Хати и Сколль, погрузили весь мир во тьму на многие дни. И остались в живых лишь некоторые из людей. Но вот закончился Рагнарек и возродилась Звезда дневная в дочери своей порожденной, что возстала уже из-за твердой земли, пойдя путем, обратным пути ее матери Соль, всходившей из-за моря. И вскоре вновь наступит Рагнарек, и вновь дневное светило поменяет свой ход на обратный, и будет так до скончания веков. Оставила тогда песнь скальда во мне, ребенке, тягу к тайному. И теперь неизвестность и неизведанность манили меня сильнее, чем красавица жена и домашний очаг. К тому же, никто кроме Хельги не тронул моего сердца. Но она отдала свое Годфреду. И теперь я понимал, что она выбрала лучший путь, так как я все равно не смог бы сделать её счастливой.

Давно мы решили с отцом идти на всеобщий летний тинг, который собирал верховный конунг Олаф Трюгвассон. Братья должны были уже через зиму получить свои браслеты от ярла и довольно хорошо владели луком и копьем, поэтому можно было оставить мать и сестер под их защитой. Хотя отдаленность нашего поселения практически изключила появление разбойников или нидингов, да к тому же бо’льшая часть мужчин оставалась в поселении. Переход должен был занять почти неделю, в течение которой я и хотел разкрыть свой план отцу. Заодно изпросив его совета о задуманном. Я всегда высоко ценил советы и суждения отца, преклоняясь перед его богатым жизненным опытом и разсудительным умом, в то время как сам был подвержен вспышкам эмоций, которые могли повлиять на правильность принятых решений. Понимая, что незрелая юность всегда уступает мудрости прожитых лет, я никогда не принимал решения быстро и необдуманно, а если была возможность, то и обсуждал свои мысли и идеи со старшими. Со временем я научился хоть немного контролировать вспышки эмоций, сохранять ум в спокойствии, принимать взвешенные решения в короткое время, но самое главное, я научился принимать советы более мудрых.

Вот о чем я думал, пока мы шли домой. И даже всеобщее веселье, всегда сопровождавшее возвращение охотников в поселение, не смогло развеять печальный налёт моих дум на лице. Отец, конечно же, подозревал что-то, но сам не пытался выведать у меня причину печали, зная, что как только я решусь, то сам обо всем разскажу. И только увидев Иду, Годфрида и Торстейна, которые вышли нам навстречу, оставив дома мать с малышками, я почувствовал, что тяжесть на сердце сменилась нежностью и любовью.

– Сигмунд, папа, я наконец-то победил Торстейна в стрельбе из лука! – прокричал Годфрид, едва завидя нас. – Я так соскучился по вам, вас не было так долго. Когда же вы возьмете нас с собой на охоту? Мы уже давно готовы!

– Не раньше, как вы получите свои браслеты, – ответил отец, обнимая детей по очереди.

– Годфрид, ты и сам знаешь ответ! Оттого, что ты постоянно задаешь один и тот же вопрос, ответ не поменяется. Будь более терпеливым. Выйдя на совместную охоту подготовленными, от неё можно получить больше удовольствия и пользы. – Невозмутимо произнёс Торстейн.

Глядя на близнецов, я всегда удивлялся разности их характеров. Вот и сейчас, отвыкнув в разлуке от их присутствия, я смотрел на одного человека в двух – настолько они внешне были похожи и ростом, и внешностью, но разительно отличавшихся внутренне. Пламя и лёд, которые идеально дополняли друг друга, создавая баланс движения и промедления. Два брата были неразлучны. Редко когда я видел их по отдельности. А ещё я чувствовал, что их ждет великое будущее. Но это будет уже другая история, их собственная.

Пока братья разговаривали с отцом о том, как прошла охота, какие трудности нам пришлось преодолеть, скольких животных мы выследили и прочие охотничьи подробности, я спрашивал у Иды, что произошло дома за время нашего отсутствия. Ничего необычного не случилось, жизнь в нашем отдаленном поселении шла размеренно и спокойно. Иногда я думал, что отец специально выбрал это место, удаленное от шума и опасностей крупных поселений, которые все быстрее разрастались благодаря развивающимся торговым связям с другими странами. Вдали от суеты крупных городов, наша жизнь наедине с самими собой и Богами, исключала опасности густонаселенных мест, но и лишала многих возможностей – знакомству с интересными людьми, выбору ремесла или закалке характера, который, как хороший меч, должен был приобрести крепкую узорчатую сердцевину преодолением трудностей и невзгод, неизбежно возникающих среди обилия людей разных воззрений и характеров.

Так за разговорами мы дошли до дома, где уже всё семейство собралось полностью. Мама с двумя младшими сестренками вышла к ограде встретить нас, едва заслышав громкие голоса и смех близнецов. Мама. Лучшая женщина в моем мире. Если бы я мог встретить девушку, хотя бы наполовину обладающей достоинствами матери, я был бы счастлив иметь такую жену. Несмотря на возраст и количество детей, она сохранила девичью гибкость и проворность. Несмотря на изящность и лёгкую грацию, её телосложение было крепким, сочетая в себе прочность вяза и гибкость берёзы. В светлых, цвета зелени, глазах янтарными вкраплениями светились доброта и мудрость. Темно-рыжие вьющиеся волосы с медным отливом свободно рассыпались по спине до самых бёдер, и только несколько кос спереди собирали волосы, оставляя открытым лицо с россыпью веснушек, которые делали его задорным и молодым. Но внешняя женственность была обманчива, когда дело доходило до столкновения. Моя мать не была воительницей, рвущейся в бой, но она была хорошо обученной защитницей, стремительной и яростной, способной противостоять любому разбойнику, который посмел бы проникнуть в наш дом.

