Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы

Пролог: Труба зовёт

Запах здесь стоял такой, что даже крысы, обитавшие в этом лабиринте ржавых труб и осыпавшейся штукатурки, предпочитали дышать через раз. Смесь вековой сырости, кошачьей мочи, мазута и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего о забытом в кармане куртки бутерброде месячной давности, въелась в стены этого подвала намертво. Казалось, если взять кирку и отбить штукатурку, под ней окажется не бетон, а спрессованный за десятилетия концентрат этого амбре.

Зинаида Павловна Корабль, для друзей – Зина, для соседей – «та самая тётка из ЖЭКа, которая может в одиночку притащить чугунную ванну», этого запаха давно не замечала. Как шахтёр не слышит тишины, а доктор – запаха больничных коридоров. Она сидела на корточках перед массивным вентилем, зажав в зубах дешёвый китайский фонарик, и сосредоточенно пыталась нашарить разводным ключом гайку, которую проектировщики семидесятых годов спрятали в самом недоступном месте, словно пасхальное яйцо.

– Ну, сука… – прошептала она сквозь зубы, не разжимая челюстей, и это прозвучало как: «Ну, фука…».

Ключ соскочил в очередной раз, и костяшки пальцев противно хрустнули, встретившись с острым краем трубы. Зина выплюнула фонарик, который повис на шнурке на шее, и с наслаждением выругалась уже вслух, длинно, витиевато и с огромным уважением к русскому матерному искусству.

– Твою ж дивизию, мать твою, через колено да с размаху! – Она пошевелила пальцами, убеждаясь, что не сломала их. Целы. Рабочий инструмент беречь надо. – Идиотская работа, идиотское время, идиотский вентиль…

Гул старых труб, заполнявший подвал, был похож на дыхание больного, очень старого дракона. То ли дракона, то ли трактора «Беларусь» на последнем издыхании. Где-то в глубине этого металлического организма что-то булькало, стонало и периодически вздыхало с таким надрывом, что хотелось перекреститься. Зина не крестилась. Зина работала.

В свои сорок два она выглядела именно так, как и должна выглядеть женщина, которая две трети своей жизни провела в подвалах и на холодных лестничных клетках с разводным ключом в одной руке и заявкой на аварийное вскрытие в другой. Короткая стрижка, в которой немыслимым образом сочетались русый цвет и седина, заляпанная мазутом рабочая роба поверх толстого, драного на локте свитера, и лицо с ранними морщинами, но живыми, цепкими глазами.

Внутренний монолог тёк параллельно работе, как вторая, более важная, труба.

«Значит так, – думала Зина, пытаясь зафиксировать ключ на скользкой поверхности, – завтра надо позвонить этому балбесу Серёге. Третью неделю деньги просит, а сам даже «привет» не скажет. Стипендия у него, видите ли, маленькая. А у меня она, думаешь, большая? Государство, блин, кормильцев народа не ценит. И Барсик этот опять сволочь, в тапки нагадил. В новые, между прочим, тапки! Я эти тапки на рынке за триста рублей брала, а он… аристократ хренов. Видно, мясо «Вискас» не то подают. А муженёк бывший, Славка, вообще золото. Сбежал к продавщице из ларька «Овощи-фрукты», к Люське. И ведь ни стыда, ни совести. Люська, она же моложе всего на пять лет, а уже вся в синеве от постоянных возлияний. Нашёл, понимаешь, Мисс Вселенную».

Она наконец-то нащупала нужный угол и с усилием надавила на ключ. Гайка, проржавевшая намертво, поддалась с противным скрежетом, который эхом прокатился по подвальным сводам.

– Ага, пошла, родимая, – удовлетворённо хмыкнула Зина. – Вот так-то лучше. Не хочешь по-хорошему, придётся по-плохому.

Капля конденсата, крупная и холодная, сорвалась с трубы прямо за шиворот. Зина вздрогнула и снова выругалась, но уже без энтузиазма, скорее по привычке. Осень в этом году выдалась сырая, и трубы потели так, будто только что пробежали кросс.

Она работала здесь уже почти час. Вызов был рядовой: «засор в подвале, течёт на первый этаж». На первом этаже жила баба Нюра, ветеран труда и профессиональная жалобщица. Баба Нюра звонила в ЖЭК по три раза на дню, и сегодня вечером её, видите ли, заливает «фекалиями» (это слово она произносила с особенным, смакующим ужасом). Зина спустилась, открыла подвал своим ключом (у неё был ключ ото всех подвалов в районе, она чувствовала себя хранительницей подземного царства), и обнаружила, что никаких фекалий нет и в помине. Просто лопнула старая труба холодного водоснабжения. Ржавчина сожрала металл, и теперь вода весело журчала прямо на пол, потихоньку просачиваясь в щели и создавая бабе Нюре психологический дискомфорт, который та трактовала как «фекалии».

– Бабки – они такие, – философски заметила Зина, обращаясь к гудящему трубопроводу. – Им лишь бы пожаловаться. Скучно им. Как моей маме. Та тоже, пока жива была, вечно в поликлинику ходила, только чтоб с врачами поговорить. А здорова была как лошадь.

Она закончила с одной гайкой и полезла глубже, в самый тёмный угол, туда, где главный стояк уходил в землю. Здесь было особенно сыро, и запах стоял концентрированный, как в консервной банке с килькой в томате, которую забыли открытой на месяц.

Внезапно что-то изменилось.

Зина почувствовала это не ушами, а всем телом. Лёгкая, едва уловимая вибрация, которая шла от труб, вдруг стала сильнее. И частота её изменилась. Ритмичное гудение сменилось нарастающим, низким гулом, похожим на отдалённый рокот приближающейся электрички.

Зина замерла, прислушиваясь.

– Это чего это? – настороженно спросила она у темноты. – Давление скакнуло, что ли? Так не должно.

Визуальный ряд вокруг неё начал меняться. Это было так странно, что Зина на мгновение решила, что у неё от переутомления начались галлюцинации. Трубы, старые, покрытые слоем ржавчины, похожей на застывшую лаву, начали… светиться. Сначала тускло, едва заметно, потом всё ярче и ярче. Свет был багровым, тёмно-красным, как цвет засохшей крови. Он пульсировал в такт вибрации, и это пульсация отдавалась в висках Зины неприятным, давящим ритмом.

Ржавчина на трубах начала осыпаться прямо на глазах. Шелушилась, падала вниз мелкой, бурой пылью. И там, где она осыпалась, обнажался металл. Но это был не обычный тусклый металл, а что-то живое, пульсирующее, как вены под тонкой кожей. По нему пробегали багровые волны, и казалось, что трубы дышат.

– Ни хрена себе… – выдохнула Зина, начиная медленно пятиться. Инстинкт самосохранения, который за долгие годы работы в аварийных условиях у неё был развит прекрасно, заорал: «Беги, дура, беги!».

Но профессиональная гордость и привычка доводить дело до конца вступили в жесткую схватку со страхом. Победа была на стороне привычки.

– Только не это, сволочь ты ржавая! – заорала она на трубы. – У меня отчётность за квартал не сдана! Начальник с меня три шкуры сдерёт, если я тут сейчас взорвусь к чёртовой матери! А ну стоять!

Она рванула вперёд, к центральному вентилю. Это был огромный, чугунный маховик, который не крутили, наверное, лет двадцать. Он закис намертво. Но Зина, в приливе праведного гнева и отчаяния, навалилась на него всем своим весом, вцепилась обеими руками и рванула.

Гул нарастал. Трубы вибрировали так, что зубная пломба, которую Зине поставили ещё в девяностые, заныла. Багровый свет залил весь подвал, превратив его в декорации к дешёвому фильму ужасов. Тени плясали на стенах, а из глубины труб донёсся звук, похожий на звериный рык.

Вентиль не поддавался. Он словно смеялся над её усилиями.

– Да чтоб ты провалился, ирод! – крикнула Зина, понимая, что это конец.

И тут провалился не вентиль, а всё вокруг.

Взрыв был странным. Не тепловым, не ударной волной, а пространственным. Зина не почувствовала жара или боли. Её просто… выкрутило. Как бельё в старой стиральной машине с вертикальной загрузкой. Мир завертелся перед глазами, смешивая в калейдоскопе образы: ржавые трубы, лицо бабы Нюры, которое возникло из ниоткуда и смотрело с немым укором, потом лицо бывшего мужа Славки, жующего чебурек, потом лицо сына Серёги, который говорил по телефону и отмахивался от неё.

Она слышала звон капели. Или это капало из прорванной трубы? Или это звон в ушах?

Последняя мысль, мелькнувшая в её угасающем сознании, была до ужаса практичной:

«Ключ разводной… где ключ… без ключа я как без рук…».

А потом была тьма. И тишина. Такая полная, что уши заложило.

Глава 1: Знакомство с «удобствами»

Сознание возвращалось неохотно, кусками, словно склеиваясь из разбитого зеркала. Первым делом Зина почувствовала запах. Это был не привычный букет из мазута, сырости и кошачьей мочи, к которому её обоняние привыкло за десятилетия работы. Нет, здесь пахло иначе. Дорого, но мертво. Пахло нафталином, залежалыми кружевами и той особенной, сладковатой затхлостью, которая бывает в бабушкиных сундуках, куда сто лет не заглядывали.

