Те, кто слышит кабаргу

Пролог: Те, кто молчат в ночи

В истоках Хемчика, там, где Саяны перестают быть просто горами и становятся богами, сложенными из камня и векового льда, старики до сих пор шепчут внукам одну историю. Ее не рассказывают громко, потому что ветер слушает. Ее не поют под бубен, потому что огонь запоминает.

Они говорят, что мир не делится на живых и мертвых. Мир делится на тех, кто говорит, и тех, кто слушает. А есть еще третьи. Те, кто слышит неправильно.

В этих горах живет зверь. Кабарга. Сибирский олень с клыками, как у тигра, но с душой, тонкой, как первый лед на ручье. Сама природа ошиблась, создавая ее: травоядному дала оружие хищника, а хищнику — беззащитность детеныша. Кабарга не ревет, она свистит, тонко и жалобно, когда боится. А боится она всегда.

Шаманы говорят, что в кабарге живет не дух, а эхо. Эхо чужих мыслей, чужих слез, чужой боли, которую люди побоялись выплакать сами. Когда кабарга умирает, особенно страшно, особенно в темноте, это эхо ищет новый дом. Оно ищет того, кто умеет слышать слишком хорошо. Или того, кто умеет кричать слишком громко, но только внутри себя.

В тот вечер, когда все случилось, над хребтом Догой стояла тишина. Но тишина в горах никогда не бывает пустой. Она ждала.

Глава 1. Голоса под кожей

Аня ненавидела слово «тишина».

Врачи в санатории, куда мать запихивала ее каждое лето, говорили: «Тебе нужно учиться слушать тишину, Аня. Там, внутри тишины, покой». Они были дураками. Тишина — это самое громкое, что есть на свете.

Сейчас, стоя на остановке на окраине города, под низким, набрякшим дождем небом, она понимала это особенно остро. Город шумел, но городской шум был как вата в ушах. Машины шуршали по асфальту, как мыши по стекловате. Люди говорили, но Аня слышала их ртами.

В том-то и была проблема. Вернее, одна из проблем.

Она всегда слышала слишком много. В детстве она думала, что все люди такие. Что можно стоять в очереди в поликлинике и отчетливо понимать, что тетка в синем пальто на самом деле кричит, хотя ее губы сжаты в нитку. Что мальчик, ковыряющий в носу, зовет маму, хотя он просто смотрит в стену.

Потом она поняла: так слышит только она. Она слышит не слова. Она слышит мысли. Но не те мысли, которые люди думают про себя. Нет. Это было бы слишком просто и, наверное, слишком интересно. Она слышала мысли, которые люди никогда бы не подумали. Мысли, которые они прятали так глубоко, что сами о них забыли. Они выходили наружу не через рот, а как-то иначе. Сквозь кожу, сквозь поры, сквозь тишину между ударами сердца.

И эти мысли звучали.

Вот женщина в маршрутке поправляет прическу. А Аня слышит голос: «Сдохни. Сдохни. Сдохни, кривая морда, зачем ты смотришь на меня». Но женщина просто улыбается и поправляет челку.

Вот мужчина покупает хлеб. А под этим — визг: «Холодно. Ноги отнимаются. Я умру сегодня вечером, и никто не придет». Мужчина берет сдачу, прячет кошелек и идет домой, к жене и детям.

Аня не могла это контролировать. Голоса приходили волнами. Иногда тихо, иногда — накатывали, как приступы мигрени. Санатории помогали слабо. Врачи ставили то «тревожное расстройство», то «сенсорную гиперстезию», то «шизотипическое расстройство». Пилили таблетками. От таблеток голоса становились ватными, далекими, но она все равно их слышала. Просто ей становилось все равно. А потом проходило, и голоса возвращались, злые оттого, что их игнорировали.

Сейчас, в октябре, она сбежала из очередного санатория. Не выдержала. Сбежала вечером, без денег, без телефона (выбросила в сугроб, потому что телефон тоже шептал), и теперь тряслась на этой проклятой остановке, пытаясь вспомнить, где живет ее школьная подруга, которая когда-то обещала приютить, если что.

Подруга жила где-то здесь, в частном секторе на выезде из города. Аня помнила только название улицы — Заречная. А автобусы сюда ходили редко.

Она села на холодную металлическую скамью. Дождь прекратился, но воздух стал таким плотным и влажным, что его можно было жевать. Начинало темнеть. Октябрьское солнце не садилось, а проваливалось куда-то под землю, размазывая по небу грязную оранжевую слизь.

И тут они начали.

Сначала зашептал фонарный столб. Нет, не сам столб, конечно. Просто рядом с ним стоял парень в капюшоне, ждал чего-то. Аня не смотрела на него, но голос ударил в уши, холодный и четкий:

«Разрезать. Тонко, как лук. Сначала сухожилия под коленями, чтобы не убежала. Потом шею. Она тонкая. Я могу задушить ее одной рукой. Интересно, захрустит?»

Аня вздрогнула и вжала голову в плечи. Она знала, что парень не опасен. Что этот голос — просто шум, просто эхо какого-то фильма, или книги, или просто темноты в его собственной голове, которую он сам не осознает. Но слышать это было невыносимо.

Она встала и пошла вдоль дороги, подальше от него. Гравий хрустел под ногами. Стемнело совсем. Фонари здесь горели через один, создавая коридоры из желтого света и чернильной тьмы.

Она свернула не туда. Зашла в какой-то тупик, упирающийся в пустырь, за которым чернел лес. Вдалеке, на объездной трассе, гудели редкие фуры. Свет их фар на миг выхватывал из темноты мокрый асфальт, и он блестел, как спина огромного червя.

Аня поняла, что заблудилась. Холод пробрался под легкую куртку. Паника подкатила к горлу кислым комком.

И тут она услышала это.

Сначала ей показалось, что зашептал лес. Но лес молчал. Тогда она подумала, что это ветер. Но ветер замер. Тишина стала абсолютной, звенящей, как натянутая струна.

А потом струна лопнула.

Голоса. Сотни голосов. Они выли из-под земли, из-за забора, из темноты пустыря. Они не говорили словами. Они кричали болью. Это был хор агонии, записанный на невидимую пленку и прокрученный прямо в ее мозг.

«Помогииии...»

«Больно... Глаза... Глаза вытекают...»

«За что? За что? Я же просто бежал...»

«Сломали... Все сломали... Кровь во рту...»

Аня зажала уши ладонями. Но голоса были внутри. Они раздирали череп изнутри. Это было сильнее, чем обычно. Это был не один человек. Это было что-то большое, живое и умирающее.

Она упала на колени прямо на мокрый гравий. Ее вырвало желчью. Перед глазами плыли круги. Самый громкий голос, перекрывающий остальные, был не человеческий. Он был тонкий, свистящий, похожий на плач ребенка, которого режут. Он бился в ее сознании, как птица в клетке.

А потом — удар.

Далекий, глухой удар с трассы. Визг тормозов. И тишина.

Голоса в голове Ани оборвались все разом. Как будто кто-то щелкнул выключателем. Стало пусто и звонко. Так пусто, что заложило уши.

Аня сидела на коленях, глотая воздух, по щекам текли слезы и сопли. Дрожь пробирала до костей. Она смутно осознала, что, кажется, прямо сейчас, на той трассе, что за пустырем, случилась авария. Кого-то сбили.

Она поднялась. Ноги не слушались. Мысль была одна: домой. К маме. К таблеткам. К тишине, пусть даже под таблетками.

Она побрела назад. Как нашла дорогу — не помнила. Ноги принесли ее к облезлой пятиэтажке на соседней улице, где когда-то жила бабушка. Квартира пустовала, мать оставила ключи, велела присматривать. Это был ее единственный шанс на ночлег.

Лифт не работал. Она поднялась на пятый этаж пешком, хватаясь за перила. В коридоре пахло кошками и капустой. Она открыла дверь трясущимися руками, вошла в темную прихожую, заперлась на все замки.

Квартира встретила ее запахом пыли и заброшенности. Аня не стала включать свет. Прошла в комнату, села на пол перед большим трюмо с мутным старым зеркалом. Луна, вынырнувшая из туч, тускло осветила ее лицо.

В зеркале сидела девушка. Бледная, с дикими, расширенными зрачками, с мокрыми от дождя и слез волосами. Губы тряслись.

— Я не хочу… — прошептала Аня. — Не хочу больше слышать.

Голоса молчали. Впервые за много лет в ее голове была пустота. Но эта пустота была страшнее любого крика. Она давила.

Аня смотрела на свое лицо. На щеки, на рот. Ей вдруг показалось, что это не ее лицо. Что оно чужое. Что оно натянуто на череп, как маска. И под этой маской — копошатся те голоса. Они хотят вырваться. Они там, под кожей. Они шевелятся. Она чувствовала их движение.

— Замолчите, — выдохнула она громче.

Тишина.

— Замолчите, я сказала!

Она вцепилась ногтями в правую щеку. Не больно, просто чтобы почувствовать, что кожа есть. Что она отдельно. Что под ней — только мясо и кости, а не этот вой.

Ногти оставили белые полосы, которые быстро налились красным.

— Вы там? — спросила она у зеркала. — Вы там, да?

И в этот момент в глубине пустой квартире ей почудился звук. Тонкий, свистящий выдох. Как у зверя.

Это подтолкнуло ее.

Она надавила сильнее. Ногти вошли в кожу. Было больно, но это была правильная боль. Настоящая. Она сдирала с себя невидимую пленку, за которой прятались чужие мысли. Она рвала щеку сверху вниз, от скулы к подбородку. Кровь потекла теплая и липкая, заливая шею, капая на белую блузку.

Она не чувствовала боли. Только освобождение. Только злость.

— Я вас выпущу! — хрипела она, впиваясь в другую щеку. — Я вас всех выпущу! Не орите! Не надо! Я вам помогу!

Ногти рвали тонкую кожу. Кровь заливала глаза, рот, подбородок. Вкус железа и соли. В зеркале на нее смотрело чудовище. Красное, разодранное, с белыми полосами мышц и жира.

Она зацепила пальцами уголок губ. Дернула. Треск. Боль пронзила челюсть, ушла в висок. Ей показалось, что она слышит, как рвется не только кожа, но и тишина.

Последнее, что она увидела перед тем, как сознание померкло от боли и потери крови — свое отражение. Рот разорван до ушей, щеки висят лоскутами. Она улыбалась? Кричала? Она не знала.

Аня упала боком на холодный пол, лицом в лужу собственной крови.

В это же самое время на объездной трассе, в пяти километрах от того места, где Аня упала на колени, милицейский УАЗик светил фарами на обочину.

Молодой лейтенант, позевывая, записывал показания водителя фуры. Мужик, трясущийся и бледный, курил одну за одной.

— Я не видел, начальник! Честное слово! Она выскочила из леса, как бешеная! Прямо под колеса! Я даже тормознуть не успел!

— Кто «она»? — устало спросил лейтенант, хотя уже знал ответ.

— Кабарга… Олень такой, с клыками. Тьфу, гадость. Прямо мордой под колесо. Ее отбросило аж на отбойник.

Второй сотрудник, постарше, ветеринар из районной станции, приехавший на вызов, сидел на корточках над тушей. Зверь был еще жив. Глаза, огромные, черные, как две бездны, смотрели в темное небо. Грудная клетка ходила ходуном. Из разбитой морды, сломанной, перекрученной, хлестала кровь. Верхняя челюсть была смята, клыки торчали в разные стороны. Зрелище было жутким. Неживым.

— Добивать надо, — сказал ветеринар. — Мучиется.

Он достал нож. Но когда наклонился, зверь вдруг дернулся. Не в агонии, а осмысленно. Его разбитые глаза сфокусировались. Не на ветеринаре, не на лейтенанте. Куда-то сквозь них, в сторону города.

Из разорванной глотки вырвался звук. Не свист, не хрип. А низкий, вибрирующий гул, от которого у ветеринара свело скулы. У лейтенанта потемнело в глазах. Водитель фуры выронил сигарету и зажал уши, хотя звук был негромким.

Гул длился секунду. Потом тело кабарги обмякло окончательно. Глаза остекленели.

