Любовь капитана

Глава 1. И почему я не родилась немой?

Эмилия

Апрель в Бирмингеме — это такая штука: вроде бы весна, солнце пытается пробиться сквозь вечную облачность, а ветер все еще кусается, как обиженная собака. Но сегодня повезло. Настоящее тепло. Даже странно.

Я шла через школьный двор St. Aldwyn's Academy (Академия Святого Олдхельма — это средняя школа совместного обучения, обслуживающая районы Россмор, Паркстоун , Ньютаун, Уоллисдаун и Олдерни в городе Бирмингем, Англия.) и ловила лицом лучи. Старое викторианское здание из красного кирпича выглядело почти уютным, когда на него не лил дождь. Плющ на стенах распустил первые зеленые листья, газон перед входом постригли, и пахло травой, а не привычной сыростью.

Красота.

Жаль, что внутри меня ждала миссис Хадсон.

St. Aldwyn's — школа с традициями. Это значит, что здесь учатся дети тех, кто тут учился лет тридцать назад. Это значит, что у нас есть герб, девиз на латыни (Per ardua ad astra — «Через тернии к звёздам», мы все закатываем глаза, когда это слышим) и обязательная форма. Темно-синий пиджак, серая юбка или брюки, галстук в полоску. Выглядит прилично. Носить это каждый день — пытка, но кто бы спрашивал.

Наша школа славится двумя вещами: библиотекой, где есть книги аж с позапрошлого века, и регбийной командой. Если первое — моя территория, то второе... В общем, об этом я старалась не думать. До сегодняшнего утра.

Миссис Хадсон — завуч по воспитательной работе и куратор школьной газеты The Aldwyn Chronicle. Ей лет пятьдесят, она красит губы тёмно-вишнёвой помадой и носит строгие костюмы, которые ей идут. Говорят, в молодости она работала в настоящей журналистике, в какой-то лондонской газете, а потом вышла замуж и переехала в Бирмингем. Врет или нет — никто не знает, но истории она рассказывает интересные. Иногда.

Кабинет у неё пахнет кофе и старыми бумагами. На стенах — постеры с известными журналистами, на столе — идеальный порядок, если не считать горы проверенных сочинений в углу. Я сидела напротив нее, крутила в руках ручку и чувствовала, что сейчас случится что-то нехорошее.

— Эмилия, — начала она, отхлебнув из кружки с надписью «Best Teacher Ever» (она купила ее сама, это сто процентов), — у меня к тебе предложение.

Я машинально поправила очки. Дужка вечно сползает, когда я нервничаю. А я нервничаю всегда, когда взрослые говорят «предложение». Обычно это значит «сделай за меня отчёт» или «посиди с первоклашками вместо заболевшей нянечки».

— Весна, — она кивнула на окно. Там за стеклом реально было красиво: солнце, почки на деревьях, лужи высохли. — Время новых начинаний. Газета должна расцвести.

Я кивнула. Потому что что тут скажешь? Спорить с Хадсон — себе дороже. Она умеет так посмотреть поверх очков, что хочется провалиться сквозь землю прямо в школьный подвал, где у нас хранят старые маты с физры.

— Я хочу дать тебе серьезное задание. Серию статей.

О, серию — это круто. Может, про литературный клуб? Или про то, как библиотека закупила новые книжки и теперь там пахнет типографской краской, и это самый лучший запах на свете? Я даже улыбнуться успела.

— Ты будешь писать о нашей регбийной команде.

Улыбка застыла. Очки снова полезли вверх, я их поймала на полпути.

— Простите, что?

— Регби, Эмилия. Наши парни — будущие чемпионы, между прочим. Тренер говорит, в этом сезоне на них приедут смотреть скауты из ведущих университетов. Оксфорд, Кембридж, другие серьезные места. Это событие. А кто напишет лучше, чем ты? У тебя лёгкое перо.

Она сделала глоток кофе. Довольная собой.

А я смотрела на нее и пыталась понять — это розыгрыш? Скрытая камера? Я и спорт? Я и мокрое поле, где пятнадцать здоровых парней мажут друг друга грязью и зачем-то бегают с дурацким мячом овальной формы?

— Миссис Хадсон, я вообще не разбираюсь в регби. Совсем. Я не знаю правил. Я не знаю, чем схватка (элемент игры в регби, цель которого — возобновление игры после незначительного нарушения или остановки игры.) отличается от коридора (это средство возобновления игры после того, как мяч или игрок с мячом выходит в аут (пересекает боковую линию).). Я даже не знаю, зачем им этот мяч, если они всё равно пинают его ногами!

— Тем лучше! — она отставила кружку и подалась вперёд. — Свежий взгляд. Понимаешь, Эмилия, спортивная журналистика — это не только про счет и тактику. Это про людей. Про характер. Читателям надоели эти кричалки «наши парни лучшие». Они хотят знать, что происходит за кулисами. Каково это — быть капитаном в восемнадцать лет, когда на тебя смотрит вся школа? О чем молчат тренеры? Что чувствует парень, который только что проиграл финал?

Она говорила так увлеченно, что я на секунду даже забыла, что это она сейчас отправляет меня на пытку.

— Напиши честно. Изнутри. Как оно там на самом деле. — Она постучала пальцем по столу. — Это будет твой звёздный час. Если получится, отправим на молодежный конкурс журналистики. Представляешь?

Представляла. Я представляла, как стою на мокром поле с блокнотом, а вокруг бегают потные парни и орут. Как пытаюсь взять интервью у кого-то, кто только что получил мячом по голове. Как пишу статью, в которой ни черта не смыслю.

— Может, лучше про тётю Сью из столовой? — жалобно спросила я. — У неё такая тяжелая судьба. Она мужу супы варит и нам. Двойная нагрузка.

Миссис Хадсон даже не улыбнулась.

— Первое интервью с капитаном команды завтра после уроков. Я договорюсь с тренером Маккензи. И надень что-нибудь приличное, не этот твой растянутый свитер. Ты же не в библиотеку идёшь.

Я вздохнула. Свитер был мой любимый. Большой, серый, с протертыми локтями. В нем тепло и уютно. В нем можно закутаться и читать Диккенса, пока за окном льет дождь. Но, видимо, для разговора с капитаном регбийной команды он не подходит.

— Лео Хартли, — сказала миссис Хадсон таким тоном, будто это имя должно было всё объяснить. — Слышала о таком?

Ещё бы я не слышала. О нем слышали все. Капитан команды, красавчик, надежда школы, тот, ради кого девчонки толпами ходят на матчи и мёрзнут на трибунах даже в ноябре, когда ветер пронизывает до костей. В столовой он всегда сидит за отдельным столом с другими регбистами, они громко смеются и иногда кидаются салфетками. Обычное дело. Я всегда старалась сесть подальше.

Я пожала плечами.

— Ну, видела пару раз в коридоре.

— Отлично. Значит, не заскучаешь.

Она подмигнула. Я чуть не застонала в голос.

— Миссис Хадсон, а можно взять с собой диктофон? Чтобы ничего не упустить.

— Можно. Но блокнот тоже возьми. Техника имеет привычку ломаться в самый ответственный момент. Это я тебе как бывший журналист говорю.

Бывший журналист. Ага. Ну-ну.

Я встала, поправила юбку (форменную, ненавистную) и направилась к двери.

— Эмилия, — окликнула она. Я обернулась. — Это действительно хороший шанс. Не зарывай талант в землю. Или в книги. Ты умеешь видеть людей. Это редкость. Используй это.

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула и вышла.

Коридор встретил меня гулом голосов и запахом хлорки — уборщица мыла полы, как делала это каждый вторник после обеда. Запах школы и свободы одновременно. С одной стороны — перемены, разговоры, смех. С другой — эти вечно мокрые половики у входа, по которым скользят подошвы.

— Эми! Ты чего зеленая?

Лина вылетела откуда-то сбоку, как всегда, с яблоком в руке. Моя лучшая подруга питалась яблоками, потому что вечно сидела на диетах, хотя была худой, как эта швабра в руках у уборщицы. Темные волосы собраны в вечно растрепанный пучок, глаза горят любопытством. Лина не умеет проходить мимо новостей. Особенно если новости не ее.

— Меня заставили писать про регби, — выдохнула я, прислоняясь к стене.

Лина замерла с откушенным куском.

— Про регби? Тебя? — Она быстро прожевала. — Ты же говорила, что регби — это «скопище тестостерона и грязи». И еще что-то про «овальный мяч — это неправильно, круглые мячи лучше, потому что они логичнее».

— Я передумала. Теперь я считаю, что это «скопище тестостерона, грязи и моих испорченных выходных». И да, мячи у них дурацкие.

Лина хрустнула яблоком. Звук разнесся по коридору.

— Слушай, ну не все так плохо. Там же этот... Хартли. Лео. Ты видела его в шортах?

— Лина!

— Что? Я просто констатирую факт. У него ноги, как у греческого бога. Серьезно, Эми, я хожу на матчи только ради этого зрелища. Если тебе придется брать у него интервью, ты просто обязана это оценить. Хотя бы ради науки. Ради журналистики. Ради меня, в конце концов!

