Дизайнер воспоминаний

Пролог

У каждого воспоминания есть свой номер. У этого — шестьсот двадцать четыре дробь сто девяносто восемь. Энграмма по персональному заказу, которая должна закрыть пробелы в чьей-то личной истории. Еве предстоит выстроить живой эпизод, который будет всплывать в памяти клиентки как свой собственный.

Женщине сорок три года, вся жизнь прошла в Системе, ни одной поездки за пределы Города. Хочет закрыть детскую потребность в безусловной любви. Таких клиентов Ева знает как облупленных. Сотни раз она дарила людям питомцев, которых у них никогда не было, детей, которых они не родили, триумфы, которые были им не по плечу. То, что они не смогли или им не дали прожить в реальности.

Сегодня будет щенок. Матовое стекло панели управления откликается на прикосновения золотистым свечением.

Тактильный слой самый важный — тело верит охотнее, чем разум. Движениями сенсорных ползунков Ева меняет фактуру виртуальных объектов, добиваясь безукоризненной иллюзии: мягкая шелковистая шерсть, короткий тычок носом в ладонь. По коже чиркает тёплый шершавый язык — быстро, с лёгким холодком после.

Собирать визуал гораздо легче — базы данных выдают миллионы образцов, удобно разложенных по категориям, а всю тяжёлую математику берут на себя воксельные библиотеки. Облитый солнцем двор и просчитанная физика травы, примятой босыми ступнями, лучше всего подходят для этой сцены. Старую яблоню в углу сада Ева наделяет кривым стволом и одной засохшей веткой — изъяны придают рендеру реалистичность. Навстречу бежит рыжий щенок, хлопает ушами, хвост торчком. Девочка хохочет и валится в траву. Лицо не в фокусе — подсознание клиентки само подгрузит нужные черты.

На долю секунды Еве кажется, что девочка в кадре смотрит прямо на неё. Светлые волосы, серые глаза… Это лицо она видела давным-давно. В зеркале.

Ева моргает, наваждение рассеивается.

Показалось.

Пока визуализатор памяти с тихим гудением склеивает разрозненные пакеты данных, Ева подключает ольфакторный слой и аудиодорожку. Запах овчины и свежей травы щекочет ноздри. Коготки неуклюже стучат по плитке — щенок буксует, разъезжаясь на некрепких лапах. Короткое поскуливание сменяется звонким лаем.

Эмоции требуют тонкой биохимической настройки, и это всегда отнимает больше всего времени. Ева разминает пальцы, крутит трёхмерную схему эмоциональной кривой на левом экране и тянет график.

Он стартует с самого низу: девочка сидит на крыльце и смотрит в одну точку. Ева отмеряет три минуты двадцать секунд кортизольной тоски и резким движением ползунка вверх запускает синтез серотонина: «Ты мой». Зверёк в коробке скребёт лапами, трётся головой о ладонь, хвост дрожит. Сорока секунд достаточно.

В тот момент, когда девочка подхватывает щенка на руки, прижимает к себе и смеётся, а он лижет лицо, выброс дофамина бьёт в пик. Максимальный уровень гормонального всплеска Ева фиксирует на семь секунд, чтобы он отложился в памяти как «самое счастливое мгновение». В финале пробуждает парасимпатику, плавный спад в умиротворение: всё хорошо, ты не одна.

Отстранившись от экрана, Ева прищуривается и чуть сглаживает резкий угол графика, чтобы мозг не распознал искусственную стимуляцию и не отторг фальшивку.

Финальный штрих — синхронизация ритмов. Пять параллельных потоков на панели сливаются в энграмму с прецизионной точностью.

— Готово, — выдыхает Ева и касается сенсора «Отправить».

Центральный сервер глотает файл. Короткое жужжание зуммера сообщает, что воспоминание принято и интегрировано в эмпатический контур Города. Утром ещё один человек проснётся с собакой, которой на самом деле никогда не было.

На панели уже пульсирует следующий заказ — мужчина пятидесяти лет хочет помнить, как покорял заснеженные пики. Горы подождут до завтра.

За панорамным окном — Город. Вечернее солнце подсвечивает фасады высоток розовым. Идеальная картинка, которая не требует ручной доводки. Когда-то она лично калибровала эти оттенки заката под своё настроение, чтобы на их основе Город выстраивал алгоритмы заботы.