Вторым ощущением была поверхность под спиной. Не жесткий камень подвала, а нечто мягкое, но колючее, будто её положили на мешок с сеном, накрытый сверху наждачной бумагой.

Зина разлепила веки. Веки были тяжелыми, словно их приклеили изнутри.

Над ней нависал полог. Настоящий, матерчатый, темно-бордовый, с золотыми кистями, свисающими по углам. Он был старым, выцветшим в складках, и от него пахло той самой нафталиновой жутью.

– Ни хрена себе хоромы, – просипела Зина пересохшим горлом. – Это что, меня в музей перевезли? Или в психушку с ремонтом?

Она приподнялась на локтях и огляделась. Комната была огромной. Под высокими стрельчатыми сводами эхом разносился даже стук её собственного сердца. Каменные стены были завешаны гобеленами. На них какие-то бледные мужики в колготках протыкали копьями единорогов. Но единороги выглядели не как грациозные сказочные кони, а как затравленные, бешеные козлы с одним рогом, и на мордах у них застыло такое выражение, будто их пытали, а не охотились на них. Картины маслом, едва различимые в утреннем сумраке, изображали предков с тяжелыми челюстями и глазами, полными вековой скорби. Казалось, они следили за каждым движением Зины.

В углу комнаты, сложенный в огромном камине, догорал последний уголек. Тепла он почти не давал, только создавал иллюзию жизни в этом каменном мешке. Окна, узкие и высокие, как бойницы, выходили на серый, безнадежный пейзаж.

Зина сползла с кровати. Ноги подкосились, и она едва устояла, вцепившись в столбик кровати. Тело ломило так, будто она вчера разгружала вагон с цементом, а потом еще танцевала на дискотеке. Она была всё в той же рабочей робе, заляпанной мазутом и известкой. Её, видимо, даже не раздели.

– Спасибо, хоть не раздели, – пробормотала она, рассматривая постельное белье. Оно было расшито вензелями, но на ощупь напоминало застарелый картон, пахло сыростью и явно не менялось со времен последнего крестового похода.

Зина подошла к окну. То, что она увидела, повергло её в состояние глубокой задумчивости, граничащей с отчаянием.

За окном простирался лес. Бескрайний, темный, лохматый, он уходил к самому горизонту, накрытый тяжелым, свинцовым небом, которое не предвещало ни солнца, ни дождя – только вечную, гнетущую серость. Где-то далеко, над верхушками деревьев, каркал ворон. Его крик был похож на скрип несмазанной двери.

– Красота какая… – безрадостно сказала Зина. – Лепота. Прям как на кладбище в Радоницу. Только крестов не хватает.

Она ущипнула себя за руку. Больно. Синяк будет. Значит, не сон. Значит, всё это дерьмо, включая мужиков в доспехах с арбалетами, – реальность.

Зина глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Паника подкатывала к горлу липкой, тошнотворной волной. Ей захотелось завыть, забиться в угол и закрыть голову руками. Но привычка решать проблемы, а не истерить, взяла верх. Она мысленно дала себе пощечину.

«Так, Корабль, соберись, – приказала она себе. – Ты в другом мире. Допустим. Вопросы «почему» и «за что» оставим философам. Вопрос «что делать» – сантехникам. А сантехник я, мать вашу, лучший в ЖЭКе №5. Значит, будем разбираться на месте».

Первым делом нужно было найти сортир. Организм, не привыкший к таким стрессам, требовал закономерного и немедленного. Это была знакомая, понятная задача, за которую можно было зацепиться, чтобы не сойти с ума.

Зина оглядела комнату в поисках хоть какого-то намека на удобства. В углу стояло нечто, отдаленно напоминающее рукомойник – кувшин с водой и таз на резной тумбе. Рядом висело расшитое полотенце, больше похожее на скатерть. Но унитаза не было. Ни намека на него.

– Ладно, может, тут по-другому называют, – пробормотала она и направилась к двери.

Дверь, массивная, дубовая, обитая железными полосами, поддалась с тяжелым скрипом. Зина выглянула в коридор.

Коридор замка был отдельным произведением искусства. Бесконечная анфилада уходила вдаль, теряясь в полумраке. Стены были сложены из грубого камня, по которому змеились щели. Факелы, закрепленные в чугунных держателях, горели странным, синевато-зеленым светом, от которого всё вокруг казалось подводным царством. Пламя не давало тепла, но отбрасывало длинные, пляшущие тени, которые жили своей, отдельной жизнью.

Зина сделала шаг, и тут же поняла, что она здесь не одна. Вернее, не только из живых. Картины на стенах поворачивали головы и провожали её глазами. От этого взгляда по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой воздуха.

– Здрасьте, – буркнула Зина, стараясь не смотреть на портреты. – Доброе утро. А где у вас тут… это… комната задумчивости?

Портрет какого-то типа в парике скосил глаз и презрительно фыркнул, отвернувшись.

Зина пошла по коридору, прислушиваясь к себе и к замку. Где-то далеко капала вода. Звук был до боли знакомым, почти родным. Но кроме капели, в воздухе витал едва слышный шепот. Множество голосов шептали одно и то же слово, раз за разом, с разными интонациями: «Сан-тех-ник… сан-тех-ник… идёт… идёт… сан-тех-ник…».

– Да иду я, иду, – огрызнулась Зина в пустоту. – Не галдите. Рабочий день только начался. Нашли цирк.

Она миновала несколько поворотов, пару раз забрела в тупики, где стены были покрыты всё той же светящейся слизью, и наконец наткнулась на то, что искала.

Это была небольшая каменная кабинка, отделенная от коридора тяжелой портьерой. Внутри, в полу, зияло круглое отверстие, похожее на вход в преисподнюю, но меньшего диаметра. Рядом стояло ведро с мутной водой и черпак на длинной ручке.

Зина замерла на пороге этого скорбного заведения. Её мозг, привыкший за сорок два года к определенным стандартам цивилизации, отказывался воспринимать увиденное.

– Это что? – спросила она у пустоты голосом, полным ледяного спокойствия, которое всегда предшествует взрыву. – Это… это сортир? Это то место, куда люди ходят… по-большому?

Портрет ближайшего предка, на котором был изображен суровый рыцарь с седой бородой, понимающе вздохнул.

– Да вы охренели! – взорвалась Зина. Её голос эхом прокатился по каменным коридорам, будя призраков и заставляя факелы вздрагивать. – Где унитаз?! Где кнопка?! Где хотя бы нормальная бумага?! Чем тут подтираться? Мхом?! Листьями лопуха?! Это каменный век! Это антисанитария! Это… это позор!

Она вылетела из кабинки, пылая праведным гневом, и тут же столкнулась нос к носу с тем, кого меньше всего ожидала увидеть в этом месте.

Прямо из стены, наполовину, материализовалась женщина. Прозрачная, словно сделанная из очень качественного, но слегка запотевшего стекла. На ней было старинное платье с кринолином, высокий парик, и в руках она держала веер, которым обмахивалась с грацией, недоступной живым.

– Ой, а я думала, вы пошумите и успокоитесь, – сказала призрак мелодичным, но каким-то ватным голосом. – А вы, я смотрю, девушка с характером. Я – Эльфрида. Можно просто Фрида. Умерла триста лет назад от скуки. Вы не представляете, как здесь тоскливо! А тут вы! Спасительница!

Зина несколько секунд смотрела на призрака, моргая. Потом перевела взгляд на стену, сквозь которую та просвечивала, потом снова на неё. Страха не было. Был шок, переходящий в профессиональное раздражение.

– Ты кто? – спросила Зина, потирая переносицу. – Глюк? Или местная достопримечательность?

– Я призрак! – обрадовалась Эльфрида, делая пируэт в воздухе. – Эльфрида фон Кляйн, фрейлина двора. Меня выдали замуж за этого старого хрыча, – она кивнула на портрет бородатого рыцаря, – и я умерла здесь от скуки. А вы, я слышала, та самая, которую вчера лорд привел? Которая Скверну перекрыла? Расскажите! Как вам это удалось? Вы ведьма? Высшая? Низшая? Средняя?

– Я сантехник, – устало ответила Зина. – Зинаида Павловна. Для друзей – Зина. И у меня сейчас знаешь какая проблема, Фрида? У меня проблема с сортиром. Это… – она ткнула пальцем в сторону кабинки, – это что за средневековое варварство?

Эльфрида проследила за её жестом и понимающе покачала головой.

– А, нужник. Это всё, что у нас есть. Аристократы пользовались горшками, а слуги и гости – этим. Лорд, правда, справляет нужду в специальную вазу, которую потом выносят. Но для простых смертных – вот это.

– Нужник, – передразнила Зина. – Слово-то какое ласковое. А почему нельзя нормальный унитаз поставить? С бачком? С трубой? Чтобы вода была и смывала?

Эльфрида удивленно захлопала прозрачными ресницами.

– Во…до…провод? – по слогам переспросила она. – А что это?