Ветеринар перекрестился дрожащей рукой. Он работал тридцать лет, но такого не видел. Ему показалось, что в момент смерти из разбитой пасти зверя вылетело что-то невидимое. Темное, как дым, и острое, как клык. И унеслось туда, к огням города.

Аня не слышала, как открылась дверь в квартире. Не слышала шагов матери, которая, не дозвонившись, примчалась сюда первой. Она не слышала крика, который вырвался из груди женщины, увидевшей дочь в луже крови с разорванным лицом.

Она была глубоко внутри себя.

Ей снилась темнота. И в этой темноте кто-то бежал. Легкий, быстрый, испуганный. Бежал через лес, через ночь, через боль. А за ним гнались. Гнались фары, гнался грохот, гналась смерть. Удар. Хруст. И падение.

А потом она почувствовала, что падает вместе с ним. Что они — одно.

И в этот момент рот ей запечатало чем-то горячим и плотным. Губы склеились, язык онемел, горло сжал спазм.

Она попыталась закричать — и не смогла.

Глава 2. Кричащая тишина

Сознание возвращалось не звуком, не светом и не болью. Оно возвращалось запахом.

Первый запах, который уловил нос Ани, был запах хлорки. Едкий, убивающий всё живое, приторно-больничный. Он смешивался с другим — металлическим, сладковатым, пугающе знакомым. Запах крови. Ее собственной крови, которая, как ей казалось, всё еще текла, хотя прошло уже много часов.

Вторым пришло ощущение белизны.

Она открыла глаза и не поняла, открыла ли их вообще. Вокруг было белое всё. Белый потолок с трещиной в углу. Белые стены, выкрашенные масляной краской, местами облупившейся до желтизны. Белая простыня, жесткая, как накрахмаленная бумага, впивалась в подбородок. И свет. Белый, люминесцентный, гудящий, льющийся из-под потолка и не оставляющий теней.

Аня моргнула. Веки двигались с трудом, как будто их присыпали песком. Она попыталась пошевелить рукой, но рука не поднялась. Не потому, что была парализована. Просто к ней тянулась тонкая прозрачная трубка — капельница. Игла была воткнута в вену на сгибе локтя, и каждый миллиметр этого вторжения чувствовался с кристальной ясностью.

«Где я?» — подумала она.

И тут же поймала себя на мысли, что подумала это слишком тихо. Обычно, когда человек думает, в голове звучит голос. Ее голос всегда был чуть хрипловатым, с интонациями вечно уставшего подростка. Сейчас же внутри черепной коробки было пусто. Не глухо, не звонко, а именно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель.

Паника подкатила не сразу. Сначала было недоумение. Она попыталась вспомнить, что случилось. Последнее, что осталось в памяти — зеркало. Свое лицо в зеркале. Свое лицо, которое она… она…

Аня дернулась. Захотела закричать. Захотела позвать маму, позвать кого угодно, позвать хоть кого-то из тех, чьи голоса так бесили ее всю жизнь.

Она открыла рот.

Воздух вышел из легких, прошел через гортань, коснулся голосовых связок… И всё. Тишина. Изо рта вырвался не крик, а сип. Тонкий, жалкий, похожий на шипение проколотого мяча. Звук, который не мог сложиться в слово, потому что ему не хватало силы.

Аня попробовала снова. Сильнее. Напрягла мышцы шеи так, что они закаменели. В глазах потемнело от натуги. Из горла вырвалось нечто среднее между хрипом и кашлем — и снова тишина.

Язык. Она ощупала языком небо, зубы, внутреннюю сторону щек. Язык был на месте, подвижный, влажный, послушный. Но когда она пыталась произнести «а-а-а», кончик языка упирался куда-то не туда, или воздух шел не так, или… Она не знала. Ее тело больше не умело говорить.

Дверь палаты открылась без звука. Аня дернулась и уставилась на вошедшую.

Это была женщина в белом халате. Медсестра. Лет сорока, с усталым лицом и крашеными хной волосами, собранными в пучок. В руках она держала лоток с бинтами и какими-то пузырьками.

— Очнулась? — спросила медсестра буднично, даже не взглянув Ане в глаза. — Ну, здравствуй. Натерпелась ты, милая.

Аня замычала. Она пыталась спросить: «Что со мной? Где мама? Почему я не говорю?» Но из горла вырывалось только мычание, низкое, вибрирующее, похожее на звук, который издает раненое животное.

Медсестра подошла ближе, поправила капельницу, проверила трубочку. Потом посмотрела на Аню, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, быстро смененную профессиональной отстраненностью.

— Не кричи, — сказала она. — Врачи сказали, ты теперь немая. Нервное, говорят. Психогенное. Голосовые связки целы, а говорить не можешь. Пройдет, может. А может и нет. У Бога не спрашивали. Ты главное не дергайся, а то швы разойдутся.

Швы.

Аня дернулась к лицу руками, но слабая кисть, опутанная проводами, только дернула капельницу. Медсестра цыкнула и придержала ее за плечи.

— Лежи, кому сказала! Всё с твоей мордой будет в порядке. Хирурги молодцы, как пазл собрали. Красавицей не будешь, но жить можно.

Она наклонилась и начала менять повязку на лице Ани. Аня чувствовала, как холодные пальцы касаются лба, щек, подбородка. Чувствовала натяжение ниток, которыми была зашита ее кожа. Чувствовала, как под марлей что-то саднит и зудит, как заживающая рана.

Медсестра закончила, бросила старые бинты в лоток и пошла к выходу.

— Мать твоя в коридоре сидит, — бросила она через плечо. — Второй день. Не спит, не ест. Я пущу ее сейчас, но ты не пугай ее сильно. И не мычи. Молчи уже, раз молчанка вышла.

Дверь закрылась.

Аня осталась одна в белой комнате. Мысли заметались, как птицы в горящем сарае. «Немая. Я немая. Я никогда не заговорю. Мать в коридоре. Швы на лице. Что я наделала? Что я наделала?»

Но посреди этого хаоса, посреди паники и ужаса, вдруг возникло нечто странное. То, что заставило ее замереть.

Тишина.

В ее голове действительно было пусто. Ни одного голоса. Ни шепота из-под пола, ни крика от соседнего пациента, ни бормотания медсестры, которое она должна была бы слышать как подтекст.

Впервые за много лет Аня слышала только себя. Только свои мысли. И эти мысли были… обычными. Человеческими. Простыми.

Она не знала, плакать ей от счастья или от горя. Она лишилась голоса, но обрела тишину внутри. Стоила ли такая сделка того? Стоило ли рвать свое лицо ногтями, чтобы заткнуть этот проклятый хор?

Ответ пришел не изнутри. Снаружи.

В углу палаты, там, где белая стена встречалась с белым полом, что-то шевельнулось.

Аня не повернула голову. Она просто перевела взгляд. Сначала ей показалось, что это игра света, тень от лампы. Но лампы были потолочные, они не давали теней. А это было именно темное. Клочок тьмы, неправильный, плотный, как будто вырезанный из ночного неба и вклеенный в реальность.

Она смотрела на этот клочок, и клочок смотрел на нее. У него не было глаз. Но Аня чувствовала взгляд. Холодный, испуганный и одновременно злой. Взгляд загнанного зверя.

Очертания тьмы менялись. Они вытягивались, приобретали форму. Аня увидела тонкие ноги, подобранное тело, маленькую голову с чем-то странным, выступающим вперед. Клыки? Нет, не клыки. Это были скорее зубы, длинные, торчащие из верхней челюсти вниз, как у доисторического хищника.

Кабарга.

Она никогда не видела этого зверя вживую, только на картинках в энциклопедиях, которые листала в детстве. Но сейчас она знала точно: перед ней стоит кабарга. Прозрачная, сотканная из теней и боли, с разбитой, перекошенной мордой. Та самая, которую сбили на трассе. Та, чья смерть оборвала голоса в ее голове.

Зверь смотрел на нее. Потом, не разжимая пасти, издал звук. Аня не услышала его ушами. Она почувствовала его вибрацию где-то в груди, в самом центре существа. Это был свист, тонкий и жалобный, как у брошенного ребенка. В этом свисте не было угрозы. Была мольба.

«Зачем ты пришел?» — подумала Аня, глядя на тень.

Зверь дернул головой. С его разбитой морды стекло что-то черное, похожее на кровь, но гуще, тягучее, как смола.

«Я не приходил, — раздалось в голове Ани, но это был не ее внутренний голос. Это был чужой голос, беззвучный, но отчетливый. — Ты позвала. Ты открыла дверь».

— Я не звала, — прошептала Аня вслух, забыв, что не может говорить. Но губы ее шевелились, и воздух выходил, и зверь, казалось, слышал.

«Ты рвала свое лицо, — ответила тень. — Ты хотела выпустить боль наружу. Ты открыла рот, и я вошел. Теперь мы вместе».

Аня замотала головой. Нет. Нет, она не хотела этого. Она не хотела ни с кем быть вместе. Она хотела тишины.

«Тишины не бывает, — ответил зверь, и в его беззвучном голосе послышалась грусть. — Бывает только боль. И ее эхо. Я — эхо. Я ношу в себе боль всех, кто кричал, но не был услышан. Ты тоже носила. Теперь мы будем носить вместе».

Зверь шагнул к ней. Аня попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Тень приблизилась, нависла над кроватью, и Аня почувствовала холод. Не тот холод, что бывает от открытой форточки. А тот, что бывает в морге. Холод неживого.

Тень коснулась ее лица. Там, где она прошлась по швам, боль утихла, сменилась странным онемением.

«Спи, — сказал зверь. — Тебе нужно много спать. Твое тело слабое. А нам предстоит долгий путь».

Сознание Ани поплыло. Белая комната завертелась, смешиваясь с чернотой. И в последний момент перед тем, как провалиться в сон, она увидела, как тень кабарги втягивается в нее, в ее грудь, под ребра, прямо в сердце. Это не было больно. Это было похоже на глоток ледяной воды в жаркий день.

Она заснула.

Татьяна Петровна сидела на жестком больничном стуле в коридоре вторые сутки. Стул стоял прямо напротив двери в палату интенсивной терапии, и она не отводила взгляда от белой, крашенной масляной краской двери с номером «7», написанным от руки на картонке, вставленной в металлический держатель.

Она не спала. Глаза опухли и покраснели, но слез больше не было. Слезы кончились в первую же ночь, когда ей позвонили из больницы и сказали: «Ваша дочь в реанимации, приезжайте». Тогда она рыдала в такси, потом в приемном покое, потом когда увидела Аню, всю в крови, с лицом, закрытым марлей, похожую на мумию. Потом слез не осталось. Осталась только сухость в глазах и тяжесть в груди, как будто там лежал камень.

Она думала. Думала всё время, прокручивая в голове одни и те же вопросы: «Почему? За что? Где я ошиблась?». Аня всегда была странным ребенком. В три года она могла сидеть в углу и разговаривать с кем-то невидимым. В семь лет она сказала Татьяне: «Мама, папа тебя не любит. Он думает о другой тете». Через год отец ушел к другой женщине. Татьяна тогда испугалась не столько ухода мужа, сколько того, как Аня это сказала. Спокойно, без злорадства, как констатацию факта.

Потом были врачи. Неврологи, психиатры, психотерапевты. Аня росла, и ее «странности» росли вместе с ней. Она слышала голоса? Нет, говорила она, не слышала. Она знала. Просто знала, что люди думают на самом деле. И это знание делало ее замкнутой, злой, нервной. В школе ее травили. Одноклассники чувствовали, что она «не такая», и зверели. Аня отвечала им молчанием, а потом приходила домой и била посуду. Или резала свою руку тупым ножом, глядя на кровь с каким-то холодным любопытством.

Татьяна возила ее по санаториям, по клиникам, по бабкам-шептухам. Всё было бесполезно. Аня становилась только старше, а ее глаза — только пустее.

И вот теперь это.

Татьяна услышала шаги. По коридору шла медсестра, та самая, что меняла Ане повязку.

— Очнулась ваша, — сказала медсестра, поравнявшись с Татьяной. — Можете зайти. Только недолго и без истерик. Ей нельзя волноваться.