Ева откидывается в кресле, скользнув взглядом по диплому в тяжелой рамке. «Дизайнер нейропамяти высшей категории». За десять лет она сконструировала тысячи счастливых историй, выучила все баги человеческой психики и давно разучилась удивляться. Репутация лучшего специалиста в секторе открывает премиальный доступ к реальности.

Но сквозь вечернее спокойствие, словно битый пиксель, упрямо проступает лицо сероглазой девочки.

Глава 1. Счастье на заказ

Будильник Еве не нужен. Спальня сама решает, когда ей следует проснуться: за пятнадцать минут до фазы пробуждения биоритмический блок запускает рассвет, раскрашивая стены в персиковый и наполняя комнату запахом водорослей и свежего хлеба. Создаётся ощущение, что совсем рядом прибрежная пекарня, хотя до моря отсюда пятьсот километров.

На стене-экране слева проигрывается картинка, выбранная вчера перед сном: над морской бухтой висит молочное облако тумана, поглощая дальние огни и размывая линию горизонта. Еве оно напоминает большое пуховое одеяло, которое даёт морю возможность ещё немного поспать.

— Доброе утро, Ева. — Голос она тоже настраивала сама: низкий, обволакивающий.

— Доброе утро, Эмма!

— Я зафиксировала незначительное повышение уровня кортизола и глюкозы, коррекция не нужна. Загрузка на сегодня средняя. Сеанс связи в десять сорок пять. Рекомендую выйти из дома в десять двенадцать. Снаружи плюс двадцать три, лёгкий юго-восточный ветер, влажность комфортная. Завтрак готов.

Ева опускает ноги на пол — тот послушно нагревается до приятной для босых ступней температуры — и идёт в ванную. Подставляет лицо под струю воды — вода такая холодная, что на секунду сводит скулы.

В зеркале включён «режим свежести». Он филигранно стирает с лица следы недосыпа и усталости и подсвечивает кожу изнутри. На Еву смотрит эталон: правильные черты, послушные русые волосы до плеч, ясный взгляд серых глаз. Так в этом Городе выглядит «нормальная женщина» тридцати двух лет. Красивое лицо, которое забываешь, стоит только отвернуться.

Она пытается выудить из глубины памяти мать в таком же возрасте. Пусто. Ни цвета глаз, ни изгиба губ. Только ощущение тепла, запах электродного геля и голос, который она не в состоянии описать. Запах остался, лицо — нет. Ктото посчитал эти детали лишними и аккуратно обнулил их, оставив только общий фон.

Ева отворачивается. Сегодня она выспалась. Сон был крепкий, без сновидений — Город следит за тем, чтобы сны снились только по заявке. Иногда ей кажется, что Город лучше неё самой знает, чего она «на самом деле хочет».

Гардероб подсвечивает три комплекта, которые Эмма-стилист собрала по результатам утренней телеметрии. Для бездушного алгоритма она слишком хорошо угадывает её настроение, и Ева давно относится к ней почти как к подруге. Выбирает смарткостюм светло-серого цвета с воздушным шарфом. Умная ткань тут же подтягивается по фигуре и тихо похрустывает, фиксируя безупречную посадку.

***

В десять двенадцать, как и советовала Эмма, Ева выходит из квартиры. Лифт уже стоит с распахнутыми дверями. На панели подсвечивается единица.

Плотный цифровой слой наваливается на улице со всех сторон. Над тротуаром висит зелёный индекс чистоты воздуха, под ногами подрагивают синие стрелки маршрутов, метроном у самого уха отщёлкивает рекомендованный темп ходьбы. Без конца загораются и гаснут подсказки: температура, время, замедлиться, повернуть, вдохнуть глубже Ева давно привыкла относиться к ним как к фоновому шуму: выключить нельзя, зато можно игнорировать.

Впереди на асфальте лужа. Ева даже не меняет ни скорости, ни направления — юркий дрон-пылесос с тихим шипением слизывает воду прямо из-под занесённой ступни, мазнув по щиколотке струёй тёплого воздуха. Вокруг просчитанные кроны деревьев и выверенные прохожие — тихий шорох шагов и деликатные лица. Все идут по своим делам, никто не спешит, не толкается.

Город сам подстраивает светофоры под её пятнадцатиминутный путь, Ева не успевает приблизиться к переходу — зелёный загорается сам собой и чуть заранее. Автоматический лоток на углу выплёвывает стакан томатного сока — ровно тогда, когда она проходит мимо.