В юношеские годы Ульф Безшумный, мой отец, побывал в крупном походе на Британские острова, и в Ирландии они захватили много рабов, большая часть которых была впоследствии продана. На обратном пути домой он познакомился с матерью, находящейся среди прочих захваченных рабов и рабынь, и по приезду выкупил ее и освободил. Но она не вернулась обратно, в дом, куда ее, сироту, отдали замуж за нелюбимого мужчину, выбрав моего отца и Норвегию. Много раз слышал я их историю, просил разсказать её снова и снова долгими зимними вечерами. Историю любви. Историю выбора. Историю жизни.

И теперь, глядя, как смотрят друг на друга отец и мать, видя, как он обнимает ее и вдыхает запах ее волос после небольшой, но столь долгой для них разлуки, чувствуя, как вокруг них волнами разходится любовь, окутывая и нас, их детей, между которыми никогда не было серьезных ссор, я особенно остро осознал тяжесть своего решения – возможно, после своего ухода я больше никогда не увижу родных, близких, самых дорогих моему сердцу людей…

Ткань жизни

Наступил день, когда мы выдвинулись с отцом и еще несколькими мужчинами и юношами на всеобщий тинг в Нидарос. Переход был длинным и пешим, но мы все же взяли с собой груз из самых ценных мехов, клыков, рогов и плашек из костей для украшений и кольчуг, чтобы продать их на рынке или обменять на необходимые в быту вещи и подарки родным. Так как местность выбранного нами самого быстрого пути не позволяла взять в собой лошадей, то пришлось нести весь груз на себе.

Не так часто мы покидали родные места для обмена и торговли в соседних поселениях, и никогда я не бывал в настолько крупном городе. Поэтому, несмотря на грусть разлуки, изпытывал воодушевление и предвкушение путешествия, представляя себе, как выглядит поселение конунга всей Норвегии, что интересного я могу там увидеть и узнать, какие люди мне могут встретиться, люди других обычаев и внешности из южных и восточных стран.

Первые два дня ничем не отличались от наших обычных походов на охоту или в соседние поселения. Места вокруг были знакомыми и изученными, поэтому я смог, не отвлекаясь, переговорить с отцом о своих планах.

– Что ты скажешь, отец, о моем решении? – Спросил я его, когда закончил свой разсказ. – И как мне понять, правильный ли выбор я делаю? Может, мой выбор глуп и неоправдан?

– Я ждал от тебя этого решения еще целое лето назад – Грустно усмехнулся отец. – И удивлён, что ты продержался так долго. Когда я отправился в свой первый поход, то был младше тебя. Но у меня не было выбора. Ты знаешь, что моя мать, твоя бабушка, умерла, когда я был ещё ребёнком, я почти не помню её. А твой дед был хорошим воином, но хорошим отцом его было сложно назвать. Оставив меня в доме брата, кузнечных дел мастера, он отправился в Исландию, но так и не вернулся. Великий змей в ярости потопил все их корабли. Как говорил мой дядя, разгневался Ёрмунганд за то, что не принесли ему жертву как положено, ведь много воинов в этом походе ранее приняли христианство, предав истинных Богов своих, променяв их на слабого Бога англикан.

Отец замолчал, задумавшись. Я не стал торопить его. Я знал, что, если отец решил повторить свою историю, значит, мне нужно ещё раз послушать её, значит, что-то в его истории будет ответом и на мой вопрос. Он не отличался пустословием и считал, что если разговор не стоил того, то лучше его и не начинать.

– Повзрослев, я стал часто ходить на охоту и заслужил свое второе имя. – Спустя время продолжил отец, глаза которого затуманились пеленой воспоминаний. – Но я думал, что, не имея ни собственности, ни земли, вряд ли смогу завести и обезпечить семью. А промышляя охотой, не смогу заработать достаточно для покупки и того и другого. Я мечтал остаться в родной стране, фьорды, леса и горы которой так любил, и не хотел плыть в Исландию, где мог взять столько земли, сколько бы захотел. И тогда я решил отправиться в поход на Острова, испытать свою удачу. В то время ходили слухи о богатых монастырях на западе Островов, в которых золото и серебро украшали не только книги, но и посуду, из которой ели и пили монахи. К чему им эти богатства, если их Бог не просил жертв и говорил, что ценнее всех богатств – вера в него?

Там я обрёл больше, чем ожидал и на что надеялся. Там я встретил твою мать, за которую и отдал почти всю свою долю добычи, так как не позволил никому тронуть её. Я ни о чем не жалею, но лишь потому, что встретил свою единственную любовь. Теперь же, спустя время, я понимаю, что видел тогда, перед походом, только тот путь, что был ярко освещен, и не видел тот путь, который был скрыт в тумане, но который открылся бы мне, если бы я огляделся по сторонам, разсмотрел свою жизнь с разных сторон. Я выбрал легкую дорогу, лишь пытавшись убежать от проблем, не решая их. Быстрый путь насилия вместо долгого пути старания и труда. Мне повезло больше, чем я заслуживаю.

Ты же должен знать одно – следуй велениям своего сердца, а не ума. Ум выкладывает камнями твой путь, чтобы по нему было легче идти, но направление выбирает только твоё сердце, на которое не влияют ни страхи, ни сомнения, ни собственные или чужие мысли. Выбирай сердцем, а умом прокладывай дорогу в выбранном направлении.

На этом наш разговор прервался, так как нужно было останавливаться на ночь. Мне было, о чем подумать, и было ещё много времени, чтобы я мог задать отцу все свои вопросы, поэтому я не тревожился.