Татьяна вскочила, как ужаленная. Ноги подкосились, пришлось опереться о стену. Она толкнула дверь и вошла.

Палата была маленькая, рассчитанная на одну койку. Аня лежала на спине, укрытая тонким одеялом, с забинтованной головой, из-под бинтов торчали спутанные волосы. Глаза ее были открыты. Они смотрели на мать, и в них было что-то новое. То, чего Татьяна никогда раньше не видела. Не пустоту, не злость, не отстраненность. А страх. Настоящий, животный страх.

— Анечка, — выдохнула Татьяна и бросилась к кровати.

Она упала на колени, схватила дочь за руку, свободную от капельницы, прижалась щекой к холодной ладони.

— Анечка, доченька, что же ты… что же ты наделала… Зачем? Зачем?

Аня дернула рукой, пытаясь что-то сказать. Из ее горла вырвался сип. Татьяна подняла голову и увидела, как дочь отчаянно шевелит губами, пытаясь произнести слово.

— Ты чего, доча? Говори тихо, я рядом.

Аня замычала громче, замотала головой, указала пальцем на рот. Татьяна похолодела.

— Ты… ты чего? Аня, скажи что-нибудь. Скажи «мама».

Аня открыла рот. Воздух вышел с шумом. Но звука не было.

— Мама, — повторила Татьяна, уже начиная трястись. — Скажи «мама», Анечка!

Тишина.

Аня смотрела на мать, и по ее щекам, по бинтам, текли слезы. Они размачивали марлю, добирались до швов, щипали раны. Но она не могла даже закричать от боли. Только мычала и мычала, как теленок.

Татьяна поняла. Она отшатнулась, прижала руки к груди.

— Немая? Ты… ты немая? Господи, Аня, ты немая?

Она вскочила и выбежала в коридор.

— Доктора! — закричала она диким голосом. — Доктора! Почему моя дочь не говорит?!

Началась суета. Прибежал молодой врач, за ним медсестры. Аню начали осматривать, заглядывать в рот, светить фонариком в глаза. Аня позволяла всё это делать, не сопротивляясь. Она только смотрела мимо них, в угол палаты, где висела тень. Тень была там. Она ждала.

Врач, пожилой мужчина с усталым лицом и седыми висками, вышел в коридор к Татьяне. Говорил он тихо, стараясь не привлекать внимание других пациентов.

— Понимаете, Татьяна… это сложный случай. Физически ее голосовой аппарат не поврежден. Связки целы, гортань в порядке, нервы работают. Но она не говорит. В психиатрии это называется мутизм. Психогенный мутизм. Часто возникает после сильного стресса, шока. Организм как бы… блокирует функцию речи, чтобы защитить психику от перегрузки.

— Это лечится? — спросила Татьяна, комкая в руках носовой платок.

Врач вздохнул.

— По-разному. Кому-то помогает психотерапия, медикаменты. Кто-то… не заговаривает уже никогда. Но есть еще один момент. Мы провели МРТ, хотели проверить мозг, исключить органику. На снимках увидели странное образование. Не опухоль, нет. Какое-то затемнение, в стволе головного мозга, в области, отвечающей за… ну, за многое. Мы не знаем, что это. Будем наблюдать.

Татьяна слушала и не слышала. В голове стучало только одно слово: «никогда». Ее дочь никогда не скажет ей «мама». Никогда не позовет на помощь. Никогда не спросит, что на ужин.

Она вернулась в палату. Аня лежала все так же, глядя в потолок. Татьяна села на стул рядом, взяла ее за руку.

— Ничего, доча, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ничего. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Я тебя вытащу, слышишь? Я тебя вытащу откуда угодно. Даже из этой тишины.

Аня повернула голову и посмотрела на мать. В ее взгляде была такая бездна боли, что Татьяна едва сдержала крик.

«Мама, — подумала Аня, глядя на мать. — Мама, я не одна. Во мне кто-то есть. Он слышит меня. Он не дает мне говорить. И он смотрит на тебя».

В углу палаты тень качнулась, как от ветра, которого не было.

Прошло три дня.

Аня медленно приходила в себя. Швы заживали, боли становились меньше, врачи разрешили садиться в кровати и даже вставать, чтобы дойти до туалета в сопровождении медсестры. Капельницу убрали, остались только таблетки — антибиотики, успокоительные, витамины. Глотать их было трудно, потому что каждый глоток напоминал, что глотать — это всё, на что теперь способно ее горло.

Она привыкла к тишине в голове. Это было странное привыкание. Словно всю жизнь носила тяжелый рюкзак с камнями, а теперь сняла его и не знала, куда девать возникшую легкость. Но легкость была обманчивой. Потому что пустота быстро заполнялась другим.

Зверем.

Он появлялся каждую ночь. Не сразу, а ближе к рассвету, когда сон становился самым глубоким, а граница между явью и сном — самой тонкой. Аня чувствовала, как он выходит из-под ребер, как расправляет невидимые лапы, как дышит ей в затылок. Он не делал ничего плохого. Он просто был рядом. Смотрел. Ждал.

Аня пробовала с ним разговаривать. Мысленно.

«Кто ты?»

Ответ приходил не словами, а образами. Она видела лес. Густой, темный, еловый, с валежником и мхом. Видела луну, пробивающуюся сквозь ветки. Видела свой бег — легкий, быстрый, почти полет. И страх. Постоянный, фоновый страх. Страх перед светом фар, перед запахом бензина, перед грохотом. И боль. Боль в разбитой морде, текущая кровь, хруст костей.

«Ты умер, — думала Аня. — Тебя сбили. Ты должен уйти. Уйти туда, откуда пришел».

«Я не могу, — отвечал зверь. — Во мне слишком много боли. Она не отпускает. Она привязала меня к этому миру. А ты открыла дверь. Теперь мы связаны».

«Я не хочу быть связана с тобой».

«Ты не выбирала. Как и я. Мы просто встретились в темноте».

Разговоры эти выматывали. После них Аня просыпалась разбитой, с тяжестью в груди и странным чувством голода. Не обычного голода, когда хочется есть. А какого-то другого, глубокого, нутряного. Ей хотелось чего-то, чего она никогда раньше не ела. Чего-то живого? Зеленого? Сочного?

На четвертый день принесли обед. Больничная еда — жидкий суп, пюре с котлетой, компот. Аня посмотрела на котлету, и ее едва не вывернуло. Запах мяса ударил в ноздри так сильно, что закружилась голова. Это был запах смерти. Запах крови, которую пролили. Запах боли, которая предшествовала этой котлете.

Она отодвинула тарелку. Медсестра, наблюдавшая за ней, удивилась.

— Ты чего не ешь? Есть надо, силы нужны.

Аня помотала головой, указала на котлету и скорчила гримасу отвращения.

— Мясо не хочешь? Ладно, ешь тогда пюре.

Пюре Аня съела. И компот выпила. Но голод не ушел. Он остался, глубокий и странный.

Ночью, когда больница затихла, а в коридоре погасили верхний свет, оставив только дежурные лампы, Аня проснулась от этого голода. Он жег изнутри, сводил желудок. Ей хотелось… травы. Свежей, молодой, сочной травы. Или хвои. Или коры. Она вспомнила, как в детстве грызла смолу с вишневых деревьев — тягучую, терпкую, пахнущую лесом.

Она села на кровати. В палате было темно, только свет из коридора падал полосой на пол. В углу, как всегда, стояла тень. Но сейчас тень была гуще, чернее. Кабарга вышла вперед, приблизилась к кровати.

«Ты хочешь есть, — сказала она. — Я тоже хочу. Мы хотим одного и того же».

«Я не хочу твоей еды», — подумала Аня.

«Хочешь. Просто ты еще не знаешь этого. Пойдем. Я покажу».

Аня встала. Ноги слушались плохо, но она дошла до окна. Окно в палате было старое, деревянное, с толстым стеклом. За ним была ночь. Октябрьская, холодная, звездная. Внизу росло несколько деревьев — городские тополя, уже почти голые, с редкими желтыми листьями. А под ними, прямо у стены больницы, Аня увидела траву. Она еще не пожухла, не умерла, стояла зелеными кустиками, пользуясь теплом, идущим от здания.

Аня прижалась лбом к холодному стеклу. Голод стал невыносимым. Она представила, как выходит на улицу, как рвет эту траву руками, как жует ее, чувствуя горьковатый сок, хруст клетчатки на зубах.

«Не здесь, — сказала тень за спиной. — Здесь плохо. Пахнет смертью и лекарствами. Нам нужно в лес. Там настоящая еда».

Аня зажмурилась, прогоняя наваждение. Когда открыла глаза, тени в углу не было. Но голод остался. И странная влажность на губах. Она провела языком — губы были в слюне. Ее организм готовился жевать траву.

Она отшатнулась от окна и заползла обратно в кровать, накрылась одеялом с головой. «Это не я, — думала она. — Это он. Он хочет есть траву. Он хочет жить. Он внутри меня».

Спать она не могла до самого утра.

Татьяна не уходила из больницы. Она брала отгулы на работе, работала она бухгалтером в маленькой фирме, начальница, женщина пожилая и сердобольная, отпустила без вопросов, приносила Ане передачи — фрукты, йогурты, домашние бульоны. Но Аня бульоны не ела. Вообще перестала есть что-либо, кроме растительного. Хлеб, печенье, яблоки, бананы. Если в еде попадалось мясо или даже запах мясного, Аню начинало тошнить.

Врачи разводили руками. Психиатр, которого пригласили на консультацию, говорил о психогенной анорексии, о возможном обострении шизофрении, о необходимости перевода в специализированную клинику. Татьяна слушала и кивала, а в голове билась одна мысль: «Не верю. Это не ее болезнь. Это что-то другое».

Она видела, как изменилась Аня. Не только внешне — шрамы, немота. Внутренне. В ее глазах появилось что-то звериное. Какая-то настороженность, постоянное прислушивание к чему-то невидимому. Она часто смотрела в углы, на пустые места, и Татьяна готова была поклясться, что дочь видит там кого-то.

— Аня, — спросила она однажды вечером, когда они остались вдвоем. — Ты видишь что-то? Там, в углу?

Аня долго смотрела на мать, потом медленно кивнула.

— Что? Что ты видишь, доча?

Аня указала пальцем сначала на угол, потом на себя, потом на рот. Татьяна не поняла. Аня повторила жест, потом взяла мать за руку, приложила ее к своей груди, к тому месту, где сердце. И замерла.

Татьяна почувствовала. Под ладонью, под тонкой больничной пижамой, билось сердце дочери. Но билось оно странно. Неровно, с перебоями, как будто внутри боролись два ритма. И вдруг — толчок. Сильный, резкий, как удар копытом. Татьяна отдернула руку, испуганно глядя на дочь.

— Аня, что это?

Аня развела руками и пожала плечами. Мол, я не знаю. Но в ее глазах плескался такой ужас, что Татьяне стало не по себе.

Она вышла в коридор, присела на тот самый стул и задумалась. Врачи не помогут. Психиатры запрут Аню в дурку, накачают лекарствами, превратят в овощ. А дочь не овощ. В ней что-то живет. Что-то чужое, сильное и, кажется, несчастное.

И тут она вспомнила.

Года три назад, когда Аню в очередной раз положили в санаторий, Татьяна познакомилась там с одной женщиной. У той был сын, мальчик лет десяти, тоже с проблемами. Не слышал, не разговаривал, но не как Аня — он вообще не реагировал на внешний мир, сидел в углу и раскачивался. Врачи говорили — ранний детский аутизм, тяжелая форма. А женщина эта, звали ее Нина, рассказывала, что возила сына в Хакасию, к шаману. Не к знахарке, не к бабке, а к настоящему шаману, в тайгу. И шаман тот что-то сделал. Мальчик начал говорить. Не сразу, через полгода, но начал. И раскачиваться перестал.

Татьяна тогда отнеслась к этому скептически. Но Нина дала телефон. Сказала: «Если совсем прижмет — позвони. Его Тулбэром зовут. Он дорого берет, но помогает. Только к нему ехать далеко, за Саяны, почти до монгольской границы. Он в глухой деревне живет, куда дороги только зимой нормальные».