Стеклянные створки «Бюро проектирования реальности» начинают разъезжаться за метр до того, как она к ним подходит. В холле пахнет свежеструганным деревом и цитрусами, коллеги вежливо кивают друг другу.

— Классный шарф, Ева!

Она кивает в ответ так же механически. Здесь все относятся друг к другу с дозированной, не требующей душевного участия любовью.

***

Открытое пространство Бюро больше напоминает оранжерею. Тим и Юми уже на своих местах — их головы едва видны в окружении зелени.

— Доброе утро, — Тим даже не поднимает головы. — Кофе на стойке.

— Спасибо.

Ева опускается в анатомическое кресло, активирует панель. До сеанса связи есть ещё несколько минут.

— Ева, здравствуй! — Юми подходит со своей чашкой в руках. — Я тебя не отвлекаю? Хотела спросить

— Да?

— Хочу подарить мужу воспоминание о путешествии на Фиджи, но очередь на три недели. А день рождения уже в субботу

— Я сделаю. Присылай параметры.

— Правда? Ты чудо!

Юми благодарно улыбается и возвращается на своё место. Ева смотрит ей вслед. Юми всегда улыбается. Ей двадцать девять, у неё идеальные зубы, идеальная кожа, идеальная фигура и муж, которого никто никогда не видел. У них с Евой нет ничего общего. Но Юми добрая, и это сглаживает разницу.

На экране коротко звенит уведомление — клиент уже вышел на связь. Ева прячется в ближайшей капсуле, непроницаемой для чужого зрения и слуха. Усаживается в кресло, и оно сразу начинает двигаться под ней: приподнимает спинку, смягчает сиденье, сужает подлокотники.

Голограмма чиновника одного из особых отделов Бюро лаконична. Сыну двадцать два, он завалил защиту диплома, но ему нужно «помнить», что защита прошла блестяще.

Ева по кусочкам собирает аудиторию: прожекторы, под ними немного душно, голос — молодой, авторитетный — говорит в микрофон. Пусть экзаменаторы смотрят с профессиональным восхищением, тем самым, которое трудно заработать и сложно подделать. Диплом пахнет типографской краской и пачкает пальцы. Когда корочка тяжело ложится в ладонь, в зале раздаются одиночные хлопки, они быстро превращаются в аплодисменты, а гдето слева сверкает первая вспышка.

Нейрохимия. Выброс адреналина — мандраж, как перед приговором. Резкий спад, прилив эндорфинов и неприкрытая гордость. Лёгкое фантомное послевкусие шампанского покалывает кончик языка.

— Это кто, если не секрет? — бесцеремонно вклинивается Тим.

— Младший Касс.

— А, тот, который

— Да, он.

— Жирный заказ.

— Жирный, — соглашается Ева.

Тим скрещивает руки на груди, продолжая смотреть на её экран.

— Два часа работы, и пацан до конца жизни уверен, что он гений. Ни травм, ни бессонницы.

Ева тянет ползунок дофамина чуть повыше.

— Тебе не кажется, мы иногда забираем что-то не то? Когда даём успех без усилий. — говорит она, продолжая тянуть график.

— Это не баг, Ева, а монетизация. — Тим смеётся. — Кому нужен опыт провала, если купить опыт успеха так легко?

Она не отвечает. Запускает финальную синхронизацию и откидывается на спинку.

Через час файл уходит на центральный сервер. Ева спускается в пищевой узел, берёт салат с руколой и креветками и лёгкий овощной суп, садится у окна.

С улицы доносится заливистый смех — в парке напротив играют дети. К ним подбегает собака, лижет руки, даёт потрепать себя по загривку. Дети смеются ещё громче.

— Смотришь на них? — Тим садится напротив.

— Просто отдыхаю.

— Хороший день.

— Обычный.

Они едят молча. Дети в парке продолжают смеяться.

***

После работы Ева заходит в спа. Система настаивает на этом дважды в неделю — «для тела и головы». Ева уже давно перестала понимать, сама она этого хочет или просто следует заведённому расписанию. Массаж, какоето водорослевое обёртывание, смолистый запах масел — всё это «подходит под её биоритмы».

— Сегодня у вас повышенная нагрузка? — слышит Ева у головы голос массажистки.

— Нет, просто профилактика.

— Значит, по стандарту.

Тёплый стол и сильные руки забирают остатки напряжения, глаза закрываются, голова пустеет так равномерно, что Ева сама не замечает, в какой момент в ней не остаётся ни одной мысли.