Ужин наш был прост, мы взяли с собой лишь вяленые рыбу и мясо, лепёшки, сушеные ягоды, зерно, немного сыра и масла на первые дни, ведь наибольшую часть груза составляли товары на продажу. С нами не было женщин и детей, поэтому скудный рацион не доставлял нам неудобств, привыкших к нему во время охотничьих походов. Тратить время на охоту для добычи свежего мяса мы тоже не стали, решив быстрее добраться до города. Но зверья с оттепелью было много, поэтому иногда нам удавалось, не сходя с пути, раздобыть дичь. И тогда наш ужин был более сытным. Во время ночевок же шаткое перемирие дикой природы и человека балансировало на лезвии сакса. Поэтому после ужина старшие, как всегда, распределяли очередь дозорных между собой для поддержания огня и наблюдения за ночными охотниками – волками, медведями и рысями – которые бы осмелились приблизиться к человеку.

Так прошло ещё несколько дней, и мне не удавалось поговорить с отцом, так как всю дорогу старшие обсуждали ночлег, планы на пребывание в городе, какие вопросы будут подниматься на тинге, будут ли решаться споры поединком, высказывали надежды на удачную торговлю и какие товары нужно закупить. И нам так и не удалось остаться наедине. Но на четвёртый день пути мы с отцом немного отстали от спутников, возобновив наш разговор.

– Отец, как же мне разделить желания моего сердца и ума? – задал я мучавший меня вопрос. – Как мне понять, чье стремление, сердца или ума, владеет сейчас мною?

– Многие, более старшие мужи, не задавались таким вопросом. Сын мой, ты мудр не по годам. – Сказал отец, хлопнув меня по плечу и одобрительно покивав. – Не иначе как тебе досталась мудрость твоей матери. Я давно уже видел, что тебе тесно в нашем мире, твой ум жаждет знаний и приключений. Поэтому мы с матерью давно уже готовы к тому, что судьба уводит тебя в сторону от нас. И мы решили не препятствовать тебе, лишь прося Богов, чтобы ты выбрал истинный путь для себя. Путь, который сделает тебя счастливым.

Неожиданны были для меня его слова. Ведь я думал, что держу в тайне свои помыслы. Но нет тайн от любящих людей, знающих тебя с колыбели, замечающих любую морщинку от нахмуренных в раздумье бровей, видящих тень печали или тоски в твоих глазах. Тем временем отец продолжал:

– Не так трудно понять, где желание сердца, а где желание ума. Ум всегда ищет и выбирает то, что выгоднее лишь для тебя одного, а сердце выбирает лишь безкорыстное благо для себя и любимых. Гораздо труднее другое – сделать выбор в сторону сердца, когда он идёт наперекор выбору ума. Прислушаться к сердцу и поступить по его стремлению, даже когда ум видит иной путь. Выбор есть всегда, даже если глаза видят перед собой только тупик. Но сердце, не имея глаз, видит дальше ума. И когда ум строит стены на пути, сердце обращает их в пыль своей силою стремления.

Много мудрости было в его словах, и дальше мы шли молча, задумавшись каждый о своём. От мыслей меня отвлекли резкие порывы ветра. Подняв голову, я увидел, что все небо затягивается тучами, несущимися на нас со скоростью драккаров при попутном ветре. Ожидался редкий в наших местах, но оттого ещё более сильный ливневый дождь, предвестников которого никто не заметил. Спешно начали мы искать убежища. Чаще всего останавливались торговцы и путники в большой удобной пещере дальше по пути, но идти до неё пришлось бы долго, солнце, когда мы последний раз видели его, стояло ещё высоко.

– Идите сюда! – Прокричал Орм, указывая на отвесную стену скалы без каких-либо отверстий.

Но, подойдя ближе, я увидел узкую разщелину, пройти в которую можно было только боком. Дальше разщелина разширялась, и я очутился в небольшом, но удобном гроте. Старшие уже обсуждали, как удачно удалось найти укрытие, какие метки оставить, чтобы в дальнейшем использовать этот грот не только как убежище от непогоды, но и как место отдыха или ночлега, и строили догадки, веселился или злился Тор, бросая молнии и гром на землю. Долго мы не могли уснуть, слушая грохот в своей тёплой пещере, камень которой за время солнечного круга нагрелся и теперь приятно согревал. Когда в узкое отверстие разщелины я видел вспышки молний, то думал о Богах, их мощи и замыслах, непонятных нам, обычным людям, не важно бонд ты или конунг. И тогда впервые меня посетила мысль найти в Нидаросе вёльву, чтобы спросить у неё, какое будущее меня ждет, и какую судьбу уготовили мне Боги. С такими мыслями я и уснул.

Какой-то шум я услышал сквозь сон. Знакомый и в то же время неизвестный. Открыв глаза, я прислушался, попытавшись понять, что это за звук и откуда он доносится. Глухой стук прялки и свист веретена – не раз я слышал и дома, когда мать и сестра пряли шерсть – но к знакомому звуку добавлялись еще шум листвы и звон, настолько тихий и тонкий, что улавливался как-будто не ухом, а всеми внутренностями. Я сел, оглянувшись по сторонам. Все спали, дозорных в эту ночь мы не выставляли, так как не было в том необходимости. По-видимому, никого, кроме меня, эти звуки не разбудили.

В дальнем конце нашей пещеры я увидел слабые отблески света. Но как такое возможно? Ведь я сам лично обошёл грот несколько раз с факелом, не увидев ни одного отверстия в шершавой серой стене. Не став никого будить, я решил проверить, не дверги ли играются со мной. Тихо встал и, осторожно обходя тела спящих людей, пошёл в сторону света и неясного звука. Дойдя до стены, я увидел почти такую же разщелину, как и та, что служила входом нам в грот.

Несколько ударов сердца я размышлял, разбудить ли отца, но все же решил сначала проверить сам, и если бы увидел или почувствовал хоть малейшую опасность, то тут же закричал бы, предупреждая и остальных об этой опасности.