— Мне придется брать у него интервью, потому что миссис Хадсон спихнула на меня эту дурацкую тему. И я буду писать про тактику и подачи, а не про его ноги. — Я поправила очки. — Тем более, у всех нормальных людей ноги две. Что там особенного?

Лина посмотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Ты безнадежна. Ты просто слепая. Ладно, если не оценишь красоту, может, оценишь характер? Говорят, он хороший парень. Не зазнается. Помогает младшим. Один раз видела, как он нес рюкзак какому-то первогодке, который ногу подвернул.

— А, так он еще и святой? — буркнула я. — Прекрасно. Идеальный капитан с ногами греческого бога. Мне будет с ним еще противнее разговаривать.

— Это почему?

— Потому что такие люди неинтересны. Сплошной глянец. Улыбочка, успех, все любят. Скука смертная.

Лина доела яблоко и ловко, как баскетболист (хотя спорт она не любила еще больше моего), забросила огрызок в урну.

— Ну, проверишь свою теорию. Завтра же. Кстати, во сколько?

— После уроков.

— Я приду поглазеть. Можно?

— Лина!

— Ладно-ладно, не буду мешать. Просто пройду мимо. Случайно. Сделаю вид, что мне срочно нужно в ту часть школы, где тренируются регбисты.

Я закатила глаза. Бесполезно.

— Иди ты на литературу, — вздохнула я.

— Ах да, Шекспир! — Лина схватилась за сердце. — Наш бедный Йорик! Бегу!

Она умчалась по коридору, чуть не сбив с ног семиклассника с горой учебников. Я осталась одна.

В открытое окно дул тёплый ветер. С улицы доносились крики — там как раз тренировалась младшая команда. Слышно было, как тренер орет: «Faster! Tougher! Where are you going, idiot?!» Голос у него был зычный, на весь район.

Я поежилась. Спорт — это всегда больно и громко. А я люблю тишину и страницы, которые пахнут типографской краской. Люблю сидеть в библиотеке, в самом дальнем углу, где пахнет старыми книгами и пылью, и читать что-нибудь про викторианскую Англию, где леди пили чай и не бегали по полям, рискуя получить мячом по голове.

Но, видимо, вселенная решила иначе.

Я поправила очки и пошла в библиотеку. Хоть час тишины, пока меня не заставили нырять в этот безумный мир, где все бегают и кричат.

Библиотека St. Aldwyn's — моё убежище. Она находится в старом крыле, там, где потолки выше, окна уже, а батареи зимой еле греют. Зато книги. Много книг. Целые стеллажи от пола до потолка. Миссис Кларк, библиотекарша, знает меня по имени и всегда оставляет новые поступления, если я не успела забежать.

Сегодня она кивнула мне из-за стола и продолжила наклеивать ярлычки на корешки. Я махнула рукой и нырнула в свой угол. Там стоял старый диван, продавленный посередине, и торшер с зеленым абажуром. Как в старых фильмах.

Я села, достала телефон и зачем-то загуглила «Лео Хартли регби».

Вылезла куча ссылок. Страница школы, несколько фото с матчей в местной газете, интервью после победы в прошлом сезоне. Я пролистала пару статей. Везде одно и то же: «талантливый игрок», «лидер», «пример для младших». На фото он улыбался с мячом под мышкой, такой... ну, нормальный. Светлые волосы, голубые глаза, широкая улыбка.

Слишком идеальный.

Я закрыла браузер и уставилась в окно. Там солнце клонилось к закату, тени от деревьев удлинялись. Где-то вдалеке всё ещё орал тренер.

Глава 2. Запомни этот день, Эми

Эмилия

Ночью мне приснилось регби.

Огромное поле, я стою посередине в своём растянутом свитере и с блокнотом, а вокруг носятся парни в форме и кричат. Только вместо мяча у них мои очки. Они перебрасывают их друг другу, а я бегаю и пытаюсь поймать, но не могу, потому что без очков вообще ничего не вижу.

— Эмилия, лови! — орет Лео Хартли, и мои очки летят прямо в грязь.

Я проснулась в три часа ночи с бешено колотящимся сердцем.

— Господи, — выдохнула я в потолок. — Это просто сон. Просто дурацкий сон.

За окном было темно. Где-то за стеной соседи включили воду — видимо, кому-то тоже не спалось. Я полежала пару минут, глядя в потолок, а потом поняла, что уснуть уже не получится.

Мысли роились в голове, как регбисты на поле.

Интервью. Завтра. То есть уже сегодня.

Я села на кровати и включила лампу. Часы показывали 3:14. Лучшее время для паники.

— Ладно, — сказала я самой себе. — Ты сто раз брала интервью. Учителя, ученики, тетя Сью из столовой. Чем регбист хуже?

Тем, что я понятия не имею, о чем с ним говорить, ответил внутренний голос.

Я полезла в телефон. За несколько часов до этого, лежа в кровати, я уже успела нагуглить кучу информации о регби. Правила, позиции, знаменитые игроки. Я даже нашла статью «Регби для чайников» и добросовестно ее проштудировала. Теперь я знала, что такое схватка, рак (фаза игры регби, когда один или несколько игроков от каждой команды, стоя на ногах и находясь в физическом контакте, группируются вокруг мяча, находящегося на земле между ними.) , мол (это построение в игре, с помощью которого команда может сохранить мяч и пройти вперед, преодолевая силовое противостояние другой команды.) и коридор. Что овальный мяч так сделан, чтобы его удобнее было нести. Что в Англии регби — это вообще-то национальный спорт и все такое.

Знания в голове не задерживались. Они болтались где-то на поверхности и норовили выпасть обратно.

Я открыла блокнот, который специально приготовила с вечера, и начала записывать вопросы.

«Как давно вы играете в регби?»

«Почему выбрали именно этот спорт?»

«Как совмещаете учебу и тренировки?»

«Что самое сложное в роли капитана?»

«Какие у команды цели на этот сезон?»

Скука смертная. Под такими вопросами заснет даже самый разговорчивый человек. Я зачеркнула половину и попробовала снова.

«Помните свой первый матч? Что чувствовали?»

«Бывало ли желание всё бросить?»

«Что говорят родители насчёт вашего увлечения?»

Про родителей — это хорошо. Все любят говорить про родителей. Или не любят, но тогда это ещё интереснее.

Я добавила ещё пару вопросов про командный дух, про дружбу, про то, как они празднуют победы. К четырем утра список разросся до двух страниц мелким почерком.

В голове гудело. За окном начало светать.

— Отлично, — сказала я, закрывая блокнот. — Теперь главное — не уснуть и не опоздать.

Я выключила лампу, зарылась лицом в подушку и провалилась в сон без сновидений.

— Эмилия! Завтрак!

Голос мамы ворвался в комнату вместе с запахом яичницы. Я приоткрыла один глаз. Часы показывали 7:15.

— Боже, — простонала я и села на кровати.

Голова была чугунной. Во рту будто кошки переночевали. Я посмотрела на блокнот, который валялся на полу, и вспомнила все.

Интервью.

Я сползла с кровати и поплелась в ванную. В зеркале на меня смотрела бледная девица с кругами под глазами и торчащими в разные стороны волосами. Очки сидели криво.

— Ты справишься, — сказала я отражению. — Это просто разговор. Просто разговор с парнем, который бегает за овальным мячом.

Отражение скептически приподняло бровь.

Наш дом находится в двадцати минутах ходьбы от школы. Район тихий, спальный, с одинаковыми домиками из красного кирпича и аккуратными палисадниками. Утром здесь пахнет травой и выхлопными газами — соседи разъезжаются по работам.

Я шла и прокручивала в голове вопросы. Первый, второй, третий. Что делать, если он ответит односложно? Что делать, если он вообще не захочет разговаривать? Что делать, если...

— Эми!

Я подпрыгнула от неожиданности. Лина догнала меня на велосипеде, лихо затормозив прямо перед носом.

— Ты чего такая замороженная? — спросила она, спрыгивая на землю. — Ночью не спала?

— Спала, — соврала я. — Нормально спала.

Лина прищурилась.

— Врешь. У тебя синяки под глазами, как после боксерского матча. Так переживаешь из-за интервью?

— Я не переживаю. Я просто готовилась.

— Готовилась? — Лина хмыкнула и покатила велосипед рядом. — Эми, это не экзамен. Это просто разговор с симпатичным парнем. Расслабься.

— Он не симпатичный. То есть симпатичный, но дело не в этом. Дело в том, что я ничего не понимаю в регби. А он там капитан. Он будет говорить про схватки и коридоры, а я буду сидеть и хлопать глазами.

— Во-первых, хлопать глазами — это мило. Во-вторых, можешь просто смотреть на его ноги и делать вид, что внимательно слушаешь. Я так на уроках математики делаю, когда мистер Браун объясняет теоремы.

— Лина!

— Что? Я практичный человек.

Мы дошли до школьных ворот. St. Aldwyn's Academy возвышалась над улицей своим краснокирпичным величием. Флаг развевался на ветру, газон сиял свежестью, парочка первогодок носилась по двору с рюкзаками наперевес.

Обычное утро.

— Слушай, — сказала Лина, пристегивая велосипед к стойке, — а ты хоть представляешь, где в этот раз будет это интервью?

— Наверное, в спортзале. Или на поле.