Когда она выходит на улицу, Город уже переключился на вечерний режим. Стены домов светятся мягким розовым — Еве хорошо, Город подыгрывает.

***

Дома принимается за ужин. Хотя с готовкой неплохо справляется Эмма, Еве иногда хочется сделать это самой. Утром ткнула в приложении на рыбу и успела забыть — Система, конечно, запомнила. Пакет уже в холодильнике, плита сама выключится, когда блюдо будет готово.

Смотрит фильм — старый, из детства. Героиня в красном плаще идёт по городу, падает снег, и звучит мелодия, которую Ева может напеть от начала до конца — и напевает иногда, не замечая. Фильм она знает наизусть. Всё равно смотрит. Ради единственного кадра: они стоят на бульваре, и герой произносит свою знаменитую фразу — перед тем, как исчезнуть в толпе. Каждый раз Ева знает, что сейчас будет, и каждый раз чего-то ждёт. Система давно выучила её вкусы. Фильм уже шёл, когда она вошла в комнату.

Перед сном Ева влезает с ногами в кресло, пьёт чай. За окном — ночь, дома тёмно-фиолетовые, тишина.

Когда Ева ложится в постель, стены темнеют, а воздух охлаждается на три градуса.

— Спокойной ночи, Ева.

— Спокойной ночи, Эмма.

Засыпая, Ева думает: «У меня самая лучшая жизнь. У всех она лучшая. Но моя — точно самая лучшая». Она в это верит.

Где-то между этой мыслью и полной темнотой мелькает незнакомый силуэт на фоне реки. Человек быстро оглядывается через плечо — и исчезает раньше, чем она успевает его как следует рассмотреть.

Глава 2. Ты меня видишь

Стены опять персиковые. С кухни тянет кофе. На голографическом таймлайне светится сеанс связи в одиннадцать двадцать.

— Ева, сегодня в восемнадцать тридцать в парке пятого сектора концерт, — сообщает Эмма. — Лика будет там. Подтвердить вашу встречу?

— Да, подтверди.

Тут даже думать не о чем. С Ликой они не разлей вода с первого класса — двадцать пять лет, если верить базам Системы. Лика флорист, вечно в цветочной пыльце, иногда привозит букеты, которыми Ева любуется дня три-четыре, пока они не начинают осыпаться. Ещё Лика принципиально не признаёт пищевые принтеры и в гости всегда является с результатами собственных экспериментов на кухне: то пироги притащит, то печенье, то что-то совершенно немыслимое из архаичных кулинарных баз.

Они видятся раз-два в неделю. Пьют вино, перемывают косточки коллегам, обсуждают косметические новинки, вспоминают какую-нибудь глупость из прошлого и смеются дольше, чем того требует сама история. Уютный ритм, без драм и провалов.

Ева допивает кофе. Думает: хорошо, что есть Лика.

***

На улице светофоры зелёные, прохожие вежливые, пахнет сиренью. Хотя сирень уже давно отцвела, Город до последнего делает вид, что на дворе май.

У сокомата на углу привычная картинка ломается настолько сильно, что Ева невольно замедляет шаг. Прямо на голом бордюре сидит человек. Люди так не делают. В Городе везде натыканы скамейки, кресла, подушки, мягкие зелёные газоны — Система панически боится, что кому-то вдруг станет неудобно. Сидеть на холодном камне — дикость. Почти непристойность.

Хочется прошмыгнуть мимо, но человек поднимает голову. Их взгляды встречаются.

Он некрасивый. В Городе все красивые: прилизанные, гармоничные, одинаково приятные на вид. А у этого загорелое лицо с острыми скулами, тёмные тени под глазами. Волосы длиннее, чем положено, падают на лоб. Щетина неухоженная, совершенно не похожая на стильную небритость из салона. Старая кожаная куртка и потёртые джинсы просто висят, ничуть не подстраиваясь под фигуру. Эксцентричный образ завершают тяжёлые ботинки с грубой подошвой.

Но глаза у него живые. В них Ева видит озорство, насмешку, что-то нарочито издевательское. Обычно люди смотрят вежливо, вскользь, а этот пялится на неё в упор, с любопытством и едва уловимой усмешкой в уголку рта. Давно пора отвернуться, однако Ева продолжает смотреть.

Усилием воли она опускает взгляд и быстро проходит мимо. Тут же одёргивает себя и выравнивает скорость: ускоряться или замедляться без причины не стоит. Сердце колотится. Ерунда, просто приезжий из другого локалитета, там свои странности. Главное — не оборачиваться.