Татьяна порылась в старой сумке, нашла записную книжку, куда годами записывала нужные телефоны. Номер был. Она смотрела на него, и сердце колотилось, как бешеное. «Шаман. Настоящий шаман. Если я это сделаю, если повезу дочь к шаману, меня саму упекут в психушку. Но если не повезу, Аня умрет здесь. Замолчит навсегда, сойдет с ума от этого зверя в груди».

Она приняла решение. Зашла в палату, села рядом с Аней.

— Доченька, — сказала она тихо. — Я знаю, ты не веришь ни в бога, ни в черта. Но есть один человек. Он далеко, в тайге. Говорят, он шаман. Я хочу отвезти тебя к нему.

Аня подняла на мать глаза. В них не было удивления. Было что-то похожее на надежду.

Татьяна взяла ее за руку.

— Ты как? Поедешь?

Аня кивнула. Медленно, но твердо.

— Тогда готовься. Завтра иду выписывать. На свой страх и риск.

Ночью Аня снова не спала. Она сидела на кровати, подобрав ноги, и смотрела в окно. Луна была полная, яркая, заливающая комнату мертвенным светом. Тень кабарги стояла рядом.

«Он хочет нас видеть, — сказал зверь. — Шаман. Он почувствовал меня. Он будет пытаться выгнать».

«Ты уйдешь?» — спросила Аня.

«Не знаю. Я не хочу уходить. Мне страшно. Там, куда я должен идти, еще темнее, чем здесь. И холодно. Там только боль. Я не хочу туда один».

Аня вдруг почувствовала к этому зверю что-то, чего не ожидала. Жалость. Он был таким же потерянным, как она сама. Таким же испуганным. Таким же запертым в клетке, только клеткой было ее тело.

«Я не хочу, чтобы ты уходил в боль, — подумала она. — Но я не хочу, чтобы ты оставался во мне».

«Понимаю, — ответил зверь. — Если шаман сильный, он сможет отпустить меня по-хорошему. Если нет… Он попытается разорвать нас. Тогда мы оба умрем. Или сойдем с ума».

«Ты боишься смерти?»

«Я боюсь одиночества. Я всю жизнь был один. В лесу, среди других зверей — все равно один. Я носил в себе чужую боль, но своей у меня не было. Теперь есть. И я не хочу с ней расставаться. Она моя».

Аня поняла. Это была самая странная исповедь, которую она когда-либо слышала. Дух, влюбленный в собственную боль.

Она протянула руку к тени. Та не шевельнулась. Но Аня почувствовала, как холод коснулся ее пальцев, пробежал по ладони, поднялся к запястью. Не больно. Почти нежно.

«Спасибо, что не гонишь», — сказал зверь.

И растаял в лунном свете.

Выписка прошла быстро. Врачи, узнав, что Татьяна забирает дочь под свою ответственность, только вздохнули с облегчением — меньше отчетов, меньше проблем. Выдали кучу бумаг, направление к психиатру по месту жительства, рецепты на успокоительное. Татьяна сложила все в пакет и повела Аню к выходу.

Аня шла медленно, придерживаясь за стены. Три недели в постели сделали свое — мышцы ослабли, ноги дрожали. Лицо ее было закрыто марлевой повязкой, из-под которой виднелись только глаза — огромные, темные, настороженные. В вестибюле на них оглядывались, но никто ничего не говорил.

На улице был октябрь. Холодный, ветреный, с низким серым небом, обещающим снег. Аня вдохнула воздух полной грудью и едва не закашлялась. Он был другой. Не больничный, стерильный, пропитанный хлоркой. Живой. Пахло прелыми листьями, выхлопными газами и еще чем-то далеким, лесным, что ветер принес с окраин.

Татьяна поймала такси. Дома, в своей квартире, Аня не была почти месяц. Когда они вошли, она остановилась в прихожей и огляделась. Все было знакомым до мелочей: старый ковер на стене, вешалка с маминым пальто, запах маминых духов и кофе. Но все было чужим. Как будто она смотрела на декорации к фильму, в котором не играла.

Татьяна суетилась, готовила чай, доставала из холодильника фрукты, которые Аня теперь ела. Аня села на диван и закрыла глаза.

«Здесь пахнет тобой, — раздался внутри голос зверя. — Твоим детством. Твоей болью. В этой комнате ты плакала, когда никто не видел».

«Не надо, — попросила Аня. — Не трогай прошлое».

«Я не трогаю. Я чувствую. Это мой дар — чувствовать чужую боль. Здесь много боли. Твоей матери. Твоей. Даже тех, кто жил здесь до вас. Стены помнят».

Аня открыла глаза. Ей стало не по себе. Она встала и прошла в свою комнату. Комната была такой, какой она ее оставила: книги на полках, плакаты с группами, которые она уже не слушала, кровать, застеленная старым пледом. На столе лежал ее дневник. Она подошла, открыла его. Последняя запись была сделана за неделю до того вечера.

«Сегодня слышала мужика в автобусе. Он думал, что хочет убить свою жену. Просто так, за то, что она плохо приготовила ужин. Он никогда этого не сделает. Но мысль была. Я слышала. Мне страшно. Я не хочу так жить. Лучше умереть».

Аня захлопнула дневник. Бумага зашуршала под пальцами, и этот звук показался ей оглушительно громким.

«Ты была очень одна», — сказал зверь.

«Да».

«Я тоже. Мы похожи».

Аня не ответила. Она вышла из комнаты и вернулась на кухню, где мать наливала чай.

— Аня, — сказала Татьяна, ставя чашку перед дочерью. — Я договорилась с Ниной, той женщиной из санатория. Она дала точный адрес. Это далеко, почти тысяча километров. Но есть поезд до Абакана, а оттуда на машине, там, говорят, можно заказать. Дорого, конечно, но я взяла все сбережения. Если надо — квартиру продадим.

Аня взяла мать за руку. Сжала. В ее глазах стояла благодарность.

— Ты не бойся, доча. Я с тобой. Я ни за что тебя не брошу. Мы вытащим этого… этого зверя. Или договоримся с ним. Я не знаю как, но мы справимся.

Они сидели на кухне, пили чай, и за окном темнело. А Аня чувствовала, как внутри нее бьется второе сердце, дышат вторые легкие, смотрят вторые глаза. И это существо, этот зверь, тоже смотрело на мать, тоже слушало ее слова, и, кажется, впервые за свою посмертную жизнь, тоже чувствовало что-то похожее на надежду.

Поезд отправлялся вечером. Татьяна взяла билеты в плацкарт — денег было в обрез, а на купе не хватало. Аня не возражала. Ей было все равно, где ехать, лишь бы двигаться, лишь бы приближаться к цели, которую она сама до конца не понимала.

Вокзал встретил их шумом, толчеей, запахом чебуреков и сигаретного дыма. Аня шла, прижимаясь к матери, как маленькая, и ловила на себе взгляды. Люди смотрели на ее забинтованное лицо, отводили глаза, потом снова смотрели. Она привыкла к таким взглядам. Всю жизнь на нее смотрели как на больную.

В поезде было тесно. Их места оказались на боковушках, напротив друг друга. Соседи уже были: молодая пара с ребенком, который беспрерывно плакал, и старушка с котом в корзине, едущая к дочери. Аня забилась в угол, поджала ноги под себя и уставилась в окно.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни города, потом частный сектор, потом поля, потом лес. Аня смотрела, как темнота сгущается, как звезды высыпают на небо, как луна, все еще почти полная, висит над горизонтом.

«Лес, — прошептал зверь внутри. — Я чувствую лес. Он близко. Он зовет».

«Мы едем в лес», — ответила Аня.

«Я знаю. Там мой дом. Я боюсь».

«Чего?»

«Что, когда я увижу его, мне захочется остаться. И я не смогу уйти из тебя. Разорву тебя пополам. Я сильный. А ты слабая».

«Я не слабая, — подумала Аня с неожиданной злостью. — Я прожила с вами, голосами, всю жизнь. Я выжила. Я не сдохла в том зеркале. Я здесь. С тобой. Я сильнее, чем ты думаешь».

Зверь замолчал. Потом, спустя долгую минуту, ответил:

«Может быть. Может быть, ты права».

Ночью, когда соседи уснули и в вагоне погасили свет, оставив только синие ночники, Аня вышла в тамбур. Ей хотелось подышать воздухом, в котором меньше людей. Тамбур был холодный, грязный, пахло табаком и мазутом. Она прижалась лбом к холодному стеклу двери и смотрела на проносящиеся мимо черные силуэты деревьев.

— Не спится?

Голос раздался сзади, и Аня вздрогнула. Она обернулась. В тамбуре, прислонившись к стене, стоял парень. Лет двадцати пяти, высокий, худой, в черной куртке и с рюкзаком за плечами. Он курил, и огонек сигареты освещал его лицо — острое, скуластое, с темными глазами, в которых плясали блики.

Аня молчала. Она не могла ответить.

Парень, кажется, не ждал ответа. Он докурил, бросил окурок в урну и подошел ближе. Посмотрел на ее забинтованное лицо, на ее глаза, полные страха и настороженности, и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была странная — не злая, но какая-то понимающая. Словно он знал о ней больше, чем мог знать.

— Ты к Тулбэру едешь, да? — спросил он тихо.

Аня замерла. Сердце пропустило удар. Откуда он знает?

Она не кивнула, но, видимо, все было написано у нее на лице, даже под бинтами.

— Я так и подумал, — сказал парень. — Меня Айдын зовут. Я тоже к нему. Только я не лечиться. Я у него живу. Учусь. Возвращаюсь из города, продукты купил. Увидел тебя на вокзале, когда вы садились, и понял. Ты не такая, как все. В тебе кто-то есть.

Аня попятилась. Этот парень был опасен. Он видел то, что никто не должен был видеть.

— Не бойся, — сказал Айдын, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не причиню вреда. Я просто хочу сказать: готовься. Тулбэр — он суровый. Он будет гнуть свою линию. Если ты позволишь зверю себя сломать, он тебя выгонит вместе с ним. Если будешь бороться — может, и останешься человеком.

— Я немая, — попыталась сказать Аня губами, но звука не было.

Айдын, кажется, понял.

— Ты не просто немая. Ты запечатанная. Это зверь забрал твой голос, чтобы ты не могла позвать на помощь. Чтобы он был главным. Но ты не сдавайся. Поняла?

Аня кивнула. В глазах стояли слезы. Впервые за долгое время кто-то говорил с ней не как с больной, а как с человеком, который может бороться.

Айдын протянул руку и осторожно, едва касаясь, коснулся ее плеча.

— Держись, — сказал он. — В тайге свои законы. Но там и воздух другой. Может, легче дышать станет.

Он развернулся и ушел в вагон, оставив Аню одну в тамбуре, под стук колес и завывание ветра.

Она смотрела ему вслед, и внутри нее зверь вдруг зашевелился, забеспокоился.

«Он пахнет огнем, — сказал зверь. — И дымом. Он прошел обряды. Он сильный. С ним надо быть осторожной».

«Он мне поможет», — подумала Аня.

«Он поможет шаману выгнать меня. Ты этого хочешь?»

Аня не ответила. Она сама не знала, чего хочет.

Поезд мчался в ночь, унося ее все дальше от привычного мира, в тайгу, в сердце тьмы, где ее ждала встреча с тем, кто мог либо спасти, либо уничтожить.

Остаток ночи Аня провела без сна. Она сидела на своей полке, глядя, как за окном проплывают редкие огоньки станций, и слушала дыхание спящих людей. Зверь внутри тоже не спал. Он притих, затаился, но Аня чувствовала его присутствие, как чувствуют затылком взгляд.

«Что ты видишь, когда смотришь на меня?» — спросила она мысленно.

«Я вижу девушку, — ответил зверь. — Израненную, испуганную, но живую. В тебе много света. Даже больше, чем боли. Ты не замечала?»

«Света? Во мне? Я всегда думала, что я — сплошная тьма».