– Это, мать моя женщина, – Зина вздохнула с видом учителя, объясняющего таблицу умножения тупому ученику, – это система труб, по которым течет вода. В дом. И из дома. Чтобы всё это, – она кивнула на кабинку, – уносилось далеко-далеко и не воняло. У вас же, наверное, все нечистоты в яму стекают, а потом выгребная яма переполняется, и всё течет в подвал, да?

Эльфрида смотрела на неё с возрастающим восхищением.

– Откуда вы знаете? – прошептала она. – В подвалах земля вечно мокрая и воняет. Лорд грешит на Кровавую Плесень, но…

– Но плесень – это следствие, а причина – засор и отсутствие нормальной вентиляции! – перебила Зина. – Ладно. Так. Где у вас тут инструменты? Лопаты, кирки, трубы? Что-нибудь, из чего можно соорудить нормальную систему?

Эльфрида задумалась, прижав прозрачный пальчик к прозрачным губам.

– Во дворе есть сарай. Там старые мотыги, серпы, что-то для конюшни… Но туда редко кто заходит. А зачем вам?

– Затем, Фрида, – Зина решительно направилась обратно в комнату за своим ящиком с инструментами, – что я не могу жить в месте, где нет нормального туалета. Это вопрос принципа. Веди меня во двор.

Эльфрида, хихикая, поплыла по коридору, показывая дорогу. Она была счастлива. Триста лет одиночества и сплетен о том, кто с кем спит, закончились. Началась настоящая жизнь.

Внутренний двор замка представлял собой печальное зрелище. Брусчатка, когда-то ровная, теперь пошла волнами и поросла мхом. В центре чах сад с черными яблоками, которые выглядели так, будто их отравили еще в зародыше. Покосившиеся сараи лепились к высокой каменной стене, поросшей плющом. По двору сновали крестьяне в серых обносках. Увидев Зину – бабу в странной грязной одежде, с алюминиевым ящиком в руке, – они шарахались в стороны и быстро творили какой-то местный оберег, похожий на крестное знамение, но с вывертом.

– И вам не хворать, – буркнула Зина, проходя мимо.

На краю обрыва, за которым начинался тот самый мрачный лес, она заметила деревянную будку. Конструкция была настолько хлипкой, что, казалось, держалась на честном слове и молитвах предков.

– Это что? – спросила она у Эльфриды.

– Ну, это нужник для прислуги, – беззаботно ответила та. – Очень удобно, ветерок обдувает. Правда, зимой холодно.

– Я не про то, удобно или нет. Я про то, куда оно девается? – Зина указала на будку.

– В пропасть, – пожала плечами призрак. – Там глубокий овраг. Всё падает вниз, а потом лесные звери съедают.

– Господи… – Зина закрыла глаза. – Ладно. Покажи сарай.

Сарай оказался еще печальнее, чем двор. Внутри пахло прелым сеном, мышами и вековой пылью. Вместо привычных труб и вентилей здесь лежали мотыги, ржавые серпы, какие-то алхимические колбы с засохшей на дне бурой жижей и сломанная тачка. Зина обвела взглядом это богатство и тяжело вздохнула.

– Ну, допустим. Где трубы? Где ПВХ? Где хоть какой-то шланг?

– Простите, госпожа Зина, – Эльфрида виновато развела руками, – у нас нет таких вещей. Всё, что мы используем для воды – это ведра и желоба из дерева.

– Деревянные желоба… – Зина представила себе систему канализации из деревянных желобов и её передернуло. – Это же гнить будет, протекать, вонять… Ладно. Будем работать с тем, что есть.

Она вышла из сарая и направилась обратно к будке на краю обрыва. Подойдя ближе, она оценила масштаб катастрофы. От будки к обрыву тянулся деревянный желоб, по которому, в теории, должно было всё стекать. На практике же желоб подгнил в нескольких местах, протекал, и зловонная жижа сочилась прямо на тропинку, по которой ходили люди.

– Ах вы ж, разгильдяи… – прошипела Зина, открывая свой заветный ящик. – Средневековая антисанитария, мать вашу. Ладно. Посмотрим, что у нас есть.

Она достала моток синей изоленты, кусок резины (она всегда возила с собой обрезки – вдруг пригодится) и молоток.

– Эльфрида, – позвала она, – воды где-нибудь взять можно? Хоть ведро?

– Сейчас позову кого-нибудь! – обрадовалась призрак и исчезла.

Через минуту прибежал перепуганный мальчишка-слуга с ведром мутной воды. Зина кивнула, приняла ведро и, не обращая внимания на испуганного парня, приступила к работе.

Она ловко, сноровисто, замотала изолентой самую большую дыру в желобе, приложила сверху кусок резины и для надежности прихлопнула его молотком, прибив парой гвоздей, найденных тут же, в траве. Подгнившую опору она подперла камнем, который едва смогла сдвинуть с места. Потом, для профилактики, замотала изолентой стыки, где желоб крепился к будке.

– Воду лей, – скомандовала она мальчишке.

Тот, не понимая, зачем, вылил ведро в дыру в будке. Вода весело пробулькала по желобу, нигде не задерживаясь, и упала в пропасть. Тропинка осталась сухой.

– Во, – удовлетворенно сказала Зина, вытирая руки о робу. – Работает. Теперь не поскользнетесь. Травматизм на производстве – дело серьезное.

Мальчишка смотрел на неё круглыми глазами, разинув рот. Он явно только что стал свидетелем чуда.

– Ступай, – махнула рукой Зина. – И скажи своим, чтоб не гадили где попало. Если еще где протечка будет – зовите. Я Зина.

Мальчишка убежал, спотыкаясь на ровном месте. Эльфрида, зависшая в воздухе, аплодировала прозрачными ладошками.

– Гениально! Просто гениально! А что это за серая лента? Это магический артефакт?

– Это, Фрида, изолента, – Зина убрала инструменты. – Вещь, без которой ни один… маг не обойдется.

Глава 2: Лорд и сантехник

Обед, вопреки ожиданиям, оказался делом шумным и суетливым. Зину проводили не в парадную столовую с хрустальными люстрами (которых тут отродясь не водилось), а в огромную кухню, занимавшую едва ли не половину первого этажа замка. Здесь было жарко, чадно и вкусно пахло жареным мясом и свежей выпечкой. Огромный очаг, в котором можно было зажарить целого быка, пылал жаром, вокруг сновали замурзанные поварята, а главный повар, толстый красномордый мужик по имени Ганс, окинул Зину таким подозрительным взглядом, будто она явилась не обедать, а воровать семейные реликвии.

Зина, не обращая внимания на косые взгляды, уселась за длинный деревянный стол, поставила свой драгоценный ящик рядом и с интересом уставилась на то, что ей принесут. Принесли глиняную миску с тушеным мясом, от которого шел пар, и ломоть хлеба размером с ее голову.

– Ложку бы, – буркнула Зина, оглядываясь.

Ганс, стоявший рядом, нахмурился.

– Чем дадено, тем и ешь, – прогудел он, демонстративно отрывая кусок мяса рукой и отправляя в рот.

Зина вздохнула, порылась в кармане робы и достала складную вилку – старую, советскую, алюминиевую, которую она всегда носила с собой на случай, если придется перекусывать на объекте, где посуды отродясь не водилось. Щелкнув механизмом, она ловко наколола кусок мяса и отправила его в рот.

Вокруг воцарилась тишина. Поварята застыли с открытыми ртами. Ганс выронил недоеденный кусок.

– Это… это что за колдовство? – прошептал какой-то чумазый мальчишка.

– Инструмент, – с набитым ртом ответила Зина. – Вилка складная. Удобно. Не руками же в самом деле. Антисанитария.

Она доедала в полной тишине, под изумленными взглядами кухонной обслуги, и уже подумывала о том, не попросить ли добавки, как вдруг в кухню вбежал запыхавшийся слуга в ливрее.

– Госпожа… госпожа Зина? – выпалил он, задыхаясь. – Вас лорд требует. Немедленно. В тронный зал.

– Что, прямо сейчас? – Зина отложила вилку. – А доесть? Нехорошо еду бросать.

– Лорд сказал: немедленно, – слуга переминался с ноги на ногу, косясь на Ганса, который многозначительно кашлянул.

Зина тяжело вздохнула, подхватила ящик и, кивнув на прощание остолбеневшей кухне, поплелась за слугой.

Тронный зал впечатлял. Высокие стрельчатые своды терялись в темноте, где, казалось, клубился вечный сумрак. Длинный стол из черного дерева, за которым могла бы усесться целая шайка разбойников, тянулся вдоль стены. В центре зала, на возвышении, стоял трон. Тоже черный, инкрустированный костями. Не человеческими, вроде бы, а какими-то звериными, но выглядело это все равно жутковато.

На троне восседал Лорд Дитрих. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на вошедшую Зину с холодным, надменным выражением лица. Рядом с ним суетился тощий, похожий на высушенную воблу, секретарь с пергаментом и пером в руках. По бокам трона замерли двое стражников в тяжелых доспехах, с длинными мечами на поясах. В зале было холодно, сыро и торжественно, как в склепе во время официального приема.