***

Сегодня она собирает воспоминание для мужчины, который спасает кого-то из воды. Героический эпизод по запросу. Ева проваливается в нейроредактор, но никак не может удержаться от того, чтобы взглянуть в окно, на тот самый угол, хотя с двадцать шестого этажа всё равно ничего не видно.

— Ева, у тебя сегодня фоновые процессы скачут, — стучит пальцем по перегородке Тим.

— Всё нормально, просто

— Просто?

— Нет, ничего. Работаем.

Ледяная вода сводит судорогой пальцы на чужом запястье, тяжёлое тело утягивает бездна. Страх за утопающего и резкий выброс адреналина, рваный выдох на эндорфинах и дофаминовая волна самоуважения — откалиброванный эмоциональный пакет. Рутина.

***

Лику Ева видит сразу, как только входит в парк, — та подпрыгивает на месте и машет рукой. Лика стискивает её крепко, щекочет кудряшками щёку. Обнимая подругу, Ева вдыхает запах фрезий и ванили и на секунду чувствует себя спокойно, как в детстве.

— Держи, — в руки перекочёвывает тёплый бумажный кулёк. — С корицей, новый рецепт.

— Опять пищевые протоколы нарушаешь?

— Это не считово, — фыркает Лика. — Падаем?

Расположившись на мягкой траве — она пахнет мятой — слушают молодого певца. Голос приятный, но репертуар откровенно проходной.

— Как день?

— Нормально. У тебя?

— Заказ сегодня был такой сумасшедший! Женщина на дух не переносит розы. Мы собрали из пионов, так она чуть у стойки не разрыдалась.

— Красиво.

— Угу. Я сама еле сдержалась, чтобы не заплакать.

Лика срывает травинку, жуёт, задумчиво смотрит на Еву и несколько раз наклоняет голову то в одну сторону, то в другую.

— Чего ты такая прибитая? Клиент?

— Да нет Всё отлично.

— Будто я не вижу, что ты где-то не здесь. Ладно, не хочешь рассказывать, я не лезу. Но если что, ты знаешь.

Ева откусывает печенье, держит во рту. Вкус настоящий, домашний. В Городе можно заказать любой деликатес, и его доставят за минуты, но с Ликиной выпечкой из настоящих продуктов всё это и рядом не стояло.

Поднося бокал с вином ко рту, Ева делает вид, что увлечена исполнителем, но сама то и дело посматривает в сторону входа. Зачем? Она не знает.

***

После концерта подруги ещё раз обнимаются на прощание и расходятся в разные стороны. Ласковый свет фонарей приглаживает опустевшие улицы, но Еве почему-то кажется, что за спиной маячит чья-то тень. Она пару раз оглядывается — никого.

Подходя к своему дому, Ева настораживается. Он там. Прислонился к стене у подъезда и курит? Курить в Городе не запрещено, просто зачем травиться дымом, если фармакология предлагает безопасные замены на выбор?

Опустив глаза, Ева пытается проскользнуть мимо, но незнакомец заговаривает с ней:

— Ты меня видишь.

Никакого вопроса — жёсткая констатация факта.

— Что, простите? — Еве понимает, что надо остановиться и повернуться.

— Ты меня видишь. — Он небрежно стряхивает пепел на вылизанный тротуар. — Не так, как другие. Правда видишь.

Пока Ева стоит столбом, он слегка наклоняет голову, разглядывает внимательно лицо, явно наслаждаясь её реакцией. В глазах мелькает ирония.

— Думаешь, я поехавший.

— Я не

— Расслабься, все так думают.

Ева делает полшага назад. Он откровенно играет с ней, прощупывает границы.

— Кто вы такой?

— Рикс.

— Это имя?

— Это всё, что у меня есть.

— Странное.

— Раньше было другое, — Рикс пожимает плечами, — но тут ведь терпеть не могут сложные вещи, да? Проще стереть. Сама знаешь, каждый день такое делаешь.

Надо бежать. Таких людей не бывает. Но ноги прилипли к асфальту.

— Откуда вы

— Зрение хорошее. Да и память тоже, — ухмыляется он. — Из твоего стеклянного аквариума на двадцать каком-то этаже меня, конечно, не разглядеть, но ты сегодня очень старалась.

На пару секунд Ева забывает дышать.