Боком я начал продвигаться вглубь скалы. Впереди я видел тот же неясный свет и слышал тот же странный звук, но выход будто отодвигался от меня все дальше и дальше. И когда я почти решил двинуться назад, проход так неожиданно разширился, что я чуть не упал. То, что я увидел, на миг вытеснило все мысли из моей головы. Безграничная темнота простиралась надо мной, передо мной и вокруг меня. Но темнота была темнотой лишь миг, и тут же я увидел огромное количество звезд, окружающих меня и складывающихся в созвездия, известные мне и никогда ранее не виденные. Надо мной раскинул молодую листву исполинский ясень, пронзая небеса ветвями, а землю – корнями. Ствол его был так широк, что не видно ему ни конца, ни края, а кора на том стволе изпещрена древними рунами и рубцами времён. Листья Иггдрасиля, я тут же понял, что стою перед священным деревом, переливались всеми цветами, от фиолетового до красного, в зависимости от того, какой из миров отражался в них. Прямо передо мной, под сенью мирового древа, сидели три женщины у источника, выложенного по краю серыми камнями, покрытыми пятнами мха, а вода из того источника разливалась мелкими ручейками на все стороны света.

Была одна из них стара и сгорблена, а лицо и руки её были в глубоких морщинах. Медленно, не торопясь, почти закончив работу, тянула нить она из старой потрескавшейся прялки седую, местами свалявшуюся, со множеством узелков. Красивый гребень из оленьего рога держал её седые волосы. Смотрела она вниз на свою работу.

Вторая же женщина, более молодая, в расцвете сил и лет, пряла шерсть быстрыми руками, и тянулась её нить неровная, то грубая как верёвка, то тонкая как шелк. И веретено её был из березы, лёгкое, но со следами выбоин. Волосы её были собраны в косы и украшали их пыльца цветов, пыль дорог и цветы чертополоха. И смотрела она прямо на меня.

Третья же, юная девушка с разпущенными волосами устремила свой взгляд вдаль, пуст был её взор, будто смотрела она и видела не то, что ее окружает, а то, что лежит за гранью нашего мира, будто видела сквозь время. Волосы ее не были ничем украшены, а нить свою, еще не готовую, не скрученную, она не пряла, а рвала, сплевывая на пальцы и связывая, и снова разрывая.

Одеты они были одинаково, в шерстяные серые платья из нитей неровных, будто спряденных из самой жизни. А рядом с каждой лежали кучки шерсти из шкуры Фенрира, пуха Хрёсвельг и волос из гривы Слейпнира.

Понял я тогда, что вижу перед собой норн.

– Крепко же спишь ты, Сигмунд Золотоглазый, – разсмеялась Верданди смехом приятным и мелодичным. – Мы уж думали, не придёшь ты. Хотя данная Богами сила внутри тебя и стремилась к нам, разрывая нити бытия, чтобы ты мог узнать свою судьбу.

– Знание не всегда помогает так, как того хотят люди. Иногда знание может ещё больше запутать, внести сомнения в уже принятые решения и усложнить выбор там, где он казался простым и лёгким. Мне ли не знать об этом? – Прошелестел тихий голос Урд, которая продолжала работать, не поднимая глаз.

Я и сам не заметил, как подошёл к ним ближе. Я увидел туман, клубившийся над чернотой воды природного колодца, почувствовал плотный густой запах мокрой шерсти и зелени глухого леса, услышал журчание маленьких ручейков, вытекающих из источника и тот же тихий звон, что разбудил меня и, подняв взгляд, увидел, что уже три пары глаз смотрят на меня. Три богини судьбы стояли перед ткацким станком с уже почти вытканным полотном из разноцветных нитей, среди которых особенно выделялись две сверкающие нити – первая яркой зеленью мха после дождя и вторая золотым сиянием, более ярким, чем солнце в жаркий день. Нити блестели и тихо звенели.

– Подойди, Сигмунд Златоглазый, и узри свою судьбу, что так тревожит тебя. – Сказала дряхлая Урд, проводя костлявой рукой по законченной части полотна. – Твоя нить крепка, молодой воин, как корни самого Иггдрасиля. Видишь эти узлы? – Спросила она, ткнув узловатым пальцем по рыжей нити. – Каждый узел – твой выбор. Здесь – твоя первая охота, вот здесь – топор отца в твоей руке. А здесь – ты выбрал быть воином-искателем новых земель, а не охотником.

Наклонившись, я увидел, как в этом месте рыжая нить становится толще и грубее, как верёвка.

– Но теперь начинает завязываться новый узел. – Говорит Верданди, быстро перебирая нити полотна. – Смотри! Две нити стремятся соединиться, но никогда не смогут сплестись вместе в узоре твоей жизни. Одна – лёгким касанием она трогает золотую нить, заставляя её сверкнуть, – ведёт тебя к Ней. К той, что будет смеяться в твоих снах. Другая – зеленая нить вспыхивает молнией – ведет тебя туда, где твой топор получит истинное имя, которое останется в легендах, но твое собственное имя будет забыто. Ее нить могла бы сплестись с твоей, но посмотри дальше, выбор почти сделан…

Богиня откидывает часть готового полотна и я вижу, как зеленые нити густеют, сплетаясь в узор, похожий на высокие травы, колыхающиеся на ветру.

Скульд внезапно хватает золотую нить, и та звенит, как натянутая тетива.

– Потянешь золотую нить, и зеленая со временем изтлеет, разсыпавшись и изчезнув из ткани бытия. Потянешь зеленую и золотая – она щелкает пальцами и золотая нить изтончается – порвется, изчезнув из полотна твоей жизни и сплетясь с чужой серебряной. Время выбора близится. Узел должен быть завязан.

Я стоял, наклонившись, над полотном своей жизни так низко, что чувствовал, как золотая нить пахнет медом, цветами и дымом очага, а зеленая – морем, железом и сырой землёй.