— Круто. — Лина мечтательно закатила глаза. — Поле, форма, пот... Драма!

— Ты невыносима.

— Я поддержка. Запомни этот день, Эми. Сегодня ты войдешь в мир сильных и мужественных. — Она театрально взмахнула рукой. — А я буду рядом. Морально.

— Ты будешь подглядывать из-за угла.

— И это тоже.

Утро тянулось бесконечно.

Первый урок — английский. Мы проходили «Грозовой перевал», и миссис О'Брайен что-то увлеченно рассказывала про страсти и ураганы, а я смотрела в окно и думала о своём.

Второй урок — история. Тут хотя бы было интересно, мистер Палмер травил байки про Генриха Восьмого и его жен. Я даже записала пару фактов в тетрадь. На всякий случай.

Третий — математика. Вот тут я окончательно поплыла. Мистер Браун рисовал на доске графики, а перед глазами у меня стоял Лео Хартли. Не потому что он мне нравился, а потому что я тупо волновалась. Очень. До тошноты.

— Эмилия, — вдруг сказал Браун, — можете объяснить классу, почему функция возрастает на этом промежутке?

Я подскочила, как ужаленная.

— Э-э-э... потому что... производная положительная?

Браун посмотрел на меня поверх очков (у него они тоже вечно сползали, мы были родственными душами).

— Верно. А теперь уберите мечтательное выражение лица и слушайте дальше.

Лина хихикнула за соседней партой. Я покраснела.

На большой перемене я не пошла в столовую. Аппетита не было. Я сидела в библиотеке, листала блокнот и пыталась успокоиться.

— Эмилия, деточка, ты зеленая, — миссис Кларк поставила передо мной чашку чая. — Выпей. И съешь булочку.

— Спасибо.

Булочка оказалась с корицей. Я откусила маленький кусочек, и вдруг стало чуть легче. Еда — это жизнь. Даже когда внутри все дрожит.

— Берешь интервью? — спросила миссис Кларк, кивая на блокнот. — Слышала, тебя Хадсон к регбистам приставила.

— И вы уже в курсе…

— Библиотекари все знают, — она подмигнула. — Держись там. Парни они шумные, но добрые. Особенно этот их капитан. Хороший мальчик.

— Все говорят, что он хороший.

— А ты не веришь?

— Не знаю. Пока не увижу сама.

Миссис Кларк улыбнулась и ушла к своим книгам. А я допила чай и подумала: почему все вокруг такие уверенные, а я нет?

После обеда началось самое страшное.

Я заглянула в туалет и долго смотрела на себя в зеркало. Волосы, кажется, можно было не трогать — все равно торчат. Очки на месте. Форма в порядке. Я даже надела нормальную кофту, как просила Хадсон. Серая, простая, без дырок.

Вроде человек.

Вроде готова.

Вроде нет.

В раздевалку регбистов меня провожала Лина.

— Дальше я не пойду, — сказала она, останавливаясь у поворота. — Там табличка «посторонним вход воспрещён». Не хочу, чтобы меня выгнали до того, как я увижу шоу.

— Какое шоу?

— Твое интервью, глупая. Давай, Эми. Ты справишься. Помни: ноги. Если что — смотри на ноги. Это отвлекает.

— Ты ужасный человек.

— Я лучший человек. Иди уже.

Я пошла.

Коридор, ведущий к раздевалкам, пах потом, травой и ещё чем-то мужским, незнакомым. Где-то вдалеке гудели голоса, слышался смех. Я сжимала блокнот так, что он вот-вот должен был рассыпаться.

Возле двери с табличкой «Home Team» я остановилась.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты сможешь, — прошептала я. — Просто открой дверь. Просто войди.

Я постучала.

— Войдите! — крикнул кто-то.

Я вошла.

И чуть не вышла обратно.

Внутри было человек десять. Парни в разной степени раздетости — кто-то уже в форме, кто-то только в шортах, кто-то сидел на скамейке и мотал бинты на запястья. Пахло потом, мазью для мышц и ещё чем-то резким. Они все разом повернулись и уставились на меня.

Тишина.

Я поправила очки.

— Э-э-э... здравствуйте. Я из школьной газеты. Мне нужен Лео Хартли.

Где-то в углу кто-то присвистнул.

— Лео, к тебе пришли!

— Да тихо вы, — раздался голос из глубины раздевалки.

Парни расступились, и я увидела его.

Лео Хартли сидел на скамейке, завязывая бутсы. Светлые волосы влажные после душа, на плече полотенце. Он поднял голову, и я встретилась с ним взглядом.

Глаза у него были голубые. Очень голубые. И смотрели они устало.

— Привет, — сказал он. — Ты из газеты?

— Да. Эмилия Брукс. Мы договаривались с вашим тренером.

— Ага. — Он кивнул и посмотрел на парней. — Может, вы дадите нам пять минут?

Те заулыбались, зашушукались, но начали выходить. Кто-то хлопнул Лео по плечу, кто-то бросил на меня любопытный взгляд. Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

— Садись, — Лео показал на скамейку напротив. — Только тут немного бардак.

— Ничего, — сказала я и села.

Блокнот я положила на колени. Диктофон в телефоне включила. Все как учила Хадсон.

— Ну, — он откинулся назад и скрестил руки на груди, — спрашивай.

Я открыла рот, чтобы задать первый вопрос, и вдруг поняла, что все мои заготовки вылетели из головы. Абсолютно. Как будто их никогда и не было.

— Э-э-э... как давно ты играешь в регби?

— Лет с семи, — ответил он. — Папа привел.

— А, понятно. — Я записала. — И тебе нравится?

— Нравится.

Пауза. Он смотрел на меня, я смотрела в блокнот.

— А почему именно регби? — спросила я, лихорадочно вспоминая остальные вопросы.

— Ну, папа играл. Я с детства на стадионе. Наверное, другого и не представлял.

— То есть это был не твой выбор?

Он чуть приподнял бровь.

— А ты всегда сама выбираешь, что делать?

Я замерла.

— Ну... да. Наверное.

— Повезло.

В его голосе не было злости. Просто усталость. Или равнодушие. Я не могла понять.

Я задала еще несколько вопросов. Про тренировки, про команду, про цели на сезон. Он отвечал коротко, односложно, будто отбывал повинность. Смотрел куда-то мимо меня, на стену, где висело расписание.

Ни улыбки. Ни живого интереса. Ничего.

Во мне начало закипать раздражение.

— Слушай, — не выдержала я, — я понимаю, что ты устал. Но это интервью для школьной газеты. Твои одноклассники хотят узнать про тебя что-то, кроме счета матчей. Может, попробуешь говорить чуть подробнее?

Он моргнул.

— Прости. — Он потер шею. — Просто день тяжелый. Что ты хочешь услышать?

— Не знаю. Что-то человеческое. — Я поправила очки. — Вот ты говоришь, что играешь с семи лет. У тебя было желание бросить когда-нибудь?

— Было.

— И?

— И что? Не бросил же.

— Почему?

Он замолчал. Посмотрел на меня. Впервые за все время — прямо в глаза.

— Потому что нельзя.

— Кому нельзя?

— Себе.

Я ждала продолжения, но его не было. Он просто смотрел и молчал. И в этом молчании было столько всего, что мне вдруг стало не по себе.

Я хотела спросить еще, но дверь распахнулась.

— Лео, тренер зовет! — крикнул кто-то.

Лео встал.

— Извини, — сказал он. — Надо идти. Спасибо за интервью.

— Но я не все спросила...

— Прости. В другой раз.

Он подхватил сумку и вышел, даже не обернувшись.

Я осталась сидеть на скамейке с блокнотом в руках.

Внутри всё кипело.

Я готовилась полночи. Полночи! Записывала вопросы, читала про регби, не спала, переживала. А он даже не соизволил нормально поговорить. Сидел, смотрел сквозь меня, отвечал односложно, как будто я надоедливая муха.

И в то же время…

В то же время в его взгляде, когда он сказал «нельзя себе», было что-то такое... Настоящее. Живое. То, чего нет в этих дурацких статьях про «идеального капитана».

Я выдохнула и захлопнула блокнот.

— Отлично, Эмилия, — сказала я вслух. — Просто отлично.

В раздевалку заглянул какой-то парень из команды, увидел меня и ухмыльнулся.

— Эй, журналистка, ты как? Не убили?

— Нет, — буркнула я. — Я в порядке.

— Лео он такой. Немногословный. Ты не обижайся.

— Я не обижаюсь.

Вру. Обижалась. Ещё как.

Я вышла в коридор и чуть не столкнулась с Линой, которая делала вид, что просто проходила мимо.

— Ну как? — зашептала она. — Рассказывай! Он говорил? Ты видела его вблизи? Какие у него ресницы? Длинные?

— Лина, отстань.

— Ого. — Она присмотрелась ко мне. — Ты злая. Что случилось?

— Ничего. Просто он... — я замялась, подбирая слово, — ...никакой. Сидел, смотрел в стену, отвечал «да», «нет», «не знаю». Я полночи готовилась, а он даже не пытался.

— Вот козел, — искренне сказала Лина. — А с виду такой красавчик.

— При чём тут красавчик? — Я поправила очки. — Просто... не знаю. Я думала, будет интересно. А он как робот.