Зина остановилась посреди зала. Кланяться она не стала, реверансов не делала. Просто поставила ящик на каменный пол, уперла руки в боки и принялась осматривать помещение профессиональным взглядом прораба, принимающего объект.

«Так, потолки, – отметила она про себя. – Высокие, сводчатые. Тепло уходит знатно. И текут, вон, разводы. Значит, крыша дырявая. Стены каменные, промерзают, конденсат. В углах плесень – пока не алая, а обычная, черная. Отопления нет, камины, видимо, только в жилых покоях. Дубачина. Окна – щели заложены тряпками. Бардак полный. Хозяин – разгильдяй».

Дитрих выдержал паузу, давая ей возможность проникнуться величием момента, но Зина, казалось, вообще не замечала ни его величественной позы, ни суровых стражников, ни костяного трона.

– Подойди, – наконец произнес он ледяным тоном.

Зина подошла. Остановилась в двух шагах от трона, задрала голову и посмотрела на него снизу вверх. Взгляд у нее был цепкий, оценивающий, без тени подобострастия.

– Ты, – начал Дитрих, – явилась из другого мира. Ты – сан… сантехник. Ты не ведьма и не шпионка.

– Да, – кивнула Зина. – А вы, я так понимаю, решили устроить допрос с пристрастием? – она кивнула на стражников и секретаря, который уже навострил перо, готовый записывать каждое ее слово.

– Я хочу знать правду, – голос Дитриха стал жестче. – В моем мире ложь и коварство – обычное дело. Ведьмы плетут интриги, соседи подсылают убийц, а демоны являются в обличье невинных дев. Почему я должен верить тебе?

– А я и не прошу верить, – пожала плечами Зина. – Я предлагаю сделку. Я чиню ваши трубы и сортиры, вы меня не сжигаете и помогаете вернуться домой. Где тут коварство? Я ж не прошу ключи от казны или руку вашу аристократическую.

Секретарь поперхнулся и уронил перо. Стражники под шлемами, кажется, закатили глаза.

Дитрих подался вперед. Вокруг его рук, лежащих на подлокотниках трона, начал сгущаться сумрак. Воздух в зале ощутимо похолодел. Свечи в канделябрах замигали, затрещали и погасли. Остался только тусклый свет, сочащийся из стрельчатых окон, и багровое свечение, исходящее от рук лорда. Тьма клубилась, тянулась к Зине тонкими щупальцами, пытаясь обвить ее ноги.

Зина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Страх был, но где-то глубоко, на уровне инстинктов. А на поверхности, в мозгу, привыкшем к аварийным ситуациям, включился другой режим: «Не паникуй, оценивай обстановку».

Она чихнула.

Громко, раскатисто, на весь зал.

Тьма, тянущаяся к ней, на мгновение замерла. Дитрих опешил.

– Будьте здоровы, – машинально сказал секретарь и тут же прикусил язык.

– Ох, простите, – Зина потерла нос. – У вас тут пыльно и сквозняк. Прям как в подвале у бабы Нюры, только холоднее. И сырость. От сырости у меня всегда аллергия начинается. А это что у вас? – она кивнула на клубящуюся вокруг рук Дитриха тьму. – Фокусы? Мой племянник Серёга, когда мелкий был, тоже на день рождения мыльные пузыри пускал. Только у него они разноцветные были, а у вас черные. Экологичнее, что ли?

Дитрих медленно поднялся с трона. Тьма вокруг него сгустилась, превратившись в подобие плаща, развевающегося на несуществующем ветру. Глаза его вспыхнули янтарным огнем. Стражники попятились. Секретарь спрятался за трон.

– Ты смеешь насмехаться над силами, которые не в силах постичь? – голос лорда звучал угрожающе низко, с металлическими нотками. – Я могу испепелить тебя одним движением руки.

– Можешь, – легко согласилась Зина. – А кто тебе тогда сортир починит? И трубы? И крышу? Вон, – она ткнула пальцем вверх, в темноту сводов, – у тебя там протечка, между прочим. Капает. Штукатурка обвалится – хорошо, если на голову никому не упадет. А если на трон? Непорядок.

Дитрих опешил. Он ожидал криков, мольбы, попыток оправдаться. А эта женщина… эта нелепая женщина в грязной робе… она говорила о какой-то штукатурке! Посреди демонстрации магической мощи!

– Ты… – начал он, но договорить не успел.

Двери тронного зала с грохотом распахнулись, и в зал вбежал еще один запыхавшийся слуга. Этот был бледен, как полотно, и дрожал так, что зубы выбивали дробь.

– Господин! – закричал он, падая на колени и пропахивая носом каменные плиты. – Беда! В западной башне прорвало магический фонтан! Энергия хлещет, маги ничего не могут сделать! Говорят, скоро всё взорвется! Весь замок разнесет!

Лицо Дитриха, и без того бледное, стало мертвенно-серым. Он выдохнул сквозь зубы проклятие, и тьма вокруг него мгновенно рассеялась, будто ее и не было.

– Опять… – прошептал он. – Опять эта дрянь…

Зина навострила уши. Магический фонтан? Прорвало? Энергия хлещет?

– Прорвало, говорите? – переспросила она у трясущегося слуги. – Фонтан? В смысле, вода? Или что-то другое?

– Не вода! – слуга замахал руками. – Сила! Магическая сила! Она из стены бьет, и плесень вокруг нее растет, и маги ничего не могут!

Зина оживилась. Профессиональный интерес вспыхнул в ней мгновенно.

– Так это по моей части! – заявила она, хватая ящик с инструментами. – Прорыв – это всегда по моей части. Ведите, пока всё не затопило к чертям собачьим! Или не взорвалось, – добавила она, подумав.

Не обращая внимания на остолбеневшего лорда, она рванула к дверям, увлекая за собой слугу. Дитрих, движимый не то любопытством, не то отчаянием, пошел за ней. Стражники, переглянувшись, потрусили следом.

Западная башня находилась в дальней части замка. Пока бежали по бесконечным коридорам, Зина пытала слугу:

– Давно прорвало? Давление сильное? Задвижки какие-нибудь есть? Вентили? Краны?

Слуга ничего не понимал, но исправно лепетал, что маги уже час бьются, и всё бесполезно, и что лорд их всех казнит, если замок разнесет.

Они вбежали в круглую комнату на верхнем этаже башни. Картина, открывшаяся Зине, была впечатляющей.

В центре комнаты, из каменного пола, била вверх мощная струя фиолетовой энергии. Она пульсировала, искрила, и от нее во все стороны разлетались снопы искр, похожих на молнии. Энергия хлестала с такой силой, что ударялась в потолок и стекала по стенам багровыми, светящимися ручьями. И везде, куда попадали эти ручьи, мгновенно прорастала алая плесень. Она расползалась прямо на глазах, покрывая стены пульсирующим, живым ковром.

Трое магов в длинных балахонах, расшитых звездами и рунами, метали в фонтан заклинания. Один посылал ледяные шары, другой – огненные плети, третий что-то бормотал, чертя в воздухе светящиеся символы. Но струя энергии только усиливалась. Каждое заклинание, казалось, подпитывало ее, делало еще мощнее. Воздух в комнате потрескивал от статического электричества, пахло озоном и той самой сладковатой гнилью.

– Не можете заткнуть дыру, умники? – рявкнула Зина, врываясь в комнату.

Маги обернулись. Увидели бабу в грязной робе с алюминиевым ящиком и синхронно выпучили глаза.

– Ты кто? – крикнул тот, что с огненными плетями. – Уходи, дура, тут опасно!

– Сами вы дураки! – отрезала Зина, оглядывая фонтан профессиональным взглядом. Она видела не магию. Она видела прорванный шланг высокого давления. – Вы своей хренью только давление поднимаете! Не видите, что ли, засор в сопле? Энергия ищет выход, а вы ей еще сверху поддаете! А ну, поберегись!

Она рванула к стене, откуда, судя по направлению струи, шла подача. Маги шарахнулись в стороны, пропуская это явно невменяемое существо. Дитрих замер на пороге, наблюдая.

Зина водила рукой по стене, пытаясь нащупать хоть какой-то выступ, хоть что-то, напоминающее вентиль или задвижку. Стена была каменной, но под слоем плесени чувствовались неровности. Она содрала кусок плесени рукой (та противно хлюпнула и зашипела) и увидела металлическую пластину. А на пластине – что-то, очень похожее на квадратную головку болта.

– Ага! – заорала она, хватая разводной ключ. – Есть контакт!

Она накинула ключ на головку, вцепилась покрепче и рванула со всей дури. Ключ соскочил, ободрав ей пальцы. Зина выругалась так, что даже маги, видавшие виды, побледнели.

– Не хочешь по-хорошему, сволочь! – прошипела она, снова накидывая ключ и налегая на него всем телом. Ржавчина, скопившаяся за столетия, не поддавалась.

Фонтан энергии взвыл, усиливаясь. Струя стала толще, искры посыпались градом. Один из магов вскрикнул – его балахон загорелся.

– Да чтоб ты провалился, ирод магический! – Зина, вложив в последний рывок всю свою злость на прорванные трубы, на нерадивых жильцов, на бывшего мужа и на этот долбаный мир, где даже вентили нормальные не ставят, дернула ключ в последний раз.