– Неужели у меня нет другого выбора?! – Воскликнул я. – Вы же Богини, подскажите мне правильный путь.

– Мы не решаем. Мы только прядем. – Хрипло смеётся Урд.

– Не выбирать – тоже выбор. Но тогда мы отпустим обе нити, и они станут пепельными, как туман над болотом, а жизнь твоя станет пуста, невзрачна и полна сомнений над каждым решением. – Говорит Верданди.

Скульд, наклоняясь ко мне так близко, что я вижу свое отражение в ее пустых глазах, шепчет:

– Великая любовь сделает тебя простым человеком. Жажда свершения великих дел оставит тебя невидимой тенью в сагах и легендах потомков. Решай, что выбрать, когда время придет. Но знай – выбор ложится только на твои плечи, и никто не должен помогать тебе, иначе ты будешь пребывать в вечных сомнениях о правильности выбора.

И теперь в её глазах я вижу лишь темноту.

Тут меня разбудил отец.

– Долго же ты спал. Наверное, снились приятные сны? – посмеивался отец, доставая наш завтрак, пока я умывался холодной водой, набранной в чашки во время ночного дождя, и чистил зубы березовой веточкой, смоченной в травяном отваре.

Я улыбнулся отцу как можно веселее, промолчав, так как понимал, что не могу рассказывать ему о своём сне и милости Богинь, что даровали мне знание (и был ли это сон?), а в голове у меня стучал глухо, как удары сердца, стук ткацкого станка.

Встреча

На шестой день мы добрались до Нидароса. Город открылся нам внезапно. Вот мы шли по тропе, а на следующем шаге перед нами уже разкинулась долина с высоты птичьего полета. Красота этого поселения поразила меня с первого взгляда. Основано оно было в устье реки, которая, извиваясь, впадала во фьорд. Изгиб реки создавал отличную защищенную стоянку для кораблей, а её тихие воды питали обширные плодородные земли на много миль вокруг поселения. Мой взгляд сразу же уловил леса за городом, которые наверняка изобиловали дичью. Поселение не считалось самым большим, но было крупным и важным торговым узлом между северными землями, Швецией, Данией и странами за границами Скандинавии. И, спускаясь к нему, я уже понимал, что такого количества людей, что сновали внизу между постройками, я не увижу больше нигде.

Дойдя до города, мы со спутниками разделились, так как отец повел меня к дому моего дяди. Дому, в котором он когда-то вырос и который теперь принадлежал сыну его дяди, умершего много лет назад от болезни. Поселение дышало смолой, дымом и деревом. Около пристаней теснились многочисленные драккары и корабли чужеземцев, только что прибывшие, или отплывающие, или стоящие на ремонте. Деревянные причалы скрипели от тяжести грузов, спускаемых с кораблей или поднимавшихся на них. Повсюду кипела жизнь. Вот справа послышались крики торговцев, бранящих рабочих, которые уронили ящик с ценным грузом. Дробный стук деревянных колодок говорил о том, что где-то толкли зерно на муку. А прямо перед нами работорговец провел вереницу англов и ирландцев, которых не выкупили или не смогли выкупить родственники при захвате, и лица которых не выражали ничего, кроме покорности судьбе, а глаза были пусты и тусклы в своей обреченности.

Длинные дома, к которым я привык, практически отсутствовали. Их сменили небольшие, больше квадратные, чем прямоугольные, постройки из грубо обтесанных бревен с крышей из коры и дерна. Между ними бегали ребятишки, кто помладше – с игрушечными деревянными мечами и топорами, кто постарше – с поручениями от взрослых.

Каждый был занят своим делом, люди не останавливались и не разговаривали, спеша сделать за день как можно больше. Кузнецы пели звоном и лязгом металла, прядильщицы шептали шорохом шерстяных нитей, вплетая в карабельные канаты волосы рано умерших девственных девушек для защиты мореплавателей от чар ундин, плотники и корабельщики переговаривались стуками молотков и топоров. Поселение существовало и жило, как огромный организм, каждый его орган делал свою работу, но вместе они соединялись в единое целое, следуя единственной цели – жить и двигаться.

Пробираясь сквозь толпу людей, которые не обращали на нас никакого внимания, мы быстро двигались в одному отцу известном направлении. Даже с моим опытом охотника я вскоре запутался в многочисленных переходах и поворотах. Но ни на миг не потерял бдительности. Почему-то этот город показался мне опаснее, чем леса с дикими зверями. В лесу все было просто и понятно, опасность представала перед тобой лицом к лицу, здесь же опасность будто пряталась за каждым поворотом, выслеживая слабую или больную добычу, и ускользала за следующий поворот, как только ты проходил этот. Ускользала не для того, чтобы уйти, уползти, а лишь для того, чтобы переждать и напасть, когда добыча расслабиться и почувствует себя в безопасности, когда добыча будет уязвимой. И я почувствовал незримые глаза, следящие за мной из каждой тени.

Что это было за ощущение? Предчувствие угрозы. Касалось оно меня одного, предвещало лишь мне беду или это была часть самого существа города, его внутренняя скрытая сторона? Будто чья-то ладонь сжала моё сердце, заставив его на миг остановиться, после чего оно вновь глухо застучало в груди, быть может, чуточку быстрее, чем пару вздохов назад. Отвлек меня отец, коснувшись моего локтя и указывая на что-то. Я сразу узнал это строение, хотя и увидел его впервые. Христианская церковь с крестом на двери и крестом на крыше стояла на возвышенности немного в стороне от домов. Отец рассказывал мне о христианстве, которое было разпространено у англов, ирландцев, шотландцев и франков. Поэтому узнать христианский храм не представлялось сложным из-за многочисленных крестов.