— Зачем

— Выдыхай, не укушу. — Он впечатывает окурок прямо в стену — ужасный вандализм. — Есть предложение: если надоел весь этот пластик, приходи на старую набережную. Завтра в семь. Одна.

Оттолкнувшись от стены, он уходит.

Шаги неторопливые, и Ева никак не может перестать разглядывать его спину, затылок, плечи, по которым скользит свет фонарей. На углу он останавливается, неспешно достаёт новую сигарету и прикуривает. На миг огонёк выхватывает из темноты профиль. Выпустив дым в ночное небо, он наконец исчезает за поворотом.

Ева смотрит на пустой тротуар и пытается сообразить, сколько он там стоял. Минуту? Три? Достаточно, чтобы его поза и дым над головой намертво застряли в памяти.

***

Влетев в квартиру, Ева просит Эмму выключить свет и падает в кресло. Желудок стягивает тугим узлом, не до ужина.

— Эмма, что такое старая набережная?

Голосовой помощник выдерживает паузу, чуть дольше стандартной.

— Старая набережная — это необслуживаемая зона в секторе шесть. Там нет жилых домов, коммерческих объектов и социальной инфраструктуры. Не рекомендую посещать.

— Там кто-то живёт?

— Зона необитаема. Присутствие граждан не фиксируется.

— А если человек туда пойдёт?

— Система не рекомендует Ева, твой пульс

— Нормально, отбой.

Подойдя к окну, она вглядывается в темноту.

«Приходи на старую набережную». Идти туда — чистейшее безумие, никуда она завтра не пойдёт.

— Спокойной ночи, Ева, — мурлычет Эмма, когда та ложится в постель.

— Спокойной ночи. — Ева закрывает глаза.

Незачем рисковать. У неё есть престижная работа, подруга, безопасный Город и жизнь без острых углов. Мёртвые зоны и нахальные незнакомцы в этот список не входят.

Ева считает до ста. До двухсот. Сон не приходит. Перед глазами его ухмыляющееся лицо, а в рецепторы въелся терпкий запах табака. Выйдя на кухню за водой, Ева смотрит в окно — двор пуст.

— Эмма, который час?

— Два четырнадцать ночи, Ева. Твой сон нарушен. Запустить лёгкий седативный аэрозоль?

— Не нужно.

Снова ныряет под одеяло.

Рикс. Резкое, колючее имя, как треск сломанной ветки. Странное. «Ты меня видишь». «Проще стереть». «Сама такое делаешь».

Она ведь ни словом не обмолвилась о том, где работает. Ева резко садится на постели:

— Эмма Человек, который стоял у дома Система его зафиксировала?

— В зоне мониторинга не зарегистрировано посторонних граждан.

— Но он там был. Я с ним говорила.

— Возможно, житель соседнего локалитета. Логи о перемещениях транзитных граждан не сохраняются.

Ева падает обратно на подушку. Система его не видит. А он знает про неё всё. Откуда?

Уснуть удаётся только под утро. И впервые за долгие годы ей снится сон, который она не заказывала. Без внятного сюжета. Только режущий взгляд серо-зелёных глаз и улыбка. Несимметричная. Живая.

Глава 3. Старая набережная

Просыпается Ева совершенно разбитой, сжимает ладонями виски в попытке приглушить пульсирующую боль. Разлепляет веки и тут же зажмуривается от резанувшего по глазам света, тупая боль разливается от висков по затылку. Где-то глубоко под рёбрами ощутимо тянет, как от невидимого синяка.

Что-то было. Что-то важное. Запах табака и холодного ветра, внимательный пытливый взгляд. И голос: «Ты меня видишь». Сон или не сон?

С трудом она садится на постели, продолжая сжимать руками голову. Уловив её состояние, Эмма переходит на терапевтический тон. Обволакивающий голос вибрирует на низких частотах, громкость снижена до минимума, в паузах не тишина, а белый шум.

— Доброе утро, Ева. Твой сон был фрагментарным. Фиксировались эпизоды учащённого сердцебиения. Рекомендую дополнительный отдых.

— Не нужно.

— Ты уверена? Твоя продуктивность может упасть ниже базовых значений.

— Уверена.

В ванной Ева упирается в раковину и пытается сфокусироваться на отражении в зеркале. Пару секунд на неё смотрит смутно знакомое бледное лицо с лёгкими тенями в уголках глаз. Изображение тут же размывается, как от оседающего на стекле пара, — и вот уже перед ней её привычный облик: ровный цвет, правильные черты.