Раздался скрежет, от которого заложило уши. Металл противно заскрипел, и головка болта медленно, с ужасающим скрипом, провернулась.

Фонтан энергии дернулся, взметнулся в последний раз и… опал. Струя схлынула, оставив после себя только шипение и потрескивание статического электричества. Плесень на стенах перестала пульсировать, замерла и, кажется, даже немного пожухла. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Зины.

Она вытерла пот со лба, оставляя на лице грязный развод, и оглядела дело рук своих.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала она. – Другое дело. Перекрыла подачу. Теперь ищите причину засора. Где у вас тут коллектор? Магистральный стояк? – она обернулась к онемевшим магам.

Маги молчали. Они смотрели на неё, как на божество, спустившееся с небес, или на демона, вылезшего из преисподней. Тот, у которого горел балахон, машинально хлопал по тлеющей ткани, не сводя с Зины глаз.

– Коллектор, говорю, где? – повторила Зина. – Ну, место, где все трубы сходятся? Откуда эта энергия вообще идет?

– Там… – слабым голосом произнес маг с ледяными шарами, указывая куда-то в пол. – Под замком. Глубоко. Сердце… Сердце магии…

– Понятно, – кивнула Зина. – Значит, там и засор. Ладно, потом разберемся.

Она убрала ключ в ящик и только тогда заметила Дитриха. Лорд стоял в дверях и смотрел на неё совершенно новым взглядом. В его темно-янтарных глазах больше не было ни надменности, ни холода. Было уважение, смешанное с благоговейным ужасом и надеждой.

Он медленно подошел к стене, к тому месту, где она крутила ключ. Провел рукой по металлической пластине, по головке болта, которая теперь была повернута. Закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.

– Магический контур перекрыт, – тихо сказал он. – Полностью. Физически. Этого не может быть. Магию нельзя перекрыть железкой.

– Можно, – Зина пожала плечами. – Если знать, куда крутить. Это ж обычный вентиль. Запорная арматура. У вас, видимо, вся магия по трубам течет. А трубы, они везде трубы. И законы у них одни: если давление подскочило или засор случился – перекрывай подачу и ищи причину. А ваши маги… – она махнула рукой в сторону троицы в балахонах, которые всё еще не могли прийти в себя. – Они ж не с той стороны зашли. Они давление поднимали, а надо было сбросить.

Дитрих повернулся к ней. Он смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые.

– Как тебя зовут, женщина? – спросил он, и в голосе его не было приказа, была просьба.

– Зинаида Павловна Корабль, – ответила Зина. – Можно Зина. И на «ты» давай. А то «женщина» как-то не солидно.

Дитрих кивнул. Медленно, словно принимая важное решение.

– Зина, – повторил он. – Ты останешься в моем замке. Будешь… надзирать за трубами.

– За какими? – уточнила Зина. – За магическими или за обычными?

– За всеми, – в голосе лорда появились стальные нотки, но не ледяные, а скорее, деловые. – Моя магия бессильна против этой напасти. Эти, – он кивнул на магов, – тоже не справляются. Возможно, твоя… изолента… сработает там, где бессильны заклинания.

– Это мысль, – одобрила Зина. – Изолента – она, знаешь, великая сила. Не хуже твоей магии. Только её правильно применять надо.

Один из магов, тот, что с ледяными шарами, наконец обрел дар речи.

– Милорд! – воскликнул он. – Это же… это неслыханно! Эта женщина не владеет магией! Она грубо вмешалась в магический контур! Это может иметь последствия!

– Какие? – резко спросил Дитрих. – Такие, как этот прорыв, который вы не могли остановить? Или такие, как та плесень, которая жрет мой замок?

Маг замолчал, опустив голову.

Зина, не слушая их перепалку, подошла к стене, где замерла плесень. Осторожно тронула пальцем – та осыпалась сухой, бурой трухой.

– Ага, – удовлетворенно сказала она. – Без подпитки дохнет. Значит, я права. Это не просто грибок, это симбиот, который питается вашей магией. Перекрываете магию – он дохнет. Всё просто.

– Просто? – переспросил Дитрих. – Ты называешь это просто? Маги Академии бились над этой проблемой столетиями!

– Академии, – фыркнула Зина. – У нас в ЖЭКе тоже полно теоретиков, которые умные книжки читали, а как трубу прорвало – бегут и сантехника зовут. Потому что теория теорией, а практика – мать учения. Ладно, – она подхватила ящик. – Пойду я. Устала, как собака. И есть опять хочется. Ты, лорд, если хочешь, чтобы я тут у тебя главным по трубам была, обеспечь мне нормальные условия. Комнату, чтоб без сквозняков, еду горячую три раза в день и помощников. Толковых, не магов. Маги мне только мешать будут.

Не дожидаясь ответа, она вышла.

В комнате повисла тишина. Маги смотрели на лорда. Лорд смотрел на дверь, за которой скрылась странная женщина.

– Милорд, – робко начал секретарь, выныривая из-за спины Дитриха, куда он успел спрятаться во время беготни. – Она… она вам приказала.

– Я слышал, – тихо ответил Дитрих. И, к ужасу секретаря, на его бледном лице появилась тень улыбки. Не горькой, не кривой, а почти настоящей. – Впервые за двести лет мне кто-то приказывает. И знаешь… это даже приятно.

Он повернулся к магам. Те стояли, бледные, испуганные, виноватые.

– Вы свободны, – бросил он. – И запомните: эта женщина – теперь часть замка. Если кто-то из вас или ваших людей посмеет её обидеть или оскорбить – я лично превращу вас в жаб и скормлю Грымзе. Вам ясно?

Маги закивали, синхронно пятясь к выходу.

Дитрих остался один в комнате, среди угасающих искр и пожухлой плесени. Он подошел к стене, к тому самому месту, где Зина крутила свой разводной ключ. Провел пальцем по металлу, по следам, оставленным инструментом.

– Сантехник, – прошептал он. – Зина. Кто же ты на самом деле?

Где-то в глубине замка, в подземельях, глухо застонала Кровавая Плесень. Она чувствовала, что её источники питания перекрыты, что-то изменилось, и изменение это пахло не магией, а чем-то чуждым, грубым, материальным. И это её пугало.

Глава 3: Знакомство с Грымзой и кухонные баталии

Когда Зина, наконец, вышла из западной башни, часы в её родном мире показывали бы, наверное, часов девять вечера. Здесь время текло иначе – серое небо за окнами не менялось, лишь становилось чуть темнее, будто кто-то прикрутил фитиль в огромной керосиновой лампе. Организм, не привыкший к таким нагрузкам, настойчиво требовал еды. Обед, прерванный вызовом к лорду, так и остался недоеденным, а с тех пор Зина умудрилась перекрыть магический фонтан, наорать на трёх магов и получить от лорда официальное назначение главным по трубам.

– Госпожа Зина, – слуга, тот самый, что прибегал в тронный зал, почтительно склонился, когда она вышла в коридор. – Лорд приказал проводить вас на ужин. И ещё… – он замялся, – он велел передать, что ваша комната теперь будет в восточной башне. Там теплее и… и призраков меньше.

– Призраков меньше – это хорошо, – буркнула Зина, почёсывая исцарапанные о ржавый вентиль пальцы. – А где кормить будут? Опять на кухне?

– Да, госпожа. Повар Ганс уже знает, он приготовил для вас отдельный ужин.

– Отдельный – это хорошо. – Зина подхватила ящик и решительно зашагала за слугой.

Кухня вечером выглядела совсем иначе, чем днём. Дневная суета улеглась, поварята разбежались по каморкам, и в огромном помещении царил полумрак, разгоняемый лишь пламенем в очаге да парой масляных ламп на длинном столе. Тени плясали на стенах, среди развешанных связок трав и медных кастрюль. Пахло уже не жареным мясом, а золой, тмином и чем-то кисловатым – то ли квашеной капустой, то ли начинающим бродить компотом.

Главный повар Ганс сидел у очага на скамье, задумчиво помешивая что-то в огромном котле. Увидев Зину, он тяжело поднялся, вытер руки о заляпанный жиром фартук и кивнул с неожиданным уважением.

– Садись, госпожа Зина, – прогудел он, указывая на стол. – Слышал я про твои дела. Магов уделала, говорят? Фонтан заткнула?

– Не заткнула, а перекрыла подачу, – поправила Зина, усаживаясь на лавку. – Тонкая разница. А маги ваши… – она махнула рукой, – теоретики.

Ганс хмыкнул и поставил перед ней миску. На этот раз не глиняную, а деревянную, резную, явно парадную. В миске дымилось что-то, похожее на густой мясной суп с кореньями, рядом лежал ломоть хлеба и… ложка. Деревянная, грубо вырезанная, но ложка.

– Уважил, – Зина довольно кивнула и взяла ложку. – Спасибо, Ганс. Ценю.

Повар сел напротив, сложил руки на животе и уставился на неё с любопытством.

– А это что за штука у тебя? – кивнул он на ящик с инструментами, который Зина поставила рядом с собой на лавку.