– Я помню на этом месте хов великому Тору и Одину. – Тихо, почти шёпотом, сказал отец. – Я слышал, что конунг не только сам принял христианство, но и всячески поощряет его разпространение. Но до этого момента я и подумать не мог, что он осмелится разрушить хов наших Богов, не боясь их гнева… Пойдём, на улице опасно высказывать свои мысли. Мне нужно поговорить с твоим дядей.

Дальше мы шли молча до самого дома дяди. Мой дядя, брат отца по брату моего деда, был кузнецом. И, увидев, к какому добротному дому мы подходили, я предположил, что кузнецом он был известным и уважаемым. Длинный дом, больше пятнадцати шагов в длину, опирался на шесть толстых стволов, не менее двух пядей в обхвате. Крыша, в отличие от большинства местных построек, была покрыта не дерном или берестой, а деревянными дощечками. На отдалении от дома стояла большая рабочая постройка из камня и бревен, закопченных до черноты, которая и была кузницей.

Сейчас, накануне тинга, кузница стояла безмолвная, и можно было подумать, что она пустует, если бы не приоткрытая в узком проеме двери кожаная завеса. Отец направился напрямую к кузнице, я двинулся следом, незаметно поглядывая по сторонам.

– Хальвдан! – Воскликнул отец вышедшему из кузницы мужчине могучего телосложения с длинными темными волосами, собранными кожаной лентой в хвост на затылке. – Надеюсь, ты получил мое послание и наш приход не стал для тебя неожиданностью?

– Да, Ульф. – Ответил Хальвдан и по-мужски неловко приобнял отца, хлопнув его по спине. – Торговец был здесь в конце весны. Не советую тебе больше обращаться к нему с просьбами. Говорил о себе, как о добром христианине, а сам только и намекал на то, чтобы не оплачивать бо'льшую часть работы по оковке сундуков за услугу, что оказал моему брату.

– Да как он посмел, – разозлился отец, – я ему не только вяленого мяса и рыбы дал в дорогу, но и несколько бобровых и лисьих мехов лишь за то, чтобы он передал тебе моё послание о прибытии на тинг со старшим сыном. И ему даже не пришлось специально заворачивать к тебе, так как он намеревался идти в твою кузницу по прибытию в город. Порой мне кажется, что чем громче человек кричит о своей христианской добродетели, тем скорее нужно обходить его стороной, так как в нем нет ни капли этой самой добродетели. – Отец покачал головой, нахмурив брови.

– Наше время слишком ценное, чтобы тратить его на таких типов – не будем о нем больше говорить. Познакомь меня лучше со своим сыном. Вижу, крепкий малый вырос. А глаза-то, глаза – как янтарь искрят. – Пожал мне руку дядя после моего приветствия, оценивающе разсматривая меня. – Ну пойдёмте в дом, пообедаем да поговорим.

Все вместе направились мы в дом, который, войдя, я тут же с любопытством стал осматривать. Хозяин водил нас из комнаты в комнату, чтобы мы смогли оценить, какие изменения он внес в его конструкцию для удобства детей и жены. Дом состоял не из одной комнаты, как я привык видеть, а был поделен на несколько. В одной оказалась кладовка, в другой кухня с маленьким круглым очагом, чаном для сыра и масла, лавками, прялками и ткацким станком, а третью занимали хозяин с хозяйкой во время сна. Самая большая же комната, с очагом шагов пять в длину, вмещала в себя лавки, разставленные вдоль стен, матрасы, набитые соломой, медвежьи и волчьи меха для сна, которые разстилались лишь на ночь. Такого большого дома я ещё не видел. Наш дом был значительно меньше, отец был свободным бондом, но владел лишь небольшим участком земли, который смог купить на деньги, оставшиеся от его доли добычи после выкупа матери.

Показав дом, довольный дядя представил нас своей семье – жене, крепкой рослой женщине с широкой костью, в волосах которой, несмотря на возраст, не было ни одного серебряного волоска, двум дочерям примерно моего возраста, и трём сыновьям подросткам, четвёртого сына, совсем малыша, держала на руках одна из сестёр. Первый же сын вместе с женой и детьми обосновался в Исландии, взяв там свободный участок земли и занявшись скотоводством.

Женщины уже хлопотали у очага, попеременно выбегая то на кухню, то в кладовую. Скоро стол был накрыт, и мы с отцом принялись за домашнюю еду, по которой соскучились за время перехода. Отец лишь изредка задавал вопросы, дядю дважды просить не нужно было – он, не замолкая, разсказывал новости о жизни Нидароса, слухи, что привозили с собой торговцы о других странах и то, о чем шептались многие, но вслух сказать не решался никто – о притеснении истинной веры в Богов чуждой верой, которая, практически насильно, навязывалась. Если собирался поход из множества драккаров, то выплыть из фьорда разрешалось только тем, кто принял христианство, иначе человеку было отказано участвовать в походе под каким-то предлогом.

Хёрги, ховы и вё уничтожались. Но уничтожались скрытно. Так однажды ночью неизвестно кем был сожжен и разрушен хов Тора. Был разрушен, но не был восстановлен. Спустя время на его месте появилась христианская часовня. Несколько жрецов годи были найдены мёртвыми в своих домах, убийц так и не нашли.

Слушая разсказ дяди, я решил, что не дам обратить себя в ложную навязанную веру. Что я и моя будущая семья не предадим своих Богов, а значит, мои планы о новых землях находили под собой все более твердую почву для действий. В голове у меня уже появились мысли, как уплыть, не проходя крещение – я куплю и повешу себе на шею крест, говоря, что уже крещен, а как только покину берега Нидароса – спрячу его подальше, но не выброшу, вдруг мне придётся притворяться ещё где-то. О'дин поймет, что крест я надевал, притворяясь, и простит меня. Я видел христианинов среди торговцев у себя в поселении, видел их в большом количестве и здесь. Они всегда пытались выделиться, показать другим свое превосходство, вывешивая кресты на всеобщее обозрение. Сила же наших Богов была незрима, но могущественна. Амулеты, что создавали мы, защищали нас от врагов, но никогда не выставлялись напоказ как символ поклонения. И мы никогда насильно не заставляли никого менять свою веру, даже рабов. Здесь, где мою свободу хотели отнять, для меня больше не было места.