Мы пошли по коридору. Где-то вдалеке снова орал тренер. Весеннее солнце светило в окна, но на душе было пасмурно.

— Статья у тебя будет? — спросила Лина.

— Будет. Придется выжимать из этих крошек что-то приличное.

— Слушай, — Лина вдруг остановилась, — а может, он просто стесняется? Или устал? Или у него проблемы?

— Какие проблемы у звезды школы?

— Не знаю. Все мы люди.

Я задумалась. Вспомнила его взгляд, когда он сказал «нельзя себе». Может, Лина права. Может, за этой идеальной картинкой что-то есть.

Но обида всё равно никуда не делась.

— Ладно, — сказала я. — В другой раз. Я его ещё достану.

— О, — Лина улыбнулась, — моя Эми в боевом настроении. Это я люблю.

— Я не в боевом. Я просто хочу сделать свою работу нормально.

— Конечно-конечно.

Она подмигнула, и мы пошли на последний урок.

Последний урок тянулся бесконечно.

Химия. Миссис Патель что-то рассказывала про валентности, а я смотрела в окно и прокручивала в голове разговор с Лео. Вернее, то, что можно было назвать разговором. Короткие ответы. Пустой взгляд. И этот момент, когда он сказал «нельзя себе» — так, будто выдал государственную тайну.

В блокноте было исписано всего полстраницы. Полстраницы убористым почерком, но по сути — ничего. «Играет с семи», «папа привел», «нравится», «цель — выиграть чемпионат графства». Сухие факты, которые можно найти в любом профиле на школьном сайте.

Я зачеркнула какой-то химический символ в тетради и чуть не порвала лист.

— Эмилия, — строго сказала миссис Патель, — с валентностями всё в порядке?

— Да, миссис Патель, — соврала я.

Лина хихикнула за спиной. Я мысленно пообещала её убить.

Когда прозвенел звонок, я собрала вещи быстрее, чем обычно.

— Ты куда? — удивилась Лина. — Обычно ты в библиотеку, а сегодня как на пожар.

— К Хадсон.

— О-о-о, — Лина понимающе кивнула. — Сдавать отчёт?

— Сдавать. И просить новое интервью.

— Думаешь, отпустит?

— Не знаю. Но с тем, что у меня есть, можно написать только заметку на полполосы. А она хотела серию статей.

— Держись, — Лина хлопнула меня по плечу. — Если что, я рядом. Морально.

— Ты всегда рядом морально.

— Это мой талант.

Кабинет миссис Хадсон находился в конце коридора, рядом с актовым залом. Я постучала.

— Войдите!

Она сидела за столом и проверяла какие-то бумаги. Темно-вишневая помада сегодня была особенно яркой. На столе дымилась кружка с чаем — кажется, она вообще не вылезала из этого кабинета.

— Эмилия, — она подняла голову и улыбнулась. — Как прошло интервью?

Я подошла к столу и положила перед ней блокнот.

— Вот.

Она взяла блокнот, надела очки и пробежала глазами записи. Чем дольше она читала, тем выше поднимались её брови.

— Это все? — спросила она, откладывая блокнот.

— Все, — кивнула я. — Он был не очень разговорчив.

— Не очень разговорчив, — повторила она. — Эмилия, это не интервью. Это анкета для первого класса. «Как тебя зовут? Что ты любишь?» Где детали? Где эмоции? Где жизнь?

— Я пыталась, но он...

— Я знаю Лео Хартли, — перебила она. — Он не робот. Он живой человек. Ему восемнадцать лет, он капитан команды, на него давят тренеры, родители, школа. Твоя задача — не записать его ответы. Твоя задача — найти его.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она подняла руку.

— Я не ругаю тебя, Эмилия. Я говорю о том, что ты упустила. Ты задавала личные вопросы — это хорошо. Но этого мало. Спорт — это не только «почему ты играешь». Это боль. Это кровь. Это страх проиграть.

Она встала и подошла к окну.

— Знаешь, что самое интересное в спортивной журналистике? Не победы. Не голы. А то, что остаётся за кадром. Травмы, которые парни скрывают от тренеров, чтобы не сесть на скамейку. Бессонные ночи перед важным матчем. Давление родителей, которые видят в детях только медали.

Она обернулась и посмотрела на меня в упор.

— Ты спросила его про травмы?

Я замерла.

— Нет.

— А про допинг?

— Что? — я чуть не поперхнулась. — Допинг? В школьной команде?

Миссис Хадсон вздохнула так тяжело, будто я спросила, бывает ли вода мокрой.

— Эмилия! — Она вернулась за стол и подалась вперёд. — Вы должны дать понять читателям, что честный спорт превыше всего! Да, это школьная команда. Да, им по семнадцать-восемнадцать. Но давление такое, что взрослые дядьки ломаются. А они — дети. Им хочется быть лучшими. Им хочется понравиться скаутам. Им хочется, чтобы папа наконец сказал «молодец», а не «мог бы и лучше».

Она постучала пальцем по столу.

— Допинг — это не только про запрещенные вещества. Это про готовность на все ради результата. Ты должна спросить его об этом. Не в лоб, конечно. Но аккуратно вывести разговор. Что для него важнее: победа любой ценой или честная игра? Где его личная граница?

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Я думала, что подготовилась. Читала про правила, про историю регби, про знаменитых игроков. А она говорила про то, о чем я даже не задумывалась.

— И травмы, — продолжала Хадсон. — Ты знаешь, сколько игроков заканчивают карьеру из-за травм, полученных в юности? Они ломают колени, спины, головы. А потом в сорок лет не могут подняться по лестнице. Это тоже часть спорта. Самая некрасивая. И самая важная.

Она откинулась на спинку кресла.

— Ты должна написать не про Лео Хартли — звезду регби. Ты должна написать про человека, который каждый день выходит на поле и рискует собой. Потому что любит эту игру. Или потому что боится разочаровать отца. Или потому что не знает, кто он без регби.

Тишина в кабинете стала тягучей, как тот кофе, который она пила с утра.

Я сглотнула.

— Я... я попробую еще раз.

— Попробуй. — Она протянула мне блокнот. — Но теперь готовься иначе. Не вопросы — а разговор. Не интервью — а диалог. Ты умная девочка, Эмилия. Ты умеешь слушать. Просто включи это умение.

Я взяла блокнот.

— А если он снова будет молчать?

— Значит, не хочет говорить. — Хадсон пожала плечами. — Тогда ищи другой подход. Найди то, что его зацепит. То, о чем он захочет рассказать. Каждый человек хочет быть услышанным. Даже те, кто делает вид, что им всё равно.

Я кивнула и направилась к двери.

— Эмилия, — окликнула она. Я обернулась. — И надень завтра что-нибудь другое. Эта серая кофта нагоняет тоску.

Я невольно улыбнулась.

— Хорошо, миссис Хадсон.

В коридоре меня ждала Лина. Она сидела на подоконнике и листала телефон.

— Ну как? — спросила она, спрыгивая вниз. — Убила? Съела? Выгнала?

— Отправила переделывать.

— О-о-о. — Лина присвистнула. — Жестко. И что теперь?

— Теперь я должна спросить его про травмы и допинг.

— Допинг? — Лина округлила глаза. — Ты серьёзно?

— Именно так я и сказала. — Я поправила очки. — Но Хадсон считает, что спорт — это не только победы.

— Хадсон вообще странная. Помнишь, она заставила прошлогодний выпуск писать про веганство в столовой? Тетя Сью тогда чуть не уволилась.

— Помню. — Я вздохнула. — Ладно, пойду думать.

— В библиотеку?

— В библиотеку.

— Я с тобой. Мне всё равно делать нечего.

Мы пошли по пустому коридору. За окнами смеркалось, фонари уже зажглись, и в их свете школьный двор казался почти красивым.

— Слушай, — вдруг сказала Лина, — а может, он и правда не просто так молчал?

— Кто?

— Лео. Может, у него реально проблемы.

Я задумалась.

— Не знаю. Но это не мое дело. Мое дело — написать статью.

— А если это и есть статья? — Лина остановилась и посмотрела на меня. — Если его молчание — это и есть ответ?

— Ты сейчас как Хадсон заговорила.

— Я умная. Просто скрываю это за дурацкими шутками.

Я фыркнула.

— Пошли уже, умница. Книги ждут.

В библиотеке было тихо и пахло бумагой. Миссис Кларк махнула нам рукой и продолжила заполнять формуляры. Я села на свой диван, достала блокнот и уставилась в пустую страницу.

Травмы. Допинг. Давление отца. Страх быть недостаточным.

Как об этом спрашивать человека, который даже на простые вопросы отвечает односложно?

Я закрыла глаза и попыталась представить себя на его месте.

Восемнадцать лет. Ты капитан команды. На тебя смотрит вся школа. Отец — легенда регби, его имя до сих пор помнят. Ты должен быть лучшим. Всегда. Каждый матч. Каждую тренировку. А если проиграешь? Если не потянешь? Если травма?

Я открыла глаза.

— Лина, — сказала я, — как думаешь, о чем он молчит?

Лина оторвалась от телефона.

— О чем молчат все идеальные парни? О том, что они не идеальные.