– Инструмент, – ответила она, хлебая суп. – Рабочий. Разводной ключ, отвёртки, молоток, изолента, вантуз. Всё необходимое.

– Изо… лента? – переспросил Ганс, мучительно выговаривая незнакомое слово.

– Лента такая, клейкая. Всё чинить можно. Трубы там, шланги… – Зина замялась, поняв, что Ганс вряд ли знает, что такое шланг. – В общем, вещь полезная.

В углу кухни, у кладовой, раздался шорох. Зина машинально повернула голову, но ничего не увидела – там было темно. Ганс тоже насторожился, но виду не подал.

– Мыши, что ли? – спросила Зина.

– Не мыши, – неохотно ответил повар. – Хуже.

– Крысы?

– Не крысы.

Зина отложила ложку и прищурилась. Шорох повторился, и на этот раз из темноты показалось нечто. Это был сгусток сажи, комок пыли и пепла, с двумя красными глазками-угольками и множеством тонких, быстро перебирающих лапок. Только он выглядел не бесплотным и злобным, а скорее жалким и голодным. Он жалобно пискнул, косясь на Зину, и переступил лапками, словно прося подаяния.

Ганс вскочил, схватил кочергу и замахнулся.

– Ах ты тварь! – рявкнул он. – Опять припёрся! Я тебя!

– Цыц! – рявкнула Зина так, что Ганс замер с поднятой кочергой. – Не трожь животину! Положи кочергу, кому сказала!

– Но, госпожа… – опешил повар, – это же нечисть! Это Грымза! Он из подземелья приходит, жрёт всё, что плохо лежит! Мы его кочергой гоним, а он всё равно лезет!

– А жрать хочет, потому и лезет, – Зина отломила кусок хлеба от своего ломтя и бросила его в сторону существа. – На, ешь, бедолага. Не бойся.

Существо – Грымза – опасливо покосилось на хлеб, потом на Зину, потом снова на хлеб. Оно явно не привыкло к такой доброте. Тонкие лапки нервно перебирали, но голод взял верх. Грымза метнулся к хлебу, схватил его и в мгновение ока исчез в тени кладовой. Только шорох и затихающий писк напоминали о нём.

Ганс опустил кочергу и смотрел на Зину круглыми глазами. Поварята, которые, оказывается, не все разбежались, а прятались в углах, повысовывали носы.

– Госпожа… – прошептал Ганс. – Вы… вы его не боитесь? Это же Грымза! Он в подвалах живёт, его все боятся! Он углём и плохими мыслями питается, а если голодный – может и кур утащить!

– Углём и мыслями? – переспросила Зина, возвращаясь к миске. – Ну, мысли у вас в замке, я посмотрю, не очень хорошие, так что ему есть чем поживиться. А кур, значит, таскает? Голодный просто. Накормить его надо, и не будет кур таскать.

– Накормить? – Ганс был в шоке. – Его? Эту нечисть?

– Живое существо, – отрезала Зина. – Жрать хочет. Чего вы его боитесь? У нас в подвалах, бывало, крысы размером с собаку водились. И ничего, жили как-то, соседствовали. Главное – не дразнить и не обижать. А этот, – она кивнула в сторону кладовой, – вообще, похоже, безобидный. Просто голодный и запуганный.

Ганс сел на лавку, вытирая пот со лба. Кочергу он всё ещё сжимал в руке, но уже без угрозы.

– Странная ты, госпожа Зина, – сказал он наконец. – Не боишься ни магов, ни лорда, ни нечисти. Откуда ты такая взялась?

– Из ЖЭКа №5, – ответила Зина, доедая суп. – Это такая организация, где мы со всякой нечистью боремся. С прорывами, засорами, антисанитарией. Так что я ко многому привычная.

Она отодвинула пустую миску и посмотрела на Ганса.

– Слушай, Ганс. Ты тут давно работаешь? Расскажи-ка мне про местные проблемы. Про эту Кровавую Плесень. Что это за напасть такая, что даже лорд с ней справиться не может?

Ганс помрачнел, оглянулся по сторонам, понизил голос:

– Страшная это штука, госпожа. Она в подвалах живёт, под всем замком. Говорят, это проклятие древнее, ещё от первых хозяев. Она магией питается, и чем больше магии, тем сильнее становится. Наши маги сколько с ней ни бились – огнём жгли, морозом морозили – а она только злее делалась. И не только магией она живёт…

– А чем ещё? – насторожилась Зина, вспомнив слова лорда о горе.

– Людей жрёт, – глухо сказал Ганс. – Каждый месяц приходится спускать к ней человека. Раба или преступника. Чтобы она наелась и не лезла наверх. Если не спустить – она прорастает сквозь полы, сквозь стены, и тогда… – он махнул рукой. – Сама понимаешь.

У Зины похолодело внутри. Она, конечно, слышала от лорда про горе и магию, но про людей – впервые.

– В смысле, спускать? – переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Живых людей?

– Ну да, – Ганс вздохнул. – В подземелье есть дыра, прямо в самое сердце плесени. Туда их бросают. Она их… ну, переваривает. И после этого месяц не лезет. А потом снова голодная. В прошлый раз вора спускали, конокрада. Не вернулся, конечно. И никто не возвращался.

– Господи… – выдохнула Зина. – Это же… это же зверство! Людей кормить какой-то грибнице!

– А что делать? – Ганс развёл руками. – Если не кормить, она сама наверх полезет. Тогда все погибнут. Лорд наш, Дитрих, он добрый, он не хочет людей кормить, но выхода нет. Он и сам мучается, это ж его проклятие, его горе её питает. Говорят, он по ночам плачет, потому что плесень его боль сосёт.

Зина молчала, переваривая услышанное. Картина вырисовывалась жуткая. Проклятие, питающееся горем и магией, требующее человеческих жертв. Лорд, который страдает и не может ничего изменить. И она, Зина, со своим разводным ключом и изолентой, влезшая во всё это.

– А ещё, – продолжал Ганс, понизив голос до шёпота, – в лесу, говорят, ходячие кусты появились. Кур крадут у крестьян. Это, видать, тоже от плесени напасть, она же не только в замке, она по всему баронству расползается. Люди боятся в лес ходить.

– Ходячие кусты? – переспросила Зина. – Это что-то новенькое. Ладно, Ганс, спасибо за информацию. Ты меня, конечно, обрадовал.

– Я предупредить хотел, – повар вздохнул. – Ты теперь при лорде, тебе, может, в подвалы лезть придётся. Так ты уж поаккуратнее там.

Она поднялась, взяла ящик.

– Спасибо за ужин, Ганс. И за разговор. Пойду я, устала, как собака. Завтра, чувствую, денёк будет весёлый.

– Доброй ночи, госпожа Зина, – Ганс поклонился. – Приходи ещё. Я всегда рад нормальному человеку, который нечисти не боится.

Зина вышла в коридор. Здесь было темно и сыро, факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени. Призраки, почуяв её, зашептались: «Зина идёт… сантехник… наша… наша…». Она отмахнулась от них, как от назойливых мух, и побрела в восточную башню, где ей обещали новую комнату.

Комната оказалась меньше предыдущей, но гораздо уютнее. Здесь было теплее, в камине потрескивали дрова, на кровати лежало свежее бельё, пахнущее лавандой, а на столике стоял графин с водой и даже глиняная кружка. Зина довольно хмыкнула, поставила ящик в угол, разулась и плюхнулась на кровать.

Тело гудело от усталости, но мысли не давали покоя. Ганс, его рассказы о людях, которых скармливают плесени, о ходячих кустах, о горе лорда. Всё это смешивалось в голове в тревожный клубок.

– Ну и влипла ты, Корабль, – прошептала она в потолок. – Влипла по самые уши. Мало тебе было прорванных труб и вечно пьяного бывшего, теперь ещё людей от грибницы спасай.

Она закрыла глаза, но сон не шёл. В ушах стоял тот самый гул, который она слышала днём в подземелье – низкий, вибрирующий, тревожный. Здесь, в восточной башне, он был слышен слабее, но всё равно ощущался, как далёкое биение огромного гнилого сердца.

Внезапно в окно кто-то поскрёбся. Зина вздрогнула, села. Скрёб повторился, настойчивее. Она подошла к узкому стрельчатому окну, отодвинула засов и выглянула.

На каменном подоконнике, вцепившись когтями в щели между камнями, сидел ворон. Здоровенный, с седыми перьями на голове, словно убелённый старостью. В клюве он держал… засохшую горбушку хлеба. Ту самую, которую Зина бросила Грымзе? Или другую?

Ворон каркнул, разжал клюв, и горбушка упала на подоконник. Потом он склонил голову набок, посмотрел на Зину чёрным глазом-бусинкой, снова каркнул и улетел в темноту.

Зина взяла горбушку. Хлеб был чёрствый, покрытый какой-то сажей, но явно тот самый, с кухни.

– Вот это да… – прошептала она. – Грымза, что ли, благодарность прислал? Ворон-курьер?

Она вспомнила, как существо жадно схватило хлеб и исчезло. И как потом из темноты доносился шорох. Похоже, Грымза не просто наелся, но и решил отблагодарить. По-своему, по-звериному.