Такие мысли бродили в моей голове, пока я после обеда учил во дворе трех своих братьев метать чекан. Я всегда предпочитал топор мечу и луку. Меч был хорош в ближнем бою, но становился безполезен на расстоянии. Лук же, наоборот, был безполезен при ближнем бое, убивая на расстоянии. Топор же мог заменить и меч, и лук.

– Неплохо ты управляешься с топором, – послышался сзади голос дяди. – Дай посмотреть.

Я вложил свой топор в протянутую руку, которая начала быстрыми движениями пальцев ощупывать рукоять, простукивать лезвие и выравнивать баланс на ладони.

– Хороший топор. Ваш кузнец делал? Неплохо, неплохо для кузнеца небольшого поселения. Хороший топор, – вновь повторил он в задумчивости, – только без души, неживой. Как, кстати, и все мои работы в последнее время… Теперь у нас запрещено говорить и даже думать, что вещь у мастера может получиться одушевленной, со своим нравом, способным влиять на человека. Ересь, вот как это теперь называют. – И, вернув мне топор, он в задумчивости ушел в кузницу, не произнеся более ни слова.

Спустя немного времени мы все собрались в доме и стали готовиться ко сну, так как тинг начинался с восходом солнца, поэтому нужно было встать пораньше. К тому же место для всеобщего тинга находилось за пределами поселения, в отличии от площади для внутригородских собраний. Утром мы встали, когда женщины и дети ещё спали. Доев остатки ужина, я, отец и дядя вышли из дома и пошли в сторону площадки для тинга, которая виднелась на возвышении за поселением. Несмотря на раннее время, мы были не первые, кто уже шёл на тинг. Неясные в утреннем свете тени двигались в одну сторону, сливаясь в безмолвную серую реку.

Место для тинга находилось на обширном пологом холме сразу за границей поселения. Площадка была подобрана очень удачно – голос говорившего разносился по всей площадке, а естественная возвышенность защищала собрание от внезапного нападения. Вся территория тинга была окружена ритуальными камнями с дорожками рунических заклинаний и оберегов. Рунические камни в рост человека должны были не только внушить благоговение входящим на тинг, но и показать, что всё, что происходило на тинге, происходило по воле Богов. Мы двинулись к середине площадки, к законному камню. Ближе всего к лагманам и конунгу, место которых было у законного камня, в первых рядах расположились ярлы и хёвдинги, представлявшие свои семейства, далее – бонды, свободные ремесленники и воины Нидароса, пользующиеся всеобщим уважением и признанием. Именно здесь было наше с отцом и дядей место.

Шагах в тридцати от законного камня я увидел жертвенный камень. Священный камень стал основанием для большого, в два или три человеских роста, креста. Издали, при подходе, я видел крест, но думал, что его установили на северной стороне тинговой поляны рядом с жертвенным камнем. Возмущение и ярость вскипели во мне при виде осквернения священного хёрга. Мелкая дрожь охватила все тело, а руки сжались в кулаки, отчего вены вздулись как корабельные верёвки. На своей руке я почувствовал руку отца. Он с такой силой сжал моё запястье, что там наверняка останутся следы, и прошептал:

– Успокойся. Сейчас не время давать волю чувствам.

Я с трудом унял волну гнева, всколыхнувшуюся во мне. И до самого начала тинга думал о том, как христианский Бог, о котором говорили, как о добром, милостивом и всепонимающем, принимает то, что вера в него пришла не через добрую волю человека, а насилием над ним. В думах этих я не замечал ни разговоров вокруг себя, ни самих людей. И очнулся только тогда, когда услышал громкий голос законоговорителя, который известил о начале тинга.

Много свободных и знатных людей присутствовало на этом тинге. И много важных вопросов решалось. И именно здесь Олаф Трюггвасон объявил о принятии христианства как официальной религии Норвегии. И большинство знати поддержало его – свободной ли волей, угрозами или убеждением. И тут же после голосования, где большинство белых камней по сравнению с черными утвердили этот закон, конунг объявил о запрете на старые обряды и приказал разрушить все священные места поклонения старым Богам, отстроив на их месте церкви. Наказанием за нарушение закона было объявлено лишение земель и имущества, изгнание или смерть, в зависимости от тяжести нарушения. Многие были недовольны, многие шептали о предательстве своих Богов и своей страны, но сделать ничего не могли, подчинившись большинству, по крайней мере сейчас. Выбор был жесток – прими крещение водой или тебя ждало крещение огнем и железом.

Закончился всеобщий тинг, когда солнце ещё стояло высоко в небе. И многие, вернувшись в город, приступили к своим делам. Мы тоже, зайдя в дом дяди и насытившись, отправились на рынок, чтобы продать наши товары. Дядя же остался дома, сразу после нашего ухода скрывшись в кузнице.

Товары наши, принесенные на продажу, отличались высоким качеством – благодаря моим и отцовским навыкам ловли и меткости стрельбы многие ценные меха горностая, бобра и соболя сохранили почти всю поверхность целой от хвостов до головы. Здесь на рынке мы могли выручить за них намного больше, чем продавая торговцам, приходящим в наше селение. Делая свои дела, мы повсюду слышали недовольный шёпот или громкий одобрительный голос при обсуждении тинга. На наших глазах происходило столкновение старых поконов и новых законов.