Пальцы тянутся к щеке. Кожа гладкая, упругая. Безупречная.

Был кто-то. Я помню глаза… и имя — Рикс. Или это просто сон?

Сжимая обеими руками кружку с горячим кофе, Ева смотрит на стену-экран, на бухту в тумане. Море там, под этим белым одеялом, лежит настолько тихо, что внезапно хочется проверить, дышит ли оно вообще.

— Эмма, что такое старая набережная?

— Ты уже задавала этот вопрос вчера, Ева. Это необслуживаемая зона в секторе шесть. Там нет жилых домов, коммерческих объектов и социальной инфраструктуры. Не рекомендую посещать.

Мысленно Ева кивает сама себе: она не пойдёт. Конечно, не пойдёт.

***

Двери лифта открываются секунда в секунду. На своё отражение в зеркале кабины Ева смотрит отстранённо, как на постороннюю женщину: аккуратный темно-синий костюм, юбка чуть прикрывает колено, собранные в гладкий узел на затылке волосы, бесстрастный взгляд.

На углу, где вчера сидел человек, сегодня пусто. Ну как пусто — белый гладкий сокомат на месте, светится, подмигивает светодиодами. Ева уже почти проходит мимо — и вдруг замечает на стене автомата чёрное пятно. Неровный круг, как отпечаток от потушенной сигареты.

Стены в Городе всегда чистые — дроны-уборщики круглосуточно следят за порядком и за секунды слизывают любой мусор. Но это пятно есть.

Ева медленно тянет руку и проводит по нему пальцем. Кожа чернеет. Пахнет гарью, табаком и… сыростью, которой здесь не может быть.

Уже отойдя на пару шагов, она оборачивается: маленький дрон отлетает от стены — белая поверхность снова идеальна. Ева вытирает пальцы салфеткой, но запах въелся в поры и не отпускает.

***

Бюро работает в штатном режиме: рассеянный свет, тихая музыка в глубине. Юми сосредоточенно крутит на панели заготовку воспоминания, вокруг неё всплывают слои запахов, звуков, цвета. Тим что-то жует и отстукивает пальцами по столу беззвучную мелодию.

— Привет! — Юми поднимает голову, улыбается. — Кофе на стойке. Ещё горячий.

— Спасибо, Юми.

Ева трёт виски и выводит на панель файл нового заказа: женщина хочет помнить, как каталась на лошади — тепло лошадиного крупа, ветер в лицо. Руки механически двигают ползунки, а глаза то и дело косятся в сторону окна. Хотя угол с сокоматом отсюда по-прежнему не виден, она чувствует, что сегодня там пусто.

Лопатки упираются в упругую спинку кресла, а глаза сами собой закрываются.

— Ева. — Скрип кресла и голос Тима совсем близко. — Ты чего опять подвисла?

— Всё нормально. — Ева даже не открывает глаз.

— Не похоже.

— Просто… не выспалась.

— Сходи к кэсу, — вмешивается Юми. — Пусть посмотрит показатели. Поможет.

— Позже. Спасибо.

«Так, лошадь», — Ева возвращается к проекту. Головная боль отступила на задний план. Срезать запахи конюшни, привязать стук копыт к вестибулярной дорожке. Очередное правильное воспоминание готово.

Сенсор «Отправить», взгляд снова в окно.

Где он?

Одёргивает себя. Какая разница где? Его нет. Не должно быть.

***

После работы Ева идёт домой рекомендованным маршрутом: через центр, через парк, по знакомым улицам. Идёт не торопясь и исподтишка разглядывает прохожих, их лица. Мужчины в костюмах, женщины в платьях — все улыбаются, все красивые, опрятные. Ни одного такого, как тот, вчерашний.

Останавливается у витрины, чтобы посмотреть на платье. В стекле — её лицо, но смотрит оно в другую сторону, будто отражение рассинхронизировалось с оригиналом. Ева моргает. Отражение моргает вместе с ней и смотрит прямо.

Нервы.

На развилке перед домом она тормозит.

Слева — её жилой блок, светлые фасады, тёплые окна. Там Эмма включит свет и накормит ужином.

Справа сгущается темнота. Там — старая набережная, о которой она узнала только вчера, и с тех пор не может выкинуть её из головы.

«Приходи на старую набережную. Завтра в семь». Он правда говорил это вслух?

На часах половина седьмого.

— Ерунда, — шепчет Ева. — Я не пойду.