На душе стало чуть теплее. В этом жутком, мрачном мире, полном магии, проклятий и человеческих жертв, даже монстр оказался способен на благодарность. В отличие от некоторых людей, которых Зина знала.

Она вернулась в кровать, положила горбушку на столик рядом с графином. Гул из подземелья стал чуть громче, словно плесень ворочалась, чувствуя приближение опасности. Зина закрыла глаза, но заснуть не могла.

Мысли неслись в голове, как вода по трубам во время прорыва.

«Значит, так. Плесень жрёт магию и горе. И людей, если магии мало. Лорд мучается, кормит её своей болью, но этого недостаточно, приходится кидать в подвал живых людей. Это надо прекращать. Хлоркой её, что ли, полить? Но Ганс сказал, маги огнём жгли – не берёт. Значит, нужен другой подход. Может, перекрыть доступ к тому, чем она питается? Если она жрёт магию – надо магию убрать. А горе… – она вздохнула. – С горем сложнее. Это ж не кран перекрыть. Это ж психология».

Она вспомнила лорда, его вечную скорбь, его усталые глаза. Сколько же ему лет? На вид около сорока, но маги, наверное, живут дольше. И всё это время он тащит на себе это проклятие, кормит собой эту гадость, видит, как гибнут люди.

– Ладно, Дитрих, – прошептала Зина в темноту. – Завтра разберёмся. Завтра полезу в твои подвалы, посмотрю на эту заразу вблизи. А пока – спать.

Гул из подземелья то нарастал, то затихал, словно дыхание спящего дракона. Где-то в коридоре шептались призраки, обсуждая события дня. За окном каркал ворон, может быть, тот самый. А на столике лежала чёрствая горбушка – первый подарок в этом мире, подарок от монстра, который оказался добрее людей.

Зина закрыла глаза и провалилась в тревожный, чуткий сон. Ей снились трубы, по которым текла не вода, а алая плесень, и огромный разводной ключ, которым она пыталась перекрыть вентиль, но вентиль не поддавался. А из-за вентиля на неё смотрели чьи-то печальные глаза – глаза лорда Дитриха фон Грюнвальда.

Глава 4: Экспедиция в подвал

Утро в Темном баронстве наступило серое и безнадежное, как и все предыдущие. Зина проснулась с четким ощущением, что сегодняшний день станет либо ее триумфом, либо последним в этой странной, сюрреалистичной жизни. Тело ломило после вчерашних подвигов, но голова работала ясно и зло.

– Значит так, Корабль, – сказала она своему отражению в мутном металлическом тазу, заменявшем здесь зеркало. – Сегодня идем смотреть коллектор. Там, где все эти магические трубы сходятся. Где сердце этой заразы.

Она натянула робу, привычным движением проверила содержимое ящика: разводной ключ на месте, изолента, молоток, вантуз, запасные прокладки, пульверизатор. Пульверизатор был пуст. Зина вздохнула – хлорка кончилась еще вчера, когда она пыталась оттереть плесень со стен после прорыва в башне. Нужно было чем-то его заправить.

– Эльфрида! – позвала она в пустоту.

Призрак материализовался не сразу, видимо, досматривал утренние сны. Появилась она сонная, слегка размытая по краям.

– О, госпожа Зина, вы уже проснулись? А мы тут всю ночь судачили о ваших подвигах. Знаете, призрак бабушки фон Кляйн, той, что в северной башне, говорит, что вы – перерождение Великой Прачки, которая…

– Фрида, стоп, – перебила Зина. – Мне нужна помощь. Где здесь можно раздобыть что-нибудь вонючее и едкое? Уксус, спирт, кислота какая-нибудь?

– Вонючее? – Эльфрида задумалась, прижав прозрачный пальчик к прозрачному носу. – На кухне уксус есть. А кислота… у алхимиков, наверное. Но они вас не любят, вы их вчера магами-теоретиками обозвали.

– Ладно, уксус сойдёт, – решила Зина. – Ещё верёвка нужна. Длинная и крепкая. И факелы.

– Верёвки у конюхов, факелы везде, – Эльфрида оживилась. – А вы в подвал собрались? К Скверне?

– Правда.

– Ой, как страшно! – призрак даже замерцал от волнения. – Я туда ни ногой! Там такие ужасы, такие ужасы… Я один раз заглянула, триста лет назад, так до сих пор икаю!

– Ну и сиди тут, – Зина подхватила ящик и направилась к двери.

Первым делом она спустилась на кухню. Ганс уже хлопотал у очага, заваривая какой-то отвар. Увидев Зину, он расплылся в улыбке.

– Госпожа Зина! С добрым утром! Садись, сейчас похлёбки налью.

– Некогда, Ганс, – отмахнулась Зина. – Дела. Уксус у тебя есть? Побольше.

– Уксус? – повар удивился, но полез в кладовую. – Есть целый кувшин. А зачем тебе?

– В подвал пойду, плесень травить, – коротко ответила Зина, принимая тяжелый глиняный кувшин. Понюхала – запах был резкий, уксусный, но явно не хлорка. «Ладно, хоть что-то», – подумала она.

Ганс перекрестился (тем странным местным крестом) и всплеснул руками.

– В подвал?! К Скверне?! Госпожа, опомнись! Туда же нельзя! Там смерть!

– Для кого смерть, а для кого – работа, – отрезала Зина. – Ты лучше скажи, где верёвку раздобыть?

– У конюхов, – обречённо вздохнул Ганс. – Я пошлю мальчишку, принесёт. А ты… ты хоть поешь перед смертью-то?

– Не каркай, – Зина всё-таки взяла протянутую им кружку с отваром. – Помру – похороны закажешь пышные. С оркестром.

Она хлебнула горячего, обжигающего питья, и в этот момент в дверях кухни возник Лорд Дитрих. Выглядел он ещё хуже, чем вчера: под глазами залегли глубокие тени, кожа приобрела землистый оттенок, но взгляд был твёрдым и решительным.

– Ты собираешься вниз? – спросил он без предисловий.

– Собираюсь, – Зина поставила кружку. – Надо глянуть, где у вас тут коллектор. Магистральный стояк. Сердце, так сказать, системы.

– Я пойду с тобой.

Зина поперхнулась. Ганс за её спиной издал какой-то странный звук, похожий на всхлип.

– Чего? – переспросила Зина, вытирая подбородок. – Ты? Лорд? В подвал? А не боишься, что твоя магия её ещё больше раззадорит? Ты ж сам говорил – она твоей магией питается.

– Боюсь, – спокойно ответил Дитрих. – Но это мой замок. Моё проклятие. Моя ответственность. Я не могу посылать тебя одну в самое пекло.

– Слушай, красавчик, – Зина упёрла руки в боки и оглядела его с головы до ног. – Я, может, и баба, но я тридцать лет на объектах проработала. Я такие прорывы ликвидировала, что твоим магам и не снилось. И мужики на объекте обычно только мешают. Лезут под руку, советы дают, инструменты теряют, а в критический момент начинают паниковать. Ты уверен, что справишься?

Дитрих смерил её взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на обиду.

– Я – лорд этих земель, – холодно произнёс он. – Я сражался с демонами, повелевал стихиями, выжигал нежить огнём. И я не собираюсь отсиживаться в замке, пока женщина лезет в пасть к моему проклятию.

– Ну-ну, – Зина скептически покачала головой. – Демоны – это одно. А плесень – совсем другое. Она коварная. Но… – она вздохнула, – твоё право. Только уговор: слушаешься меня беспрекословно. Если я говорю «бежим» – бежим, не задавая вопросов. Если говорю «не дыши» – не дышишь. Если говорю «заткнись и не отсвечивай» – затыкаешься и не отсвечиваешь. Идёт?

Ганс, стоявший за спиной, поперхнулся и закашлялся. Никто и никогда не разговаривал с лордом таким тоном.

Дитрих помолчал, потом кивнул.

– Идёт, Зина. Я понял.

– Ну вот и славно, – она протянула ему кувшин с уксусом. – Держи. Будешь нести. А я – верёвку и инструмент. И факел. Пошли, пока я не передумала.

Они вышли из кухни. В коридорах замка царила тревожная тишина. Призраки попрятались по углам, слуги шарахались от них, как от чумных. Даже картины на стенах, обычно следящие за происходящим, отвели глаза.

У конюшен их ждал перепуганный мальчишка с мотком толстой пеньковой верёвки. Зина проверила узел, одобрительно хмыкнула и закинула верёвку на плечо. Факел она зажгла от ближайшего настенного светильника.

– Веди, – сказала она Дитриху. – К самому глубокому входу.

Лорд молча повёл её через внутренний двор к старой, полуразрушенной башне, которая лепилась к замковой стене с северной стороны. Башня выглядела заброшенной: стены поросли мхом, окна заложены камнем, тяжёлая дубовая дверь была обита ржавым железом.

– Здесь, – сказал Дитрих, останавливаясь перед дверью. – Это древний вход. Им не пользовались сотни лет. Только… для жертв.

– Для жертв, значит, – Зина поморщилась. – Ладно. Открывай.