Продав все шкуры и меха по хорошим ценам, мы купили подарки родным, семье дяди и некоторые вещи для быта. Самые же редкие шкурки с белым мехом горностая, несколько особенно крупных соболиных, бобровых шкур и большую шкуру бурого медведя мы оставили для дара конунгу, попасть к которому лично мы смогли благодаря влиянию моего дяди, старшего кузнеца в Нидаросе. Наша основная цель, ради которой мы и пришли в Нидарос, была в получении отцом одала. Получение прав на передачу земель по наследству. Но после произошедшего на тинге мы с отцом опасались, что наше прошение будет одобрено только при условии крещения и обращения в христианство. Поэтому заранее обговорили, ещё обедая в доме дяди, что будем делать, если конунг поставит такое условие. У отца выбора не было – ради семьи он был готов на все. Я же решил идти до конца, чтобы достичь своей цели. Поэтому было решено провести тайное жертвоприношение дичи и меда на блоте с мольбой к Одину. И заверить, что все наши слова при крещении будут ложью, что наши сердца и умы останутся верны лишь ему, что мы вверяем жизни его воле и справедливости.

К дому конунга мы подходили успокоенные собственным планом, поэтому взгляд наш был прямолинеен, а рука тверда. Длинный дом поражал своим великолепием – более сорока шагов в длину, на всех опорных столбах были вырезаны руны и фигуры животных. Вход же охраняли во'роны Одина, вырезанные с такой точностью, что казалось, будто они наблюдают за тобой. С мрачностью подумал я, что недолго осталось им наблюдать за входящими после сегодняшнего принятия закона о христианстве. Вскоре из заменят кресты. Нас остановили на входе хирдменны и заставили ждать, пока они изпросят для нас дозволения войти.

Конунг Олаф сидел на троне, искусно вырезанном из цельного куска огромного ясеня. На его груди висел массивный золотой крест.

– Приветствую тебя, конунг всей Норвегии. – Слегка поклонившись, произнес отец. – Пришёл я с дарами. Мехом белого горностая для воротника и шапки твоей жены. Мехом соболя и бобра для воинов твоих приближенных. И шкурой огромного бурого медведя для трона твоего.

– Приветствую и я тебя, Ульф Безшумный. Да, да, я знаю кто ты. Слава о тебе, как о хорошем охотнике, доходила и до нас. Немало твоих мехов и я купил у торговцев. Чего же ты просишь для себя?

– Прошу тебя дать мне одал и записать моё имя в земельную книгу. – Отец говорил с почтением, но не умоляюще. Взор его был направлен прямо в глаза конунгу. Внутренняя сила и собственное достоинство светились в его глазах. Я же стоял на отдалении у входа, не мешая старшим вести беседу.

– Альвхильд! – Позвал Олаф. Позвал тихо, но она тут же вышла из комнаты, отгороженной от общей залы деревянной перегородкой. Сразу стало понятно, что все это время она находилась там и ждала приказов своего хозяина. Не иначе как служанка-ключница, так как на поясе ее висела увесистая связка ключей от кладовых и хранилищ. – Позови рабынь и унеси меха.

И больше не обращая на неё внимания, опять заговорил:

– Земля – дар Божий, Ульф Безшумный. И владеть ею может лишь тот, кто признает Христа. Прими крещение и твоё имя впишут в земельную книгу. А когда вернешься в свое поселение, не забудь рассказать о моей милости ярлу, а поселенцам о своей новой вере. – Конунг улыбался, а я смотрел на него и думал о том, какой он коварный. Не так просто обратить людей в новую веру насильно, но куда как проще обратить в новую веру подкупом. К тому же, если мой отец, уважаемый в округе человек, разскажет, что принял христианство, то остальные будут уже не так сильно настроены против новой веры.

– Я готов, конунг, принять христианство и креститься. Что я должен сделать для этого? – Сказал отец после недолгого молчания, делая вид, что условие конунга застало его врасплох, и он думает. Голос отца даже не дрогнул, и я в очередной раз подивился дальновидности и мудрости отца, который предвидел подобный изход и подготовился заранее, обсудив со мной свое решение.

– Приходи со своим сыном завтра с восходом солнца в новую часовню, что стоит на холме, на том месте, где раньше стоял храм старым богам.

В этот момент вернулась ключница с рабынями, чтобы забрать у меня меха. Я не обратил на нее внимания в первый раз, сосредоточившись на разговоре отца с конунгом. Повернулся к ней – и сердце моё замерло. Два зеленых глаза, таких темных, будто они поглотили весь свет, смотрели на меня вопросительно в ожидании, когда я отдам шкуры. Медленно, будто мои мышцы замёрзли от зимнего холода, я протянул шкуры. Она подошла ещё ближе, деля груз между рабынями, и её длинные волосы цвета тёмного мёда, почти коснулись моей руки. А я почувствовал запах. Тот самый запах, который я бы узнал среди сотен и сотен других – запах цветов, меда и дыма очага. Так я и стоял, слишком потрясенный, чтобы двигаться. Я мог только смотреть. И видел я перед собой Ту, которую сердце мое выбрало раньше разума. Я видел перед собой избранную для меня Богами. Я видел перед собой золотую нить полотна своей жизни.

– Я вижу, сыну твоему приглянулась моя Альвхильд. – Голос конунга вывел меня из оцепенения, вернув к действительности. Взглянув на него, я увидел злой блеск и лёд в глазах.

– Красота вашей служанки застала меня врасплох, мой конунг. – Произнёс я твердым голосом, хотя внутри меня все трепетало и звенело от напряжения, как натянутая тетива лука.

– Да, она красива. И к тому же умна, знает руны и может слагать мудрые висы. Альвхильд попала ко мне рабыней, но её ум был так заметен и выразителен, что я сделал её своей главной ключницей, даровав свободу, но �