— Это ты сейчас откуда взяла?

— Из жизни. — Она пожала плечами. — У меня брат старший в футбол играл. Тоже был звездой, пока колено не порвал. А потом — все. Никто не звонит, никто не пишет. Друзья-спортсмены испарились. Девушка ушла. Он полгода из дома не выходил.

Я смотрела на неё и понимала, что знаю Лину сто лет, а про брата слышу впервые.

— И как он сейчас?

— Нормально. Работает в магазине спорттоваров. Говорит, что так даже лучше. Спокойнее.

— А про футбол вспоминает?

— Не любит говорить. Глаза прячет.

Я кивнула и записала в блокнот: «Глаза прячет».

Кажется, я начинала понимать, о чем говорила Хадсон.

Домой я шла уже в темноте. Весенний вечер пах сыростью и первой зеленью. Где-то лаяли собаки, соседский мальчишка гонял мяч во дворе.

Я думала о Лео.

О его усталых глазах. О том, как он смотрел в стену, когда отвечал. О фразе «нельзя себе».

И вдруг я поняла, что совсем на него не злюсь.

Ну, почти совсем.

Он, конечно, мог бы быть повежливее. Но если Лина права, если за этой идеальной картинкой правда что-то есть... тогда его молчание — это не хамство. Это защита.

Вопрос только в том, как эту защиту пробить.

Я достала телефон и написала Лине:

Эмилия: Как думаешь, если я завтра приду на тренировку, это будет слишком навязчиво?

Она ответила через минуту:

Лина: Это будет гениально. Я с тобой. Заодно посмотрим на ноги.

Я закатила глаза и убрала телефон.

Глава 3. Все смотрят. Всегда

Лео

Будильник заорал в шесть утра.

Я не спал. Я вообще почти не спал последние недели. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове одно и то же: схватки, коридоры, защиты, пасы. Тренер Маккензи вчера сказал, что скауты приедут через месяц. Не через полгода, не через сезон. Через месяц.

— Ты должен быть в форме, Хартли, — сказал он, глядя мне в глаза. — Лучшей форме в своей жизни. От этого зависит твое будущее.

Мое будущее.

Я нащупал телефон, выключил будильник и сел на кровати. Комната была обычной: письменный стол, заваленный учебниками, плакат с Джонни Уилкинсоном ((полное имя — Джонатан Питер Уилкинсон) — английский регбист, выступавший за сборную Англии, а также за английский клуб «Ньюкасл Фэлконс» и французский клуб «Тулон». Считается одним из самых выдающихся регбистов в истории английского регби.) на стене, форма висит на стуле. Все как всегда.

Кроме головы. В голове гудело.

Я потер лицо и встал. Ноги гудели после вчерашней тренировки — тренер загнал нас так, что некоторые выползали с поля на четвереньках. Колено побаливало. Старая травма, еще с прошлого сезона. Ничего серьезного, просто напоминание.

Внизу уже гремела посуда. Мама готовила завтрак.

Я натянул футболку, сунул ноги в тапки и поплелся вниз.

— Доброе утро, чемпион! — Мама улыбнулась и поставила передо мной тарелку с яичницей и беконом. — Поешь как следует, у тебя тяжелый день.

Я кивнул и взял вилку.

Отец сидел за столом с газетой. Даже не поднял головы. Он всегда читал газету по утрам, спортивную секцию. Иногда комментировал вслух: «Вот этот игрок — бездарность», «На его месте я бы...» Я слушал и молчал.

Сегодня он отложил газету и посмотрел на меня поверх очков для чтения.

— Слышал, скауты приедут через месяц.

— Да, пап.

— Готов?

— Готовлюсь.

— Мало готовиться. Надо быть готовым. — Он отхлебнул чай. — Это твой шанс. Если провалишь, второго может не быть.

Я продолжал жевать. Яичница вдруг стала безвкусной.

— Он не провалит, — мягко сказала мама, садясь рядом. — Лео у нас молодец.

— Молодцов мало, — отец снова уткнулся в газету. — Надо быть лучшим.

Я доел, встал и пошел чистить зубы. В ванной посмотрел на себя в зеркало. Синяки под глазами, как у боксера после боя. Волосы торчат.

— Лучшим, — прошептал я своему отражению. — Легко сказать.

Дорога в школу была обычной. Те же улицы, те же соседи с собаками, та же остановка, где вечно толпятся первоклашки. Я шел быстро, наушники в ушах, музыка погромче, чтобы не думать.

Но мысли все равно лезли.

Вчера приходила эта девчонка из газеты. Эмилия. В очках, с блокнотом, с таким серьезным лицом, будто она репортер из Би-би-си («Би-би-си» (British Broadcasting Corporation, BBC) — британская статутная корпорация, занимающаяся теле- и радиовещанием.), а не школьная журналистка. Сидела, задавала вопросы, а я смотрел на нее и думал: зачем тебе это? Зачем тебе копаться в моей жизни? Напиши про победы, про командный дух, про то, какие мы все замечательные. Все так пишут.

Но она спросила про выбор. Про то, сам ли я выбрал регби.

И я чуть не сказал правду.

Хорошо, что зашли парни. Хорошо, что тренер позвал. Успел закрыться.

— Лео! — кто-то хлопнул меня по плечу. Я вытащил наушник. Рядом шел Джейк, мой лучший друг в команде, второй нападающий. Рыжий, веснушчатый, вечно лыбящийся. — Чего такой хмурый? Матч же только через месяц.

— Потому и хмурый.

— Расслабься. Ты лучший игрок в команде. Все знают.

— Все не будут играть вместо меня.

Джейк закатил глаза.

— Ты невыносим. Слушай, в субботу вечеринка у Стива. Идешь?

— Не знаю. Надо тренироваться.

— Лео, ты гонишь. Если ты не отдохнешь хоть раз, у тебя крыша поедет. А нам нужен капитан со здоровой крышей.

— Подумаю.

— Врешь ведь.

— Вру.

Джейк вздохнул, но отстал. Он знал, что бесполезно.

Первый урок — математика. Я сидел и смотрел на доску, а перед глазами плыли цифры. Мистер Браун что-то говорил про интегралы, а я думал о том, как в субботу придется выкладываться на полную, потому что тренер обещал просмотр видео с прошлых игр.

— Хартли, — вдруг окликнул Браун, — вы слушаете?

— Да, сэр. Интегралы.

— И что я только что сказал?

Я замер.

— Э-э-э... про первообразную?

Браун вздохнул.

— Садитесь, Хартли. Три. Придёте после уроков переписывать.

Я кивнул. После уроков тренировка. Значит, переписывать придется в другое время. Когда? Ночью?

В груди заныло.

На перемене я сидел в коридоре на подоконнике и смотрел в телефон. Парни обсуждали что-то свое, ржали, пихались. Я делал вид, что читаю, но на самом деле просто ждал, когда закончится этот день.

— Лео, — ко мне подошёл Том, наш флай-хав, — тренер просил передать, чтобы ты заглянул к нему перед тренировкой.

— Зачем?

— Не сказал. Но выглядел серьёзным.

Я сглотнул.

— Ладно.

Тренер Маккензи — это отдельная история. Шотландец, здоровый как медведь, с рыжей бородой и голосом, от которого дрожат стекла. Он тренировал нашу команду пять лет и за это время вывел ее в финал чемпионата графства три раза. Два раза мы проиграли.

В этом году он хотел победы. Очень хотел.

— Лео, заходи, — сказал он, когда я постучал в дверь его кабинета. — Садись.

Я сел. В кабинете пахло потом, мятой и еще чем-то резким. На стенах висели схемы, фотографии команд прошлых лет, кубки на полке.

— Скауты, — начал он без предисловий, — будут смотреть не только на игру. Они будут смотреть на характер. На лидерство. На то, как ты ведешь команду в сложные моменты.

Я кивнул.

— Ты у нас капитан, Лео. От тебя зависит настрой всех. Если ты будешь киснуть, команда развалится. Ты понимаешь?

— Понимаю, сэр.

— Я знаю, что давление большое. Отец твой... — он замялся, — ...ну, ты знаешь. Но ты должен отключить это. На поле есть только игра. Все остальное неважно.

— Я справлюсь, сэр.

— Надеюсь. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Потому что если нет — найдем другого капитана.

Я вышел из кабинета, и внутри всё горело.

Найдут другого. Конечно. Легко.

Тренировка началась как обычно. Разминка, бег, работа с мячом. Тренер орал, мы бегали, пот лился ручьями. Я старался не думать о разговоре, но мысли всё равно возвращались.

— Хартли, быстрее! — рявкнул тренер. — Ты на матче или на прогулке?

Я прибавил. Колено дернуло болью, я стиснул зубы.

К концу тренировки мы отрабатывали защиту. Я был в первой команде, Джейк во второй. Он несся на меня с мячом, я готовился к захвату. Всё как всегда.

— Давай, Лео, покажи ему! — крикнул кто-то.

Я прыгнул, схватил Джейка за ноги, мы покатились по траве. Мяч вылетел, кто-то его подобрал, понесся в другую сторону. Я встал, отряхнулся. Всё нормально.

— Хартли, — тренер подозвал меня к себе, — ты как?

— Нормально, сэр.

— Колено?