Дитрих толкнул дверь. Она открылась с протяжным, жалобным скрипом, словно стон умершего. За дверью зияла темнота, густая и почти осязаемая. Из темноты тянуло сыростью, гнилью и тем самым сладковатым, приторным запахом. К нему примешивался ещё один оттенок, который она не могла опознать: что-то древнее, холодное и очень злое.

– Ну, с богом, – сказала Зина, высоко поднимая факел. – Или с кем вы тут молитесь. Пошли.

Они шагнули во тьму, и дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, похожим на удар могильной плиты.

Лестница уходила вниз, крутая, скользкая, вырубленная прямо в скале. Ступени были стёрты за столетия, идти приходилось осторожно, прижимаясь к стене. Стены были покрыты слизью, которая мерцала тусклым зеленоватым светом – тем же самым, что Зина видела в первый день. Слизь пульсировала, и от её пульсации по стенам бежали тени, создавая иллюзию движения.

Чем глубже они спускались, тем теплее становился воздух. Но тепло это было неприятным, тяжёлым, как дыхание больного зверя. Запах гнили усиливался, к нему примешивался химический оттенок, от которого начинала кружиться голова.

– Здесь есть барельефы, – тихо сказал Дитрих, указывая на стены.

Зина поднесла факел ближе. Стены были покрыты древними резными изображениями. Люди в странных одеждах приносили жертвы чудовищу, похожему на гигантский гриб с множеством щупалец. Другие сцены изображали битвы, смерть, какие-то ритуалы. Лица людей на барельефах были искажены ужасом.

– Весёлые тут у вас картинки, – буркнула Зина, стараясь не всматриваться в детали. – Прям комиксы для психически нездоровых.

– Это история моего рода, – глухо ответил Дитрих. – Мы всегда служили Тьме. Пока Тьма не обратилась против нас.

– Служили, значит, – Зина хмыкнула. – А теперь она вас жрёт. Закономерно.

Они спускались дальше. Лестница кончилась, и они оказались в узком коридоре, вырубленном в камне. Здесь слизь на стенах стала гуще, она стекала вниз тяжёлыми каплями, и там, где она падала на пол, прорастали тонкие алые нити – предвестники плесени.

– Близко, – сказала Зина, принюхиваясь. – Чувствуешь? Пахнет уже по-настоящему.

Дитрих молча кивнул. Он был напряжён, как струна, вокруг его рук начал сгущаться сумрак – магия реагировала на близость проклятия.

– Эй, – Зина ткнула его локтем. – Убери свои фокусы. Ты её кормишь, забыл?

Дитрих вздрогнул, и тьма вокруг рук рассеялась. Он посмотрел на Зину с благодарностью.

– Спасибо. Я не заметил.

– То-то же, – Зина двинулась дальше. – Держи себя в руках. И не дыши глубоко.

Коридор расширился, и они вышли в огромный грот. Зина замерла на пороге, забыв, как дышать.

Это было сердце замка. Магический коллектор, о котором говорили маги. Когда-то, наверное, это был величественный подземный зал с высокими сводами, сталактитами и кристаллами, в которых играл свет. Теперь всё было затянуто Кровавой Плесенью.

Она была везде. Алая, пульсирующая, живая. Она свисала с потолка длинными, толстыми сосулями, с которых капала тягучая, светящаяся слизь. Она стелилась по полу плотным ковром, в котором утопали ноги. Она обвивала колонны, превращая их в чудовищные, изуродованные стволы. От неё исходило ровное багровое свечение, заливающее всё вокруг тревожным, кровавым светом.

И в центре этого ада, прямо посередине зала, возвышалась груда костей. Человеческих костей. Черепа, рёбра, позвонки – всё это было свалено в кучу, и сквозь них тоже прорастала плесень, питаясь тем, что когда-то было людьми.

Зину вывернуло. Прямо там, на пороге этого кошмара. Она согнулась пополам, и её вырвало. Дитрих стоял рядом, бледный как смерть, и молчал.

– Господи… – прошептала Зина, вытирая рот рукавом. – Господи Иисусе… Это что же это такое… Это же люди… Это же…

– Жертвы, – тихо сказал Дитрих. – За сотни лет. Мои предки кормили её преступниками и рабами. Я… я тоже кормил. Чтобы она не лезла наверх.

Зина посмотрела на него. В его глазах стояла такая бездна боли, что ей стало почти жаль этого мрачного аристократа.

– Ладно, – сказала она, заставляя себя выпрямиться. – Ладно. Плакать будем потом. Сейчас надо работать.

Она достала пульверизатор, отлила из кувшина немного уксуса, взболтала. Химический запах ударил в нос, перебивая сладковатую вонь плесени.

– Проверим, как ты на это отреагируешь, – пробормотала она и шагнула в зал.

– Стой! – крикнул Дитрих, но было поздно.

Плесень почувствовала их. Всё сразу. Весь этот огромный живой организм дрогнул, зашевелился, зашипел. Сосули на потолке закачались, из них посыпались споры – мелкая, светящаяся пыльца, которая мгновенно заполнила воздух. Ковёр на полу вздыбился волнами, и из него, как змеи, потянулись тонкие алые щупальца.

Одно из них метнулось к ноге Зины. Она отскочила, но щупальце было быстрее. Оно уже почти коснулось её, как вдруг вспыхнул огонь.

Дитрих взмахнул рукой, и между Зиной и плесенью выросла стена пламени. Щупальце зашипело, почернело, съёжилось и отпрянуло. Плесень взвыла – низкий, вибрирующий звук, от которого заложило уши.

– Я же сказала – не колдовать! – заорала Зина, пятясь к выходу.

– Она бы тебя убила! – крикнул в ответ Дитрих, создавая ещё один огненный щит, теперь уже над их головами, чтобы споры не сыпались на них.

– А теперь она разозлилась! – Зина пшикнула из пульверизатора на ближайшее щупальце, которое пыталось обойти огонь сбоку. Уксус зашипел, но эффект был минимальным – щупальце лишь слегка покраснело, но не остановилось. – Не берёт, зараза!

Плесень наступала со всех сторон. Огненные стены Дитриха сдерживали её, но магия лорда таяла на глазах – он бледнел с каждой секундой, пот градом катился по его лицу. Плесень, наоборот, питалась его магией, становилась только злее и активнее.

– Надо валить! – заорала Зина. – Пока не отрезало!

Она схватила Дитриха за руку и потащила к выходу. Они побежали по коридору, а за ними, шипя и взвизгивая, неслась алая волна. Плесень заполняла проход, закрывая путь назад. Дитрих на бегу оборачивался и бросал огненные шары, сжигая самые быстрые щупальца, но силы его были на исходе.

Лестница! Они влетели на неё, перепрыгивая через три ступеньки. Сзади раздался глухой удар – это плесень ударилась о первую ступеньку, но подниматься, видимо, не могла. Или не хотела.

Глава 5: Тайна лорда Дитриха

Они выбрались из подземелья, грязные, пропахшие уксусом и плесенью, и заперли за собой тяжёлую дверь. Зина прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё стояла алая пульсирующая масса и груда костей в центре зала.

– Ну и… ну и засада… – выдохнула она, вытирая пот со лба грязным рукавом. – Это не просто засор. Это корень. Гнездо. Ты кормишь эту хрень людьми, и она только жиреет. Надо перекрыть подачу питания. Откуда она берёт соки?

Дитрих молчал. Он сидел на земле, обхватив голову руками, и даже не пытался встать.

– Эй, лорд, – Зина тронула его за плечо. – Ты как? Живой?

Он поднял на неё глаза. В них была такая тоска, такая безнадёжность, что у Зины сжалось сердце. Перед ней сидел не могущественный маг, не грозный властелин тёмного баронства, а просто измученный, затравленный человек, который нёс своё проклятие столько лет, что уже забыл, когда в последний раз видел солнце.

– Она не только людьми питается, Зина, – тихо сказал он. – Она питается горем. Моим горем.

Зина замерла.

Дитрих закрыл глаза и начал говорить. Голос его звучал глухо, словно доносился из глубокого колодца.

– Это проклятие моего рода. Пятьсот лет назад мой предок, первый лорд Унтер-Грюнвальда, убил Древнюю Лесную Хозяйку. Она была хранительницей этого мира, матерью всех тварей, душой леса. Он убил её, чтобы завладеть её силой. И перед смертью она прокляла его. Сказала, что её слёзы будут вечно питаться горем его и всех его потомков. Что они прорастут сквозь землю, проникнут в стены замка и будут пить боль и отчаяние рода фон Грюнвальдов, пока последний из них не исчезнет с лица земли.

Зина молча слушала, прислонившись к стене.

– Эти слёзы стали Кровавой Плесенью, – продолжал Дитрих. – Она питается магией, да. Но главная её пища – моя боль. Чем больше я страдаю, чем сильнее моё горе, тем она сильнее. Я пытался не чувствовать, пытался закрыться, стать холодным и бесчувственным. Но это только усиливало проклятие. Потому что холод – это тоже боль. Боль от того, что не можешь любить, не можешь радоваться, не можешь жить. Пустота внутри – это самое страшное горе.