«Тьма — это я. И те голоса, что ты слышала. Они были эхом чужой тьмы. Но твоя собственная — она светлая. Поэтому я и пришел к тебе. Свет притягивает тьму, как луна притягивает воду. Мы нужны друг другу, чтобы быть в равновесии».

Аня задумалась. Никогда она не думала о себе в таких категориях.

«Если шаман выгонит тебя, равновесие нарушится?»

«Да. Ты можешь стать слишком светлой. Или слишком темной, если часть меня останется. Никто не знает. Ритуал — это всегда риск. Но если не сделать ничего, мы срастемся навсегда. И ты перестанешь быть человеком. Станешь мной. А я стану тобой. И никто уже не разберет, где зверь, а где девушка».

«Этого нельзя допустить».

«Нельзя, — согласился зверь. — Поэтому мы едем к шаману. И будем надеяться, что он знает, что делает».

За окном начало светлеть. Серый, холодный рассвет поднимался над тайгой, окрашивая верхушки сосен в розовый цвет. Аня смотрела на эту красоту, и на душе у нее становилось спокойнее. Лес был огромен. Лес был вечен. Лес принимал всех — и людей, и зверей, и духов.

«Мы почти приехали», — сказал зверь.

Аня кивнула сама себе.

Поезд замедлял ход, приближаясь к станции, за которой начиналась неизвестность. И где-то там, в глубине тайги, ее ждал человек, который должен был разорвать связь между девочкой и зверем.

Или сделать ее неразрывной навсегда.

Глава 3. Тот, кто видит сквозь

Поезд остановился так резко, что Аня, задремавшая под мерный стук колес, чуть не слетела с полки. За окном было серое утро, густо замешанное на тумане. Перрон, который она увидела, больше походил на бетонную плиту, брошенную посреди тайги по ошибке. Ни здания вокзала, ни киосков, ни людей. Только ржавый фонарный столб, покосившаяся табличка с названием станции — «Туран» — и стена леса, подступившая вплотную, как живая изгородь.

— Приехали, — сказала Татьяна, вставая и начиная суетливо собирать вещи. — Аня, вставай, доча. Дальше на машине.

Аня спустилась с полки. Тело ломило после бессонной ночи, голова кружилась. Зверь внутри молчал, но она чувствовала его напряжение. Он принюхивался, прислушивался, вбирал в себя запахи тайги, долетавшие даже через закрытое окно.

Поезд вздохнул паровозным гудком и тронулся дальше, оставив их на этом пустом перроне вдвоем с матерью и огромным количеством чемоданов, которые Татьяна, по своей привычке, набрала с запасом на месяц вперед.

— Сейчас, сейчас, — бормотала Татьяна, оглядываясь. — Нина сказала, что тут будет машина, встречают. Наверное, договорилась.

Аня стояла, вцепившись в ручку чемодана, и смотрела на лес. Он был совсем рядом, метрах в пятидесяти, и от него веяло такой древней, равнодушной силой, что становилось не по себе. Ели и сосны уходили в небо, закрывая его своими лапами. Туман стелился между стволами, делая лес похожим на декорацию к страшной сказке.

«Это оно, — раздался внутри голос зверя. — Место, где люди и духи говорят на одном языке. Я чувствую их. Много духов. Старых, сильных. Они смотрят на нас».

Аня поежилась. Ей показалось, что из-за деревьев действительно кто-то смотрит. Много кто. И взгляды эти были недобрыми.

— Аня, смотри! — воскликнула Татьяна.

От леса отделился и покатил по разбитой грунтовке к перрону старенький УАЗик, зеленый, облепленный грязью, с заляпанными окнами. Он подъехал, чихая и кашляя мотором, и остановился прямо у перрона. Из кабины вылез мужчина.

Аня узнала его сразу. Это был тот парень из поезда, Айдын. Он переоделся в другую куртку, более теплую, и теперь был похож на настоящего таежного жителя — подтянутый, собранный, с острым взглядом, который сразу же нашел Аню.

— Здравствуйте, — сказал он, подходя к Татьяне. — Я от Тулбэра. Он просил встретить. Садитесь, дорога дальняя.

Татьяна засуетилась, благодаря, загружая чемоданы в багажник, который больше походил на отсек для перевозки чего-то живого. Аня стояла и смотрела на Айдына. Тот подошел к ней.

— Ну как ты? — спросил он тихо. — Не боишься?

Аня помотала головой. Врать было бесполезно — боялась. Но признаваться в этом не хотелось.

— Молодец, — сказал Айдын. — Страх — это нормально. Страх значит, что ты живая. Мертвые не боятся.

Он открыл дверцу УАЗа, помог Ане забраться внутрь. Салон пах бензином, собачьей шерстью и еще чем-то горьким, травяным. На заднем сиденье уже сидел кто-то. Аня вздрогнула, но это оказался всего лишь спальный мешок и пара рюкзаков.

Татьяна устроилась рядом, Айдын сел за руль. Мотор взревел, машина дернулась и покатила по дороге, уходящей прямо в лес, в туман, в неизвестность.

УАЗ трясло так, что Ане казалось, ее внутренности сейчас перемешаются в однородную массу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, представляла собой две колеи, прорезанные в глине тяжелыми лесовозами, с торчащими корнями деревьев и глубокими лужами, в которых машина вязла по самые оси.

Айдын вел уверенно, без суеты, объезжая ямы по краям, иногда выскакивая на обочину, где колеса вязли в мху, но мотор, надрываясь, вытаскивал их дальше.

За окнами плыл лес. Бесконечный, однообразный, величественный. Ели, сосны, редкие березы с облетевшей листвой, серый мох, свисающий с ветвей, как борода стариков. Иногда мелькали звериные тропы, уходящие в чащу, иногда — остатки костровищ, черные круги на земле, рядом с которыми стояли деревянные идолы, грубо вытесанные топором, с глазницами-угольками.

Аня смотрела на этих идолов, и каждый раз, когда они проплывали мимо, ей казалось, что они провожают ее взглядом. И взгляды эти были тяжелыми, как камни.

— Это что? — спросила Татьяна, показывая на одного из идолов.

— Духи, — коротко ответил Айдын. — Хранители дороги. Их здесь много. Каждый перевал, каждый ручей, каждая гора — у всего есть хозяин. Им оставляют угощение, просят разрешения пройти.

— А мы попросили? — насторожилась Татьяна.

— Я попросил, — усмехнулся Айдын. — Еще когда выезжал. Вы не беспокойтесь, духи здешние меня знают. Я с детства тут живу.

— А ты сам откуда? — спросила Татьяна, пытаясь завязать разговор, чтобы отвлечься от тряски.

— Я из детдома, — ответил Айдын спокойно. — В Абакане рос. А потом Тулбэр меня забрал. Сказал, что у меня дар, что я должен учиться. Я и учусь. Уже десять лет.

— Десять лет? — удивилась Татьяна. — А сколько ж тебе сейчас?

— Двадцать пять. Меня в пятнадцать привезли. Дар, говорит Тулбэр, просыпается в этом возрасте, если ему помочь. У меня проснулся.

Аня слушала этот разговор, но мысли ее были далеко. Она смотрела на лес, и лес смотрел на нее. Она чувствовала, что здесь, в этой тайге, все по-другому. Дома, в городе, голоса были чужими, враждебными, они мучили ее. Здесь голосов не было. Здесь было что-то другое — присутствие. Огромное, древнее, спокойное. Оно не давило, оно просто было. Как стена. Как небо.

«Здесь хорошо, — прошептал зверь внутри. — Здесь можно дышать. Здесь меня не гонят».

«Ты рад?» — спросила Аня.

«Я боюсь. Но рад. Это мой мир. Я почти забыл его, пока сидел в тебе. А теперь вспомнил».

Дорога пошла в гору. УАЗ завыл, полез на перевал. За окнами мелькнул просвет, и вдруг лес расступился, открыв невероятную картину. Внизу, в огромной котловине, окруженной горами, лежало озеро. Оно было темным, почти черным, и гладким, как стекло. Горы вокруг него, покрытые лесом, отражались в воде, создавая иллюзию двойного мира. Небо над озером было чистым, и солнце, пробившееся сквозь тучи, золотило верхушки скал.

— Красота-то какая, — выдохнула Татьяна.

— Озеро мертвых, — сказал Айдын. — Так его местные называют. Не потому что мертвые там плавают, а потому что вода в нем не замерзает зимой. Говорят, там вход в Нижний мир. Тулбэр недалеко от него живет.

Аня смотрела на озеро, и в груди у нее что-то переворачивалось. Вход в Нижний мир. Туда, откуда пришел зверь. Туда, куда он должен вернуться. Или не должен?

Машина начала спуск, озеро скрылось за деревьями, и снова потянулся лес, но теперь он был другим — более редким, более светлым. И вскоре среди деревьев показались постройки.

Поселок, в который они въехали, больше походил на стойбище, чем на деревню. Несколько деревянных домов, рубленых из толстых бревен, стояли вокруг поляны. Крыши были крыты чем-то вроде дерна, из которого торчала пожухлая трава. Рядом с домами возвышались конусообразные чумы, крытые шкурами, и высокие шесты с лентами, которые трепетали на ветру. Между постройками ходили собаки — лайки, пушистые, с острыми мордами, — и курился дым из труб, пахнущий можжевельником и смолой.

УАЗ остановился у самого большого дома. Айдын заглушил мотор и вышел.

— Приехали, — сказал он. — Вы пока сидите, я схожу, скажу.

Он скрылся в доме. Аня смотрела на это место, и ей было и страшно, и странно спокойно. Здесь не было суеты города, не было гудков машин, не было голосов. Только ветер, шум леса да лай собак.

Из дома вышел человек. Он был стар, но не дряхл. Высокий, сухой, как жердь, с длинными седыми волосами, заплетенными в тонкую косичку, и узкими глазами, в которых горел такой яркий, такой живой огонь, что становилось жутко. Одет он был в длинную рубаху из грубой ткани, поверх которой была накинута безрукавка из меха, и сапоги из оленьей кожи, расшитые бисером.

На груди у него висела странная подвеска — фигурка кабарги, вырезанная из кости, с глазами из темного камня.

Он подошел к машине, открыл дверцу и посмотрел на Аню. Смотрел долго, не мигая. Ане показалось, что этот взгляд проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, прямо туда, где таился зверь.

Зверь внутри зашевелился, забеспокоился, заскулил.

— Выходи, — сказал старик. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но странно молодой для его возраста. — Я Тулбэр. Ты знала, к кому едешь.

Аня вышла. Ноги подкашивались. Она стояла перед шаманом, и ей казалось, что она голая, что он видит все ее тайны, все страхи, всю боль.

Тулбэр перевел взгляд на Татьяну.

— Мать? — спросил он.

— Да, я мать, — залепетала Татьяна, выбираясь из машины. — Спасибо вам огромное, что согласились… Мы заплатим, сколько скажете, у меня есть сбережения, я еще…

— Помолчи, — оборвал ее Тулбэр, но не зло, а устало. — Не о деньгах речь. О душе речь. Иди в дом, отдыхай. Айдын покажет. А мы с девушкой поговорим.

Татьяна замялась.

— Но она немая… Она не может говорить.

— Она может говорить, — усмехнулся Тулбэр. — Только не ртом. А нам этого достаточно.

Он взял Аню за руку. Ладонь у него была горячая, сухая, с мозолями, как у человека, который много работает руками. И повел ее не в дом, а мимо домов, по тропинке, уходящей в лес.

Аня оглянулась на мать. Татьяна стояла, прижав руки к груди, и смотрела им вслед с таким выражением, будто провожала дочь на казнь.

— Не бойся, — сказал Тулбэр, не оборачиваясь. — Я не кусаюсь. И убивать тебя не буду. Ты и так наполовину мертвая.

Тропинка привела их к небольшому озерцу, скрытому от посторонних глаз. Оно было круглым, как чаша, и вода в нем казалась черной из-за торфяного дна. Вокруг росли старые лиственницы, их корни, похожие на щупальца спрутов, сползали прямо в воду.

Тулбэр остановился на берегу, отпустил Анину руку и сел на большой плоский камень, покрытый мхом. Жестом пригласил Аню сесть напротив, на траву.