— В порядке.

Он посмотрел с сомнением, но ничего не сказал.

Я вернулся в строй. Колено ныло, но терпимо.

И тут я ее увидел.

На трибуне, у самого края, сидела та девчонка из газеты. Эмилия. В очках, с этим ее вечным блокнотом. Она что-то записывала, подняв голову и глядя на поле.

— Лео, твою мать, ты спишь?! — заорал тренер.

Я обернулся. Мяч летел прямо в меня. Я поймал его, но поздно.

— Что с тобой сегодня?! — Тренер подбежал ко мне, красный от злости. — Ты на трибуны смотришь? Там девчонка, да? Хватит отвлекаться!

— Извините, сэр.

— Извините! — передразнил он. — Ещё раз такое увижу — пойдешь бегать круги до потери пульса!

Я кивнул и вернулся в строй.

Но краем глаза все равно видел ее. Она сидела и смотрела. Не на кого-то, а именно на меня. Как будто ждала чего-то.

И во мне начало закипать.

Зачем она пришла? Ей мало было вчерашнего интервью? Хочет еще покопаться в моей жизни? Написать очередную статейку про «капитана и его проблемы»? Девчонка с блокнотом, которая думает, что все понимает.

— Хартли, в защиту!

Я побежал.

Следующие полчаса я выкладывался так, что к концу тренировки еле стоял на ногах. Колено ныло, голова гудела, перед глазами все плыло. Мы отыграли двусторонку, потом еще отрабатывали коридоры, потом тренер заставил бить штрафные.

Когда прозвучал свисток, я рухнул на траву и лежал, глядя в небо.

— Эй, капитан, жив? — Джейк плюхнулся рядом.

— Не уверен.

— Ты сегодня злой был. Что случилось?

— Ничего.

— Не ври.

Я промолчал.

— Ладно, — Джейк встал и протянул руку. — Пошли в раздевалку, а то окоченеешь.

Я взял его руку и поднялся.

И тут снова увидел ее.

Эмилия все еще сидела на трибуне. Одна. Смотрела куда-то в сторону, но когда я встал, наши взгляды встретились.

И меня прорвало.

Не знаю, что именно щелкнуло внутри. Может, усталость. Может, разговор с отцом утром. Может, тренер со своими «найдем другого». Но я вдруг пошел к трибунам.

— Лео, ты куда? — крикнул Джейк.

Я не ответил.

Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то вроде испуга. Правильно. Пугайся.

Я подошёл к трибуне, остановился в двух метрах от нее.

— Ты что здесь делаешь?

Голос прозвучал резче, чем я хотел. Но было уже поздно.

— Я... — она поправила очки, — я пришла посмотреть на тренировку. Для статьи.

— Для статьи? — Я усмехнулся. — Мало тебе вчера было? Решила собрать компромат? Написать, как капитан херово играет?

— Я ничего такого не...

— Ты сидишь и смотришь на меня весь вечер! Думаешь, я не вижу? Думаешь, мне мало того, что тренер орет, отец прессует, скауты через месяц приедут? Тебе еще нужен кусок моей жизни?

Я говорил и говорил, и слова лились сами, как вода из прорванной трубы.

— Знаешь что? Иди и пиши что хочешь. Что я неудачник. Что я не справляюсь. Что у меня колено болит, а я все равно бегаю, потому что если не побегу — все скажут, что Хартли сдулся. Пиши! Мне все равно!

Я замолчал, тяжело дыша.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах не было страха. Или злости. Или обиды.

Там было что-то другое. Что-то, от чего мне стало не по себе.

— Я не собиралась писать про тебя плохо, — тихо сказала она. — Я вообще не собиралась писать про тебя сегодня. Я просто хотела понять.

— Понять что?

— Почему ты вчера так смотрел на меня. Устало.

Я замер.

Она встала с трибуны, подошла ближе. Совсем близко. Я видел ее глаза за стеклами очков — карие, серьёзные, без капли насмешки.

— Ты думаешь, я пришла копаться в твоих проблемах? — спросила она. — Думаешь, мне нужен скандал? Мне нужна правда. Потому что я вчера ушла и думала весь вечер. О том, как ты смотрел. О том, что ты сказал.

Я молчал.

— И знаешь что? — Она поправила очки. — Ты не обязан мне ничего рассказывать. Но если захочешь — я послушаю. Просто послушаю.

Она развернулась и пошла к выходу с трибуны.

Я смотрел ей вслед и не мог пошевелиться.

— Эмилия! — крикнул я.

Она обернулась.

— Я... — голос сорвался. — Прости. За то, что накричал.

Она чуть улыбнулась.

— Бывает.

И ушла.

Я стоял посреди пустого поля, и колено горело огнем, и в голове было пусто, и только одно билось где-то в груди:

Она необычная.

В раздевалке парни обсуждали тренировку, ржали, брызгались водой. Я сидел на скамейке и смотрел в одну точку.

— Лео, ты чего? — Джейк плюхнулся рядом. — Зеленый весь.

— Нормально.

— А чего орал на ту девчонку? Я видел, ты к трибунам ходил.

— Неважно.

Джейк посмотрел на меня, хотел еще что-то спросить, но передумал.

— Ладно, капитан. Твое дело.

Я достал телефон. На экране высветилось сообщение от мамы: «Ты как, сынок? Ужин будет готов к восьми».

Я написал: «Нормально».

И вдруг понял, что впервые за долгое время соврал.

Потому что не «нормально». Потому что внутри все перевернулось.

Потому что какая-то девчонка в очках посмотрела на меня так, будто увидела не капитана, не звезду, не сына легенды, а просто... меня.

Я закрыл глаза и откинулся на стену.

— Черт, — прошептал я.

— Что? — переспросил Джейк.

— Ничего.

Но это было неправдой.

Домой я шел медленно. Колено разболелось так, что пришлось останавливаться каждые пять минут. В темноте светили фонари, пахло весной и сыростью. Я думал о ней.

Эмилия.

Девчонка, которая вчера раздражала меня своими вопросами, а сегодня пришла на тренировку и сидела на трибуне, просто чтобы понять.

Я наорал на нее. А она просто сказала «бывает». Как будто это нормально, когда на тебя орут ни за что.

Я остановился посреди улицы и посмотрел на небо. Там, за фонарями, виднелись звезды. В Бирмингеме их почти не видно, но сегодня повезло.

— Идиот, — сказал я себе. — Ты идиот.

Телефон пиликнул. Я достал его.

Незнакомый номер. Сообщение.

«Это Эмилия. Мой номер взяла у Хадсон, надеюсь, это не слишком нагло. Если захочешь поговорить — я рядом. Просто знай. Спокойной ночи».

Я смотрел на экран и не знал, что делать.

Ответить? Не отвечать?

В голове всплыло ее лицо. Серьезные глаза за очками. Улыбка, когда она сказала «бывает».

Я набрал: «Спокойной ночи».

И добавил: «И прости еще раз».

Отправил и сразу пожалел. Слишком много. Слишком откровенно.

Но было поздно.

Я убрал телефон и пошел домой.

В груди билось что-то новое. Что-то теплое, от чего становилось легче дышать.

Я не знал, что это.

Но хотел узнать.

Глава 4. Трещина

Эмилия

Я проснулась оттого, что за окном орали дрозды.

Серьезно, эти птицы с ума посходили с приходом весны. Устроили концерт прямо под моим окном, и спать дальше не было никакой возможности. Я приоткрыла один глаз и посмотрела на часы. Половина седьмого.

— Полседьмого, — простонала я в подушку. — В субботу вы спите до десяти, а в будни будите меня ни свет ни заря?

Дрозды, разумеется, не ответили. Продолжали свои рулады.

Я полежала еще минуту, глядя в потолок. В голове медленно всплывали события вчерашнего дня. Тренировка. Лео, который шел к трибунам с таким лицом, будто собирался меня убить. Его крик. Его глаза. А потом сообщение ночью: «Спокойной ночи. И прости еще раз».

Я достала телефон с тумбочки и перечитала его.

«Спокойной ночи. И прости еще раз».

Шесть слов. Одно сообщение. И целый океан между строк.

Я улыбнулась и отложила телефон. Пора вставать.

Ванная комната в нашем доме маленькая, но уютная. Белый кафель, голубое полотенце на крючке, на подоконнике герань — мама считает, что цветы должны быть везде. Я включила воду и встала под душ.

Горячая вода лилась по спине, разгоняя остатки сна. Я закрыла глаза и просто стояла, чувствуя, как тепло растекается по телу. Утро — это единственное время, когда можно ни о чем не думать. Вода шумит, пар поднимается к потолку, и мир пока не требует от тебя ничего.

Я намылила голову шампунем — тем, что пахнет кокосом, Лина подарила на день рождения. Запах уютный, летний. Хочется закутаться в него, как в одеяло.

Мысли все равно лезли.

Лео. Его голос, когда он кричал: «Тебе еще нужен кусок моей жизни?» Столько боли в этих словах. Столько усталости. А потом его лицо, когда я сказала, что просто хочу понять. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке.

Я выключила воду и завернулась в полотенце. В зеркале отражалась мокрая девчонка с раскрасневшимися щеками и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Я посмотрела на себя внимательнее.