Делает один шаг влево, второй, на третьем снова останавливается. Руки слегка дрожат. Пальцы холодные, хотя вокруг — комфортные двадцать три.

Дома тепло, безопасно и предсказуемо, всё по расписанию. В противоположной стороне — «нерекомендованная зона» и неизвестность. Ева трёт пальцы, чувствует запах, с которым не справилась салфетка.

— Не пойду, — говорит она.

— Не пойду, — повторяет уже громче. — Не пойду.

Стоит. Сердце разгоняется.

Если не пойду — никогда не узнаю.

Смотрит на дом, на светлые окна. Потом — в другую сторону. Наконец решительно шагает в темноту.

Идёт быстро, будто боится передумать. Мимо розовых домов, ухоженных парков, идеальных газонов, фонтанов, скамеек, подсвеченных аллей.

Потом Город меняется. Ева разглядывает дома: квадраты краски налезают друг на друга, под ними угадываются ещё какие‑то слои. Фасады напоминают ей палимпсесты, в которых Город так и не решился стереть прошлое до конца. Фонари мигают через один, а некоторые совсем не горят. По асфальту разбегаются трещины, через них то тут, то там проступают корни деревьев и зелёные ростки, будто жители забытой местности вылезли посмотреть на редкую в этих местах гостью. Под ногами хрустят то ли мелкие камешки, то ли битое стекло. Ева замедляет шаг, смотрит по сторонам. Здесь нет людей, нет датчиков.

На сетчатке глаз коротко вспыхивает красный алерт: «КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ СВЯЗИ. Соединение с сервером потеряно. Безопасность не гарантируется».

Тело содрогается. Дополненная реальность впервые за много лет гаснет, осыпается текселами. Исчезают индексы чистоты воздуха, стираются стрелки маршрутов. Никаких напоминаний, прогнозов, рекомендаций. Ева не сразу понимает, что случилось, просто вдруг осознаёт, что наступила полная тишина, а мир вокруг стал огромным и пугающе физическим. Тело ведёт в сторону — внезапная пустота дезориентирует сильнее, чем вспышка света. Ева замирает, инстинктивно вцепившись в голову.

В какой-то миг она понимает, что затаила дыхание, и делает глубокий судорожный вдох. Воздух с трудом проходит в лёгкие, холодит гортань. Ева моргает и идёт дальше. С каждым шагом внутреннее напряжение ослабевает, словно с неё сняли тугой корсет, к которому она привыкла настолько, что перестала замечать.

***

Старая набережная встречает её тишиной. Да и такой фактуры Ева не видела ещё ни разу. В Городе всё выровнено и вычищено до блеска. Здесь — раскрошенный бетон, клочьями торчит сухая трава. Она проводит рукой по ржавым перилам — металл шершавый, цепляет кожу.

На секунду ей кажется, что она слышит голос, женский. Плачет… Или смеётся? Ева резко поднимает голову, прислушивается: тишина. По привычке взгляд ищет подсказку «источник звука» в интерфейсе, но интерфейса нет. Ладонь снова ложится на перила. Ничего. Только металл холодит пальцы, они становятся влажными и пахнут железом.

У воды стоит старая скамейка — краска полностью облезла, дерево потемнело. Ева садится, чувствуя под собой неровные шероховатые доски. Автоматически выпрямляет спину, разглаживает юбку и кладёт руки на колени. Сидит, ждёт.

Вдалеке, за спиной, едва различимо гудит Город. Перед ней вода — серая, тяжёлая, лижет такие же серые камни. На поверхности медленно крутятся пластиковый пакет и кусок пенопласта… Пахнет тиной, ржавчиной и ещё чем-то горьким, для чего в базе запахов не находится правильного названия.

Холодно. Ева ёжится, плотнее запахивает полы куртки. Продолжает сидеть. Без своего интерфейса она понятия не имеет, сколько прошло времени. Десять минут? Полчаса? Никто не приходит.

Сон. Это был просто сон.

Ева сжимает край скамейки, собираясь подняться. Ноги не слушаются. Она остаётся, вглядывается в темноту, пока глаза не начинает резать от напряжения.

Услышав шорох сзади — не с той стороны, откуда она ждала, — резко оборачивается. Пусто. Ещё один шорох, совсем близко, заставляет её вздрогнуть, а сердце споткнуться и уйти в разгон.

Когда кто-то делает шаг у неё за спиной, Ева медленно поворачивает голову. И в этот момент фонарь у