Аня села, поджав под себя ноги. Тулбэр смотрел на нее, и она смотрела на него. Так прошло несколько минут. Тишина стояла такая, что было слышно, как падают иголки с лиственниц.

— Ты знаешь, кто вошел в тебя? — спросил наконец Тулбэр.

Аня кивнула.

— Скажи.

Аня показала рукой, изображая рога, потом клыки, потом провела пальцем по горлу — убита.

— Кабарга, — понял Тулбэр. — Темная. Хара. Много боли впитала, много слез. Машина сбила, да?

Аня кивнула.

— В тот же вечер, когда ты лицо разодрала? — прищурился шаман.

Аня замерла. Откуда он знает?

— Я много чего знаю, — усмехнулся Тулбэр. — Не потому что я всевидящий, а потому что ты вся в крови была, когда к Айдыну в поезд села. И не своей кровью. На тебе кровь кабарги. Духовная кровь. Я ее за версту чую.

Он помолчал, потом продолжил:

— Ты не просто так это сделала. Ты не сумасшедшая, хотя врачи так думают. Ты слышала голоса. Мертвые голоса. Эхо чужой боли. Это дар. Страшный дар, но дар. Кабарга тоже слышит такие голоса. Только она их в себя вбирает, чтобы мир не захлебнулся горем. Она — губка для чужой боли. Когда она умирает, боль выплескивается наружу. Ищет, к кому прилепиться. К тому, кто тоже слышит. К тебе.

Аня слушала, боясь дышать. Он говорил то, что она сама чувствовала, но не могла оформить в слова.

— Сейчас этот зверь в тебе, — продолжал Тулбэр. — Он не хочет зла. Он хочет покоя. Но он не уйдет просто так. Он слишком долго носил чужую боль, она стала его частью. Если я просто выгоню его силой, он умрет по-настоящему. Не физически — он уже мертв, — а духовно. Растворится в Нижнем мире, станет ничем. Но вся его боль останется в тебе. Ты сойдешь с ума. Или умрешь.

Аня замотала головой. Нет, она не хотела этого.

— Есть другой путь, — сказал Тулбэр. — Мы можем договориться с ним. Объяснить, что ему пора уходить. Что ты не сможешь носить его вечно. Что он должен отпустить боль. Сам. Добровольно.

Аня указала на себя, потом на сердце, потом развела руками — как?

— Через тебя, — ответил Тулбэр. — Ты станешь проводником. Я буду говорить с ним, а ты — переводить. Не словами, конечно. Вы уже связаны. Ты чувствуешь его, он — тебя. Я помогу вам услышать друг друга по-настоящему.

Он встал, подошел к озеру, зачерпнул пригоршню черной воды и выплеснул ее в воздух. Вода, падая, засверкала в лучах солнца, и на миг Ане показалось, что в этих каплях отражаются лица. Много лиц. Странные, древние, с глазами без зрачков.

— Сегодня полнолуние, — сказал Тулбэр. — Сегодня границы тонкие. Сегодня мы попробуем. Ты готова?

Аня не была готова. Но она кивнула.

До заката оставалось несколько часов. Аню отвели в маленький домик на краю стойбища, где уже обустроилась Татьяна. Мать суетилась, раскладывала вещи, пыталась накормить Аню ужином, но та ничего не ела. Сидела у окна и смотрела, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая небо в багровые тона.

— Анечка, может, поешь хоть немного? — просила Татьяна. — Ты совсем исхудала.

Аня мотнула головой. Она не могла есть. Желудок сжимался от страха.

В дверь постучали. Вошел Айдын, неся в руках какой-то сверток.

— Тулбэр просил передать, — сказал он, кладя сверток на кровать. — Это одежда для обряда. Надень, когда стемнеет.

Он посмотрел на Аню, и в его взгляде было что-то теплое, ободряющее.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Тулбэр сильный. Он не даст тебе пропасть. И я рядом буду.

Аня кивнула, благодаря.

— Можно, я тут посижу немного? — спросил Айдын. — С вами? До темноты еще есть время.

Татьяна засуетилась, предлагая чай, но Айдын отказался. Он сел на табурет у двери и замолчал, глядя в пол. Аня смотрела на него и чувствовала странное успокоение. Рядом с ним было не так страшно.

— Расскажи о Тулбэре, — попросила Татьяна. — Как он стал шаманом?

Айдын поднял голову.

— Это долгая история, — сказал он. — Но я расскажу, если хотите. Чтобы время прошло.

И он начал рассказ.

— Тулбэр не всегда был шаманом. Он был обычным охотником, жил в тайге, промышлял пушнину. У него была семья — жена, двое детей. Жили они в маленькой деревне, недалеко отсюда, только дальше в горы. Всё было хорошо, пока не случилась беда.

Однажды зимой жена Тулбэра пошла к соседям через лес и не вернулась. Пурга началась внезапно, она сбилась с пути, замерзла. Ее нашли только весной, когда снег сошел. Тулбэр сам нашел ее тело. Говорят, он тогда чуть с ума не сошел. Три дня сидел над ней, не ел, не пил, не спал. А на четвертый день ушел в тайгу и пропал на месяц.

— Искали его? — спросила Татьяна.

— Искали. Не нашли. Думали, тоже погиб. А он вернулся. Другой. Похудевший, почерневший, с глазами, как у волка. И сказал, что видел Нижний мир. Что ходил туда, к жене. Что она ему велела жить и помогать другим не сходить с ума от горя. Что у него теперь дар — видеть духов и говорить с ними.

Сначала люди не верили. Думали, спятил. А потом начали замечать. Он мог найти пропавшую скотину, просто закрыв глаза. Мог предсказать погоду. Мог вылечить болезнь, от которой врачи отказывались. К нему потянулись. Сначала из своей деревни, потом из соседних, потом из города стали приезжать. А он всех принимал, никому не отказывал. Только жить в деревне не мог. Говорил, духи мешают, слишком много людей. Перебрался сюда, на озеро. И здесь уже тридцать лет живет.

— А ты как у него оказался? — спросила Татьяна.

Айдын усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— А я из детдома сбежал. Мне пятнадцать было, достали все — воспитатели, учителя, пацаны. Сбежал в тайгу. Думал, сгину. А набрел на это стойбище. Тулбэр меня нашел в лесу, полумертвого, выходил. А потом сказал: «У тебя дар. Будешь учиться». Я сначала не верил. А потом увидел. Первый раз увидел духа — у озера. Черный, высокий, без лица. Стоял и смотрел. Я чуть не умер от страха. А Тулбэр сказал: «Не бойся. Это твой предок. Он пришел тебя защищать». И с тех пор я здесь.

Он замолчал. За окном начало темнеть. Аня слушала и думала о том, что у каждого здесь своя боль, своя история, свой зверь внутри. Только у кого-то зверь добрый, а у кого-то — темный, как у нее.

За окном раздался звук бубна. Глухой, ритмичный, он вплетался в шум ветра и заставлял сердце биться быстрее.

— Пора, — сказал Айдын, вставая. — Одевайся. Я подожду снаружи.

Он вышел. Аня развернула сверток. Внутри была длинная рубаха из мягкой замши, расшитая узорами из бисера и конского волоса, и теплые меховые сапожки. Она надела все это, чувствуя, как чужая одежда становится своей. Татьяна молчала, только смотрела на дочь со слезами на глазах.

— Я с тобой, доча, — прошептала она. — Я здесь, рядом.

Аня обняла мать и вышла в ночь.

Ночь была полная луны. Она висела над озером огромным белым глазом, заливая все вокруг мертвенным светом. Деревья отбрасывали длинные черные тени, в которых, казалось, кто-то шевелится. Воздух был холодным и чистым, как родниковая вода, и пахло дымом, можжевельником и еще чем-то горьковатым, что щипало ноздри.

В центре поляны, перед большим костром, стоял Тулбэр. Он был одет в ритуальный костюм — длинный плащ из кожи, увешанный металлическими подвесками, которые звенели при каждом движении. На голове его была шапка с перьями, а в руках — большой бубен, обтянутый кожей, с нарисованной на ней кабаргой.

Вокруг костра сидели люди. Аня увидела нескольких стариков, женщину с ребенком, двух мужчин с суровыми лицами. Все они смотрели на Тулбэра с благоговением. Айдын стоял чуть поодаль, держа в руках дымящуюся чашу.

Тулбэр подозвал Аню жестом. Она подошла, чувствуя, как дрожат ноги. Шаман взял ее за руку и подвел к самому огню.

— Смотри в огонь, — сказал он. — Не отводи взгляд. Что бы ни случилось, смотри. И слушай. Не ушами — нутром.

Он что-то бросил в костер. Пламя вспыхнуло ярче, взметнулось вверх, и дым повалил густой, пахучий. Аня закашлялась, но Тулбэр удержал ее.

— Дыши, — велел он. — Это чистое. Это духи.

Она дышала. Голова закружилась, но не противно, а приятно, как после бокала вина. Мир поплыл, потерял четкость. Огонь распался на тысячи искр, каждая из которых жила своей жизнью.

Тулбэр запел. Это было не пение в обычном смысле. Это был горловой звук, низкий, вибрирующий, проникающий в самую глубину. Он переливался, то поднимаясь, то опускаясь, и в нем слышался вой ветра, и шум дождя, и топот копыт, и крики птиц.

Бубен забился в его руках. Ритм был ровный, как биение сердца, и Аня вдруг поняла, что ее сердце бьется в такт с этим ритмом. Что она не может дышать иначе, чем дышит Тулбэр. Что она растворяется в этом звуке, в этом огне, в этой ночи.

И тогда она почувствовала, как зверь внутри нее поднимается. Он выходил из укрытия, расправлял лапы, тянулся к свету, к звуку, к шаману. И в то же время боялся, сжимался, пытался спрятаться обратно.

— Выходи, — услышала Аня голос Тулбэра. Голос шел отовсюду — из огня, из ветра, из ее собственной груди. — Выходи, Хара. Я не враг. Я хочу говорить.

Зверь замер. Аня чувствовала его колебание. Потом он шагнул вперед, и Аня перестала быть собой.

Мир изменился. Аня видела все, но видела иначе. Цвета стали ярче, звуки — громче. Она чувствовала запах каждого человека вокруг, запах их страха, надежды, боли. И себя она чувствовала иначе. Она была большой. И маленькой одновременно. Она была девушкой с разорванным лицом и она была зверем с разбитой мордой.

— Ты слышишь меня? — спросил Тулбэр. Он стоял напротив, но теперь его глаза были не человеческими. В них горел тот же огонь, что и в костре.

«Слышу», — ответила Аня, но ответила не своим голосом. Голос был низким, вибрирующим, как гул земли.

— Ты знаешь, кто ты?

«Я боль. Я память. Я эхо».

— Ты знаешь, где ты?

«В ней. В той, кто открылась. В той, кто позвала».

— Она не звала тебя. Она кричала от боли. Ты пришел на крик.

«Она кричала. И я пришел. Так всегда было. Так будет».

— Это неправильно. Она живой человек. Ты мертвый дух. Вы не должны быть вместе.

«Я не хочу уходить. Здесь тепло. Здесь светло. Я устал носить боль один. Пусть она поможет».

— Она не выдержит. Она слабая.

«Она сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Она всю жизнь носила чужую боль. Она почти такая же, как я».

Тулбэр замолчал. Аня чувствовала, как он думает, как взвешивает слова, как ищет правильный путь.

— Что тебе нужно, чтобы уйти? — спросил он наконец.

«Чтобы боль отпустила. Чтобы та, чью боль я ношу, простила меня. И себя».

— Чья боль?

«Всех. Я не помню имен. Я помню только крики. Их много. Они во мне. Они не дают мне покоя».

Тулбэр поднял руки к небу, заговорил на незнакомом языке. Слова были гортанными, резкими, они врезались в ночную тишину, как ножи. Вокруг костра поднялся ветер, хотя деревья стояли неподвижно. Пламя заметалось, завыло.

— Я открываю врата! — крикнул Тулбэр. — Я зову тех, чья боль в тебе! Придите! Заберите свое! Освободите этого зверя!

И они пришли.