— Ты вляпалась, Эмилия Брукс, — сказала я своему отражению. — И даже не знаешь во что.

Отражение согласно промолчало.

Я спустилась вниз через полчаса — одетая, причесанная (насколько это вообще возможно с моими вечно вьющимися волосами), с рюкзаком наперевес. Из кухни доносился запах оладий и мамин голос — она напевала что-то себе под нос.

Мама стояла у плиты в своем любимом халате — цветастом, с большими карманами, который она носит уже лет сто. Темные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падают на лицо. Она низенькая, в ней всего метр пятьдесят с чем-то, но когда она смотрит на тебя своими карими глазами, кажется, что она видит тебя насквозь.

— Доброе утро, соня! — Она обернулась и улыбнулась. — Оладьи будут через минуту. Садись, накрывай.

Я поставила рюкзак у двери и села за стол. На столе уже стояла тарелка с вареньем — малиновым, домашним, — масленка и чашки. Мама любит, чтобы завтрак был красивым. Даже если мы просто едим оладьи.

— Ну как ты? — спросила она, переворачивая очередной оладушек. — Выспалась?

— Более-менее. Дрозды разбудили.

— Ах эти дрозды, — мама покачала головой. — У них там любовь, наверное. Весна же. — Она поставила передо мной тарелку с горой румяных оладий. — Ешь давай. Ты вчера поздно пришла. Все в библиотеке сидела?

— Ага.

— Не уставай слишком. Ты у меня и так худющая.

— Мам, я нормальная.

— Для кого нормальная, а для меня — худющая. — Она села напротив с чашкой чая и посмотрела на меня своим фирменным взглядом. — Рассказывай.

Я замерла с оладушком на вилке.

— О чем?

— О том, о чем молчишь. Я же вижу, дочка, у тебя на лице все написано.

Я вздохнула. Маму не обманешь. Она научилась читать людей как открытые книги.

— Помнишь, я говорила про это дурацкое задание — писать про регби?

— Помню.

— Ну вот. Я взяла интервью у капитана команды. И все пошло не так.

— В каком смысле?

Я откусила, прожевала, собираясь с мыслями.

— Он такой... странный. Вроде звезда школы, все его любят, а он смотрит так, будто ему больно. И говорит односложно. А вчера я пришла на тренировку, просто посмотреть, чтобы понять, о чем писать дальше, а он на меня наорал. Прямо при всех. Ну, не при всех, но на трибунах же видно.

— Наорал? — мама нахмурилась. — За что?

— Сказал, что я пришла собирать компромат. Что ему и так тяжело, а тут еще я.

— А ты?

— А я сказала, что не собираюсь ничего писать плохого. Что просто хочу понять.

Мама молчала, глядя на меня поверх чашки.

— А потом, — продолжила я, — он извинился. Ночью сообщение написал.

— Сообщение?

— Мам, это не то, что ты думаешь! Просто извинился. И все.

— Я ничего не думаю, — она улыбнулась уголками губ. — Я просто слушаю.

Я закатила глаза, но улыбнулась в ответ. С мамой всегда так: она умеет слушать так, что хочется рассказать все. Даже то, о чем сама себе боишься признаться.

— Он какой-то потерянный, — сказала я тихо. — Будто ему все время надо быть кем-то другим. А настоящий он где-то глубоко и боится вылезти.

Мама протянула руку и погладила меня по голове.

— Ты у меня добрая, Эми. Это хорошо. Только с добротой осторожнее — не все ее заслуживают.

— Он заслуживает, — вырвалось у меня.

Мама приподняла бровь.

— Ну, я имею в виду... он просто человек. Которому тяжело. Я не могу пройти мимо, если вижу, что кому-то плохо.

— Знаю, дочка. Знаю.

Она встала и поцеловала меня в макушку.

— Иди уже, а то опоздаешь. Вечером расскажешь, как прошел день.

Я чмокнула ее в щеку, схватила рюкзак и вылетела за дверь.

Утро было теплым. Настоящая весна — солнце уже припекало, с крыш капало, воробьи купались в лужах. Я шла по знакомой дороге и думала о маме.

Она всегда такая. Спокойная, теплая, надежная. Папа ушел, когда мне было пять, и она тащила все на себе: работу, меня, дом, вечную нехватку денег. Но никогда не жаловалась. Ни разу. Только иногда сидела на кухне ночью с кружкой чая и смотрела в окно. Я просыпалась попить воды и видела ее силуэт в темноте.

Я тогда не понимала, о чем она думает. Сейчас, наверное, понимаю чуть больше. Одиночество — это такая штука, которая не зависит от того, сколько людей вокруг.

Как у Лео.

Я тряхнула головой. Хватит о нем думать. У меня уроки, потом тренировка, потом надо будет писать статью. Много дел.

Телефон зазвонил.

— Лина?

Из трубки донёсся стон. Долгий, мучительный, театральный.

— Эми-и-и... — протянула Лина. — Я сегодня не приду.

— Чего? Заболела?

— Можно и так сказать.

— Лина, говори нормально.

— У меня месячные, — выпалила она. — Такие боли, что хоть волком вой. Я сейчас лежу, скрючившись в позу эмбриона, и грелку прижимаю к животу. Если я пойду в школу, я там умру. Честное слово, умру, и это будет на твоей совести.

— На моей совести? Я-то тут при чем?

— Ты моя подруга! Ты должна меня поддержать, а не задавать дурацкие вопросы!

— Лина, я тебя поддерживаю. Но как я без тебя в школу пойду?

— Ногами. Как обычно.

— Ли-и-ина!

— Эми-и-илия!

— Я не смогу без тебя-я-я! — завыла я в трубку. — Кто будет на истории записки кидать? Кто на английском ржать над шутками, которые только мы понимаем? Кто на перемене будет делать вид, что мы обсуждаем домашку, а на самом деле обсуждать жизнь?

— Я, — сказала Лина. — Но виртуально. Буду писать тебе сообщения. А ты будешь отвечать под партой и рисковать, что телефон отберут. Прямо как в старые добрые времена.

— Это не то же самое.

— Знаю. Но я правда не могу. У меня там такие спазмы, что я готова рожать легче, чем это терпеть.

— Ты преувеличиваешь.

— Немного. Но больно все равно. Терпи, подруга. Один день. Я вернусь завтра и буду снова тебя доставать. Обещаю.

Я вздохнула.

— Ладно. Лежи, выздоравливай. Чай пей горячий.

— Ты лучшая. Целую. Пока!

— Пока.

Я убрала телефон и посмотрела на небо. Солнце светило, птички пели, а я осталась одна на целый школьный день.

— Весело будет, — сказала я вслух. — Очень весело.

St. Aldwyn's Academy встретила меня привычным гулом. У ворот толпились ученики, кто-то курил за углом (за это можно было получить наказание, но всем было плевать), первогодки носились по двору с рюкзаками. Обычное утро.

Я прошла через главный вход, кивнула дежурному учителю — сегодня была миссис Патель, она строго смотрела поверх очков, но ничего не сказала — и поплелась к шкафчику.

Из раздевалки доносился смех девчонок из параллельного класса. Я быстро переобулась, повесила куртку и пошла к кабинету английского.

Прозвенел звонок.

— Мисс Брукс, вы как раз вовремя, — сказала миссис О'Брайен, когда я влетела в класс. — Садитесь.

Я села на свое место у окна. Рядом пустовал стул Лины. Странно было видеть его пустым.

— Итак, продолжим разбор «Грозового перевала», — миссис О'Брайен поправила очки и обвела взглядом класс. — Кто мне скажет, почему Хитклифф так одержим местью?

Я уставилась в окно.

За стеклом было видно поле для регби. Оно лежало вдалеке, зеленое, свежее, с аккуратно подстриженной травой и белыми линиями разметки. Сейчас там было пусто, но я все равно смотрела и не могла оторваться.

Вчера я сидела на трибуне и смотрела, как он бегает. Как отрабатывает захваты. Как орет на парней (но по делу, не со зла, а чтобы подбодрить). А потом он шел ко мне, и глаза у него были бешеные, и я думала — все, сейчас убьет.

А он просто наорал. Выплеснул то, что накипело.

Я понимала его. Наверное, даже слишком хорошо.

— Мисс Брукс!

Я подскочила.

— Простите?

— Я спросила, почему Хитклифф не может отпустить прошлое?

— Э-э-э... — я лихорадочно соображала. — Потому что прошлое сделало его тем, кто он есть. Если он отпустит, ему придется заново собирать себя. А он не знает как.

Миссис О'Брайен посмотрела на меня с интересом.

— Неожиданный ответ. Но, пожалуй, в этом что-то есть. Продолжайте слушать внимательнее.

Я кивнула и снова уставилась в книгу.

Мыслями я была на том поле.

История была скучной. Мистер Палмер рассказывал про промышленную революцию, и это даже интересно, но я все равно отвлекалась. Смотрела на часы, считала минуты до перемены.

На перемене я сидела в коридоре на подоконнике и листала телефон. Лина прислала кучу сообщений: фотографию грелки, фотографию кота, который улегся ей на живот («он чувствует мою боль»), и мем с надписью «когда у тебя месячные, а мир требует быть продуктивным».