Аня увидела их. Тени. Сотни теней, поднимающихся из-под земли, из-за деревьев, из черной воды озера. Они были разными — старые и молодые, мужчины и женщины, дети. У кого-то не было рук, у кого-то не было лиц. Они плыли по воздуху, окружая поляну, окружая костер, окружая ее.

Зверь внутри забился, закричал. Это был настоящий крик, высокий, тонкий, как свист, разрезающий уши. Аня упала на колени, схватилась за голову. Боль пронзила все тело, как будто ее разрывали на части.

Тени приближались. Они тянули руки к Ане, к зверю внутри нее. Они хотели забрать свое.

— Нет! — закричала Аня. Впервые за много дней из ее горла вырвался звук. Не слова, а именно крик, животный, полный ужаса.

И в этот миг случилось что-то странное. Зверь перестал бороться. Он вдруг понял, что тени не враги. Они — те, кого он носил в себе всю свою посмертную жизнь. Они пришли не убивать, а забирать свою боль обратно. Освобождать его.

«Простите, — прошептал зверь. — Простите, что не смог помочь. Простите, что носил вас так долго. Я устал. Заберите. Заберите всё».

Тени остановились. Они смотрели на зверя, на Аню, на Тулбэра. Потом одна из теней, самая старая, с лицом древней старухи, протянула руку и коснулась груди Ани.

Холод. Невыносимый холод. Аня задохнулась, чувствуя, как из нее что-то выходит. Что-то темное, тягучее, горячее. Боль. Чужая боль. Она вытекала, как гной из раны, и тени впитывали ее, забирали, уносили с собой.

Это длилось вечность. Или мгновение.

А потом все кончилось. Тени растаяли в воздухе, растворились в лунном свете. Ветер стих. Огонь успокоился. И Аня осталась одна на коленях перед костром, с чувством невероятной пустоты внутри.

Зверя не было.

Он ушел.

Тулбэр подошел к Ане, помог ей встать. Она дрожала, как осиновый лист, губы посинели, но в глазах был свет. Чистый, ясный, не замутненный чужими голосами.

— Ушел? — спросила она шепотом.

И замерла. Она сказала это вслух. Голос вернулся. Хриплый, слабый, но вернулся.

— Ушел, — кивнул Тулбэр. — Забрал свою боль. И чужую тоже забрал. Ты теперь чистая.

Аня заплакала. Слезы текли по щекам, попадали на швы, щипали, но ей было все равно. Она плакала от облегчения, от счастья, от горя, от всего сразу.

— Но голоса… — прошептала она. — Мои голоса? Они вернутся?

— Не знаю, — честно ответил Тулбэр. — Твой дар не исчез. Ты по-прежнему слышишь. Но теперь ты слышишь не боль. Ты слышишь жизнь. Или не слышишь ничего. Это тебе решать. Твой дар. Твоя жизнь.

Айдын подбежал к ним, накинул на Аню теплый тулуп.

— Пойдем, — сказал он. — В дом надо, согреться. Ты ледяная вся.

Он поддерживал ее, вел через поляну мимо людей, которые смотрели на нее с уважением и страхом. Татьяна выбежала навстречу, схватила в охапку.

— Доченька! Ты говоришь! Господи, ты говоришь!

Аня обняла мать и снова заплакала.

В эту ночь она впервые за долгое время спала без снов. Без голосов. Без зверя в груди. Просто спала, как спят дети — крепко и безмятежно.

А наутро ее ждало открытие.

Солнце светило в окно, когда Аня проснулась. За окном было удивительно ясное утро, морозное, искристое. Дым из труб поднимался прямо вверх, деревья стояли в инее, и все это было так красиво, что дух захватывало.

Аня встала, подошла к окну. Она чувствовала себя странно легко. Как будто сбросила груз, который таскала всю жизнь. Голова была ясной, мысли — спокойными.

— Доброе утро, — сказала она вслух, пробуя голос. Голос звучал нормально, только чуть хрипловато, как после простуды.

В дверь постучали. Вошел Айдын.

— Тулбэр зовет, — сказал он. — Говорит, надо поговорить.

Аня оделась и вышла. Татьяна спала еще, утомленная вчерашним переживанием. Аня не стала ее будить.

Тулбэр сидел на том же камне у озера. Увидев Аню, он кивнул, приглашая сесть рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Странно, — ответила Аня. — Пусто. Но хорошо пусто. Как будто я родилась заново.

— Ты и родилась заново, — усмехнулся Тулбэр. — Не каждый день изгоняют духов. Это как второе рождение.

Он помолчал, потом сказал:

— Я хочу тебя предупредить. Зверь ушел, но часть его осталась. Не дух, а сила. Немного. Ты теперь не совсем обычный человек.

Аня насторожилась.

— Что значит не совсем?

— Ты будешь лучше видеть в темноте. Сильнее чувствовать запахи. Слышать то, что не слышат другие. Не голоса, нет. Просто… природу. Лес. Животных. Это подарок от него. Он оставил тебе частичку себя, чтобы ты помнила. И чтобы защищала.

— Защищала? От чего?

— От таких, как он, — ответил Тулбэр. — От тех, кто носит боль и не может ее отпустить. Ты теперь будешь их чувствовать. И сможешь помогать. Если захочешь.

Аня смотрела на озеро. В его черной воде отражалось небо, и отражение было четче, чем настоящий мир.

— Я не знаю, хочу ли я этого, — сказала она честно.

— Не знаешь — и не надо, — ответил Тулбэр. — Живи. Радуйся. Дыши. Время придет — поймешь. А не придет — значит, не судьба.

Он встал, положил руку ей на плечо.

— Лицо твое заживет. Шрамы останутся, но они красивые. Это твоя карта. Карта того, где ты была и через что прошла. Не прячь их. Носи с гордостью.

Аня кивнула. Внутри нее разрасталось странное тепло.

Она встала и пошла обратно в стойбище, к матери, к новой жизни, к тишине, которая теперь была не пустой, а полной.

Они прожили у Тулбэра еще три дня. Аня набиралась сил, ела таежные ягоды, которые приносил Айдын, пила травяные чаи, гуляла по лесу. Лес больше не пугал ее. Он стал домом. Чужим, огромным, но домом.

На прощание Тулбэр подарил ей амулет — фигурку кабарги, вырезанную из кости, похожую на ту, что висела у него на груди.

— Носи, — сказал он. — Это защита. И память.

Айдын проводил их до станции. На том же разбитом УАЗе они тряслись по таежной дороге, и Аня смотрела на лес, прощаясь с ним. Она знала, что вернется. Не сразу, не скоро, но вернется.

— Приезжай еще, — сказал Айдын, когда они стояли на пустом перроне. — Я буду ждать.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у Ани защипало в глазах.

Поезд пришел, забрал их, увез обратно в город, в обычную жизнь. Аня сидела у окна и смотрела на проплывающие леса, поля, деревни. В груди у нее было спокойно. А на шее, под свитером, висела маленькая костяная кабарга.

Она слышала лес. Он звал ее. Но пока она ехала домой.

Глава 4. Тени прошлого

Поезд мчался сквозь ночь, ритмично стуча колесами на стыках рельсов. Аня сидела у окна в купе, которое им с матерью чудом удалось взять — Тулбэр дал денег на дорогу, сказав: «Не берите плацкарт, там много людей, много шума. Ей нужно тишину беречь».

Тишина. Аня прислушивалась к себе и удивлялась. Внутри действительно было тихо. Не та звенящая, выматывающая тишина, которая наступила после того, как она лишилась голоса. А другая — спокойная, глубокая, как озеро у Тулбэра. Мысли приходили и уходили, но они были ее собственными. Никаких чужих голосов, никаких шепотов из темноты.

Татьяна спала на нижней полке, укрывшись казенным постельным бельем с синими полосками. Она устала страшно — последние дни в стойбище были для нее тяжелым испытанием. Чужой быт, постоянный страх за дочь, необходимость доверять незнакомому шаману. Но сейчас, во сне, лицо ее разгладилось, и Аня вдруг увидела, как мать постарела за этот месяц. Седина густо пробилась в волосах, под глазами залегли темные круги.

«Я сделала это с ней, — подумала Аня. — Вся ее жизнь — это я. Мои болезни, мои голоса, мои срывы. А она просто любит. И терпит. И тащит».

Аня протянула руку и осторожно коснулась маминой ладони, свесившейся с полки. Татьяна во сне вздохнула, но не проснулась. Пальцы ее были теплыми, родными.

Аня отвернулась к окну. За стеклом плыла чернота, изредка прорезаемая огнями полустанков. Где-то там, далеко позади, оставалось стойбище, озеро мертвых, Тулбэр и Айдын. И маленький домик, где она впервые за много лет почувствовала себя в безопасности.

«Айдын», — подумала Аня, и внутри что-то дрогнуло. Она вспомнила его взгляд на прощание, его улыбку. Просто «приезжай еще». Без обещаний, без надежд. Но в этих словах было столько, что хватило бы на целую книгу.

Она коснулась рукой шеи, где под свитером висела костяная кабарга. Амулет был теплым, как живой. Иногда Ане казалось, что она чувствует слабую вибрацию, исходящую от него — будто внутри фигурки бьется крошечное сердце.

«Ты со мной», — мысленно обратилась она к тому, кого больше не было внутри, но кто оставил ей этот знак. Ответа не последовало. И это было правильно.

Поезд загудел, замедляя ход. Подъезжали к крупной станции. В коридоре зашумели пассажиры, собирающие вещи. Аня зевнула и решила тоже попробовать уснуть. До города оставалось еще часов восемь.

Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон — без сновидений, без тревог, просто в темноту, из которой вынырнула только утром, когда проводница стучала в дверь, объявляя прибытие.

Город встретил их серым небом и мелким, противным дождем, который моросил не переставая. Аня стояла на перроне, вдыхая привычный воздух — смесь бензина, мокрого асфальта и дыма из труб ТЭЦ. После таежной чистоты этот воздух казался тяжелым, как вата.

— Ну что, поехали? — спросила Татьяна, подзывая такси. — Домой.

Домой. Аня не знала, хочет ли она туда. Квартира, в которой она выросла, была пропитана ее прошлым — болезнями, истериками, отчаянием. Но другого дома не было.

Такси везло их через полгорода. Аня смотрела в окно на знакомые улицы, дома, витрины магазинов. Все было как раньше, но она смотрела на это другими глазами. Раньше город давил на нее, заставлял сжиматься от шума и голосов. Сейчас шум был просто шумом. Машины гудели, люди говорили, где-то играла музыка — и это не проникало в голову, не превращалось в крики. Это было просто фоном.

«Неужели я выздоровела?» — подумала Аня и сама испугалась этой мысли. Слишком легко. Слишком просто. После стольких лет ада — просто взять и перестать слышать?

Она вспомнила слова Тулбэра: «Твой дар не исчез. Он просто изменился». Что это значит — она пока не понимала.

Дома все было по-старому. Татьяна засуетилась на кухне, ставя чайник, доставая продукты. Аня прошла в свою комнату и остановилась на пороге.

Комната была точно такой, как перед отъездом. Стол, кровать, книги, плакаты. На столе — дневник, открытый на последней записи. «Лучше умереть».

Аня подошла, закрыла дневник и убрала его в ящик стола. Потом подошла к зеркалу. Первый раз за долгое время она смотрела на себя осознанно.

Повязку сняли еще в больнице, но она привыкла прятать лицо, отворачиваться, не смотреть. Сейчас она заставила себя взглянуть.

Из зеркала на нее смотрела девушка с глубокими темными глазами и странным, изрезанным лицом. Шрамы тянулись от скул к подбородку, пересекали щеки, сходились у уголков губ. Они были еще розовыми, свежими, но уже не кровоточили. Кожа вокруг них стянулась, делая выражение лица немного жестким, даже суровым.

— Я страшная, — прошептала Аня. Не вопрос — утверждение.

Но чем дольше она смотрела, тем меньше видела уродство. Шрамы не обезображивали — они меняли. Делали ее лицо не похожим на другие. Особенным. Как сказал Тулбэр — карта.