Я улыбнулась и отправила ей сердечко.

— Привет.

Я подняла голову. Рядом стояла какая-то девчонка из младших классов. Кажется, ее звали Софи, она играла в нетбол (командный вид спорта с мячом, в который играют на прямоугольной площадке две команды по семь игроков. Основная цель — забросить мяч через кольцо ворот защитника, не позволив команде соперника пробить через свое.).

— Привет, — сказала я осторожно.

— Ты же Эмилия, которая пишет про регби?

— Ну... да.

— Круто. — Она улыбнулась. — Я слышала, ты будешь писать про команду. Мы все ждем. Особенно про Лео. Он такой... ну ты понимаешь.

— Понимаю, — кивнула я, хотя ничего не понимала.

— Напиши что-нибудь романтичное, а? — Софи мечтательно закатила глаза. — Чтобы прямо сердце замирало.

— Я, вообще-то, спортивный журналист, а не автор любовных романов.

— Ну и что? Можно совмещать. — Она подмигнула и убежала.

Я осталась сидеть с открытым ртом.

Народ сходит с ума.

Математика прошла как в тумане. Мистер Браун что-то чертил на доске, я что-то записывала в тетрадь, но в голове было пусто. Только одна мысль: после уроков тренировка. Лео будет там. И я буду там.

Зачем? Сама не знала. Хадсон сказала готовиться к новому интервью, но сегодня я не планировала подходить к нему. Просто смотреть. Наблюдать. Пытаться понять.

Перед последним уроком я зашла в туалет и посмотрела на себя в зеркало. Очки на месте, волосы растрепались, под глазами синяки от недосыпа.

— Ты шпионка, — сказала я себе. — Тайный агент под прикрытием. Секретно задание — понять капитана.

Зеркало ничего не ответило, но, кажется, одобрило.

Последний урок — химия. Миссис Патель вещала про какие-то реакции, а я смотрела в окно. Отсюда поле было видно ещё лучше. Прямо как на ладони.

Команда уже вышла на разминку. Я видела их фигурки вдалеке: бегают, перестраиваются, кто-то падает, кто-то встаёт. Солнце освещало поле, трава блестела после недавнего полива.

И среди них — он.

Лео.

Я узнала его по походке, по тому, как он держит спину. Он что-то говорил парням, показывал руками, объяснял. Капитан. Лидер. Тот, на кого все смотрят.

И вдруг мне стало не по себе.

Я вдруг увидела, как ему тяжело. Со стороны это было заметно — то, как он напряжен, как резко двигается, как слишком громко кричит. Будто внутри у него мотор работает на предельных оборотах и вот-вот перегреется.

— Мисс Брукс, — голос миссис Патель выдернул меня из мыслей, — вы с нами?

— Да, миссис Патель. Простите.

Я заставила себя смотреть в тетрадь, но краем глаза всё равно следила за полем.

Когда прозвенел звонок, я собрала вещи быстрее всех.

— Эми, ты куда так летишь? — спросила какая-то одноклассница.

— В библиотеку, — соврала я и вылетела в коридор.

Ноги сами понесли меня к стадиону. Я шла быстрым шагом, но сердце колотилось так, будто я участвовала в забеге.

Трибуны были пусты. Только несколько первогодок сидели в дальнем конце и что-то ели из пакетов. Я выбрала место сбоку, откуда было хорошо видно поле, но сама оставалась в тени.

Тренировка была в самом разгаре.

Они отрабатывали атаку. Лео вел первую команду. Мяч летал туда-сюда, парни сталкивались, падали, вставали, снова бежали. Тренер Маккензи носился вдоль боковой линии и орал так, что его было слышно даже на трибунах.

— Быстрее! Жестче! Ты куда побежал, идиот?!

Я смотрела на Лео.

Он играл жестко. Слишком жестко. Врезался в соперников так, будто они враги, а не однокомандники. Несколько раз сбил парня с ног, и тот поднимался с удивленным лицом.

— Лео, полегче! — крикнул кто-то.

Он не ответил.

Я видела, как он дышит — тяжело, открытым ртом. Видела, как вытирает пот с лица и снова бросается в игру. Как будто хочет забить себя до смерти.

Что-то было не так.

Тренер, видимо, тоже это заметил. Он остановил тренировку и подошел к Лео. Я не слышала, что они говорят, но видела, как Лео слушает, опустив голову. Как кивает. А потом тренер хлопнул его по плечу и отошел.

Игра продолжилась.

Но Лео стал еще злее.

Я сжимала блокнот в руках и не могла отвести взгляд. Он носился по полю как заведенный, сшибая всех подряд. В одной из схваток он так врезался в парня из второй команды, что тот отлетел на несколько метров и остался лежать.

— Лео! — заорал тренер. — Ты с ума сошёл?!

Лео стоял посреди поля и тяжело дышал.

А потом он развернулся и пошёл.

Просто пошел с поля, не обращая внимания на тренера, который орал ему вслед. На парней, которые переглядывались. На всех.

Он шёл к раздевалкам — прямо под трибунами.

Я не думала. Просто встала и пошла за ним.

Ноги сами несли меня вниз по трибунам, по бетонным ступенькам, мимо первогодок, которые смотрели на меня с любопытством. Я обогнула угол и оказалась у служебного входа.

Дверь в раздевалку была приоткрыта.

Я должна была уйти. Это не мое дело. Но я не могла.

Я подошла ближе и заглянула в щель.

Он сидел на скамейке, спиной ко мне. Светлые волосы мокрые, футболка темная от пота. Плечи ходили ходуном — он тяжело дышал.

А потом я услышала звук.

Такой тихий, что сначала я подумала — показалось. Но нет. Это был всхлип.

Он плакал.

Лео Хартли, капитан регбийной команды, звезда школы, сын легенды, сидел на скамейке и плакал. Сжимал голову руками и трясся всем телом, пытаясь сдержать слезы, но они все равно вырывались наружу.

Я замерла.

Внутри все оборвалось.

Я никогда не видела, чтобы парни плакали. По-настоящему, не на публику, а вот так — когда больно до крика, а кричать нельзя. Когда внутри все разрывается, а ты сидишь и пытаешься дышать.

Я должна была уйти. Должна была оставить его одного.

Но ноги не слушались.

Я стояла и смотрела, и чувствовала, как у самой глаза начинает щипать.

— Лео, — прошептала я.

Так тихо, что он не мог услышать.

Но он услышал.

Он резко обернулся, и я увидела его лицо. Красное, мокрое, с опухшими глазами. В них был ужас — от того, что его застали таким. И злость. И стыд.

— Ты... — выдохнул он. — Ты следила за мной?

Я не могла говорить.

— Уходи, — сказал он. Голос сел, сорвался. — Пожалуйста, просто уйди.

Я не уходила.

Смотрела на него и думала: что делать? Что говорить? Как сделать так, чтобы ему стало легче?

Я вспомнила маму. Как она сидела ночами на кухне. Как я подходила к ней и просто садилась рядом. Не говорила ничего. Просто была.

Я шагнула внутрь.

— Я сказал, уходи! — крикнул он, но в голосе не было силы.

Я села на скамейку достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие. Достаточно далеко, чтобы не давить.

Положила блокнот на колени и уставилась в стену.

— Ты что делаешь? — спросил он хрипло.

— Ничего. Просто сижу.

— Зачем?

— Не знаю. — Я поправила очки. — Кажется, тебе не надо быть одному.

Он молчал долго. Минуту. Две. Пять.

Я сидела и смотрела на старые плакаты на стене, на шкафчики с номерами, на грязные бутсы в углу.

А потом он заговорил.

— Я не могу больше, — сказал он тихо. — Я просто не могу.

Я повернула голову. Он смотрел в пол, плечи все еще вздрагивали.

— Что именно? — спросила я.

— Все. — Он провел рукой по лицу. — Тренировки. Ожидания. Отец. Скауты. Это... это слишком. А я должен быть сильным. Должен вести команду. Должен улыбаться и делать вид, что все в порядке. А я...

Он замолчал.

— А ты просто человек, — закончила я за него.

Он посмотрел на меня. В глазах — удивление, смешанное с чем-то ещё.

— Просто человек, — повторил он. — Да.

Мы сидели в тишине. Где-то далеко орал тренер, слышались крики парней — тренировка продолжалась без него. А мы сидели в раздевалке, и пахло потом и старым деревом, и мир за дверью казался таким далеким.

— Ты не расскажешь никому? — спросил он.

— Нет.

— Почему я должен тебе верить?

Я пожала плечами.

— Не должен. Но я не расскажу.

Он долго смотрел на меня. Потом отвернулся.

— Спасибо, — сказал он еле слышно.

Я кивнула, хотя он не видел.

Мы сидели еще долго. Пока не стемнело за окном. Пока не закончилась тренировка. Пока кто-то не постучал в дверь и не спросил: «Лео, ты там?»

Он встал.

— Мне пора.

Я тоже встала.

— Лео.

Он обернулся.

— Если захочешь поговорить — я рядом. Правда.

Он кивнул и вышел.

А я осталась стоять посреди пустой раздевалки с колотящимся сердцем и мыслью, которая не уходила:

Я только что видела то, что никто не должен был видеть. И теперь не знала, что с этим делать.