Она провела пальцем по самому длинному шву, от виска до подбородка. Кожа под пальцем была гладкой и неровной одновременно.

— Я живая, — сказала Аня. И это было правдой.

Первые дни дома прошли в странном оцепенении. Аня вставала, завтракала, овсянка на воде, фрукты, чай — мясо по-прежнему вызывало отвращение, помогала матери по дому, читала книги, смотрела в окно. Ничего не происходило. И это было прекрасно.

Татьяна ходила на работу, возвращалась вечером, готовила ужин. Они ели молча, но это молчание не было тягостным. Иногда перебрасывались фразами о погоде, о новостях, о соседях. Аня отвечала — голос возвращался, становился крепче с каждым днем. Она даже пробовала петь в ванной, тихо, чтобы мать не слышала. Получалось плохо, но это был ее голос, и это было чудо.

На пятый день Татьяна осторожно спросила:

— Аня, может, тебе к врачу сходить? К психиатру? Просто показаться, чтобы с учета сняться или еще что?

Аня покачала головой.

— Не хочу, мам. Они ничего не понимают. Они будут лечить то, чего уже нет.

— А вдруг вернется? — Татьяна боялась произнести это вслух, но страх жил в ее глазах.

— Не вернется, — твердо сказала Аня. — Я знаю. Тулбэр сказал, что все прошло. Я ему верю.

Татьяна вздохнула, но спорить не стала.

Через неделю Аня впервые вышла на улицу одна. Надела теплую куртку, намотала шарф повыше, чтобы прикрыть шрамы, и отправилась в ближайший парк. Был ноябрь, деревья стояли голые, земля подмерзла, и ветер гнал по дорожкам пожухлые листья.

Аня шла медленно, вдыхая холодный воздух, и чувствовала, как легкие наполняются чем-то живым. Она смотрела на людей — мамочек с колясками, стариков на скамейках, бегущих трусцой спортсменов. И ничего не слышала. Просто видела их. Такими, какие они есть.

Внезапно она остановилась. Навстречу ей шел мужчина — средних лет, небритый, в потертой куртке. Он шел и смотрел себе под ноги, хмурый, сосредоточенный. И вдруг Аня почувствовала.

Это было не голосом. Это было ощущением. Как будто внутри у нее что-то шевельнулось, потянулось к этому человеку. И вместе с этим пришло знание: он несет в себе боль. Тяжелую, давнюю, въевшуюся в кости. Боль потери. Кто-то умер. Кто-то очень близкий.

Аня замерла, пропуская мужчину. Он прошел мимо, даже не взглянув на нее. А ощущение осталось. Оно не давило, не мучило, как раньше. Просто было. Как информация.

«Это то, о чем говорил Тулбэр, — поняла Аня. — Я чувствую чужую боль, но она не становится моей. Я просто знаю о ней».

Она пошла дальше, но теперь прислушивалась к себе. Через сто метров она почувствовала еще один импульс — от женщины, которая сидела на скамейке и смотрела в одну точку. Боль была другой — острой, свежей, похожей на порез. Предательство? Ссора?

Аня отвела взгляд и пошла быстрее. Это было слишком. Не мучительно, но непривычно. Как если бы у тебя появилось шестое чувство, и ты не знал, то ли радоваться ему, то ли пытаться отключить.

Вернувшись домой, она долго сидела на кухне, пила чай и думала. Ее дар не исчез. Он просто изменил форму. Раньше она слышала хаос, вопли, безумный хор. Теперь она чувствовала тихие сигналы, как радиомаяки. И могла выбирать — слушать или нет.

— Это подарок? — спросила она вслух у пустой кухни. — Или новое проклятие?

Ответа не было. Только тикали часы на стене, отсчитывая время обычной, человеческой жизни.

Через две недели после возвращения раздался звонок. Татьяна взяла трубку, послушала, и лицо ее изменилось.

— Да, — сказала она осторожно. — Да, она дома. А кто спрашивает?

Пауза.

— Айдын? А, это ты… Здравствуй. Да, все хорошо. Спасибо. Аня? Сейчас позову.

Она прикрыла трубку ладонью и позвала:

— Аня! Тебя!

Аня подошла, взяла трубку. Сердце почему-то забилось чаще.

— Алло?

— Привет, — услышала она голос Айдына. Низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Как ты?

— Привет, — ответила Аня, чувствуя, как глупо улыбается. — Хорошо. А ты как?

— Тоже нормально. Тулбэр просил узнать, как твое самочувствие. Говорит, надо наблюдать первое время.

— Передай ему спасибо. Я чувствую себя… другой. Но хорошей другой.

— Это хорошо, — в голосе Айдына послышалась улыбка. — Он сказал, что если будут проблемы — звони. Я дал твоей маме номер.

— Спасибо.

Повисла пауза. Аня слышала его дыхание в трубке и не знала, что сказать.

— Айдын, — наконец выдохнула она.

— Да?

— Я… я скучаю по тайге. По озеру. По… по вам.

Молчание. Потом тихий ответ:

— Я тоже скучаю. Приезжай, если сможешь. Весной, например. Там красиво будет.

— Приеду, — пообещала Аня.

— Ну, давай. Береги себя.

— И ты.

Она положила трубку и долго стояла, глядя на телефон. Татьяна смотрела на нее с кухни с понимающей улыбкой.

— Хороший парень, — сказала она осторожно. — Правильный.

— Мам, — Аня покраснела. — Мы просто…

— Я ничего не говорю, — подняла руки Татьяна. — Просто отмечу.

Аня ушла в свою комнату и долго сидела на кровати, глядя в стену. В груди разливалось тепло. И впервые за долгое время ей захотелось жить. Не существовать, не терпеть, не выживать — а именно жить. Дышать, чувствовать, смеяться. И, может быть даже любить.

Прошел месяц. Аня привыкала к новой жизни. Она даже нашла подработку — удаленно, на дому, набирать тексты для одной маленькой фирмы. Денег немного, но свои. Татьяна радовалась, глядя, как дочь оживает.

Но ночью, когда город затихал, с Аней иногда случалось странное.

В первую такую ночь она проснулась от чувства, что в комнате кто-то есть. Сердце бешено заколотилось, но она заставила себя не кричать, не двигаться. Открыла глаза.

В углу, там, где раньше стояла тень кабарги, стоял силуэт. Не звериный — человеческий. Высокий, тонкий, словно сотканный из серого тумана. Он не двигался, просто смотрел на нее.

Аня села на кровати. Страха не было — только удивление.

— Кто ты? — спросила она шепотом.

Силуэт не ответил, но Аня вдруг поняла. Это была тень человека, которого она видела в парке. Того мужчины с тяжелой болью. Тень пришла к ней.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросила Аня.

Тень качнулась. И вдруг Аня почувствовала — боль. Не свою, чужую. Она нахлынула волной, но Аня не дала ей захлестнуть себя. Она просто наблюдала, как врач наблюдает за симптомами.

Сын. У мужчины погиб сын. Год назад. Разбился на мотоцикле. И мужчина винит себя — не запретил, не уследил, не уберег. Боль эта грызет его изнутри, не дает жить. И он хочет… хочет, чтобы кто-то узнал. Кто-то разделил. Не для того, чтобы стало легче, а просто чтобы боль не была такой одинокой.

Аня смотрела на тень, и глаза ее наполнялись слезами. Не от своей боли — от чужой, которую она пропускала через себя, как через фильтр.

— Я слышу тебя, — сказала она. — Я знаю. Мне жаль.

Тень постояла еще мгновение и растаяла. Аня осталась одна в темной комнате, чувствуя странное опустошение и одновременно покой. Она сделала то, для чего, возможно, была рождена. Услышала. Не осудила. Не отвергла. Просто приняла.

Утром она рассказала об этом Татьяне. Та испугалась, хотела везти к врачу, но Аня успокоила ее:

— Мам, это не болезнь. Это дар. Тулбэр говорил. Я теперь чувствую тех, кто носит боль. И могу помогать. Просто слушая.

— Это опасно? — спросила Татьяна дрожащим голосом.

— Не знаю, — честно ответила Аня. — Но я чувствую, что должна.

Через неделю Аня столкнулась с этим снова. В их подъезде, на первом этаже, жила пожилая женщина — баба Нюра, как звали ее соседи. Аня знала ее только в лицо, никогда не общалась. Но в тот день, спускаясь по лестнице, она вдруг остановилась как вкопанная.

Боль. Старая, глубокая, как колодец. Шла из-за двери бабы Нюры.

Аня постояла мгновение, раздумывая, идти ли дальше. Потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, подошла и позвонила.

Дверь открыли не сразу. Сначала долгий шаркающий шаг, потом щелчок замка. Баба Нюра смотрела на Аню подслеповатыми глазами.

— Чего тебе, девка?

— Можно войти? — спросила Аня.

Баба Нюра удивилась, но посторонилась. Аня вошла в маленькую, бедно обставленную квартирку, пропахшую лекарствами и старостью.

— Вы не бойтесь, — сказала Аня, садясь на предложенную табуретку. — Я не из соцслужбы. Я… я просто почувствовала, что вам тяжело. Очень тяжело. И подумала, может, поговорите с кем-нибудь?

Баба Нюра долго смотрела на нее. В глазах старухи мелькнуло что-то — недоверие, страх, надежда?

— Ты кто такая? — спросила она хрипло. — Ведьма, что ли?

— Нет, — улыбнулась Аня. — Просто человек, который слышит.

И баба Нюра заплакала. Тихо, беззвучно, прижимая сморщенную ладонь ко рту. А потом заговорила. О сыне, который уехал на Север и пропал. О муже, умершем десять лет назад. Об одиночестве, которое съедает ее заживо. О том, что некому даже воды подать.

Аня слушала. Просто слушала, не перебивая, не советуя, не утешая. Иногда кивала. Иногда брала старуху за руку.

Когда она уходила, баба Нюра вдруг схватила ее за рукав.

— Ты приходи еще, дочка, — прошептала она. — С души отлегло. Хоть немного.

— Приду, — пообещала Аня.

Она шла домой и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она не сняла боль бабы Нюры, не вылечила ее одиночество. Но она разделила его. И это сделало их обеих чуточку счастливее.

В декабре, когда выпал первый снег, Аня получила письмо. Настоящее, бумажное, в конверте, с обратным адресом — поселок Туран, до востребования, Айдыну.

Она вскрыла конверт дрожащими руками. Внутри был плотный лист, исписанный аккуратным, чуть угловатым почерком.

«Здравствуй, Аня!

Пишу тебе, как обещал. Тулбэр сказал, что можно, что ты теперь своя. У нас все по-старому. Снег выпал рано, в этом году зима будет холодная. Готовим дрова, утепляем жилье. Звери к людям жмутся, волки близко подходят к стойбищу. Два раза видел их у озера.

Тулбэр часто о тебе спрашивает. Говорит, что ты особенная. Не потому что дух входил, а потому что смогла договориться. Не каждый может. Он говорит, что твой путь теперь только начинается.

Я тут подумал… Может, приедешь на Новый год? У нас Новый год не очень празднуют, больше старый ждут, по-своему. Но мы бы встретили. И на озеро сходили бы, оно зимой замерзает, но не совсем, пар идет, и духи выходят. Ты бы увидела.

Если захочешь — напиши. Или позвони. Я буду ждать.

Береги себя. Твой амулет пусть всегда с тобой будет.

Айдын»

Аня перечитала письмо три раза. Потом прижала к груди и закрыла глаза. Перед внутренним взором встало стойбище, заснеженное, уютное, с дымом из труб и мерцанием звезд над озером.

Она знала ответ. Еще до того, как открыла глаза.

— Мам! — позвала она. — Ты не будешь против, если я на Новый год уеду?

Татьяна выглянула из кухни, увидела счастливое лицо дочери и улыбнулась.

— К нему?

— К ним. К Айдыну. К Тулбэру. В тайгу.

Татьяна вздохнула, но в глазах ее была только радость.

— Езжай, доча. Там твое место. Я чувствую.

Аня подошла и обняла мать.

— Спасибо.

Вечером она села писать ответ. Долго подбирала слова, комкала листы, начинала заново. В конце концов написала просто:

«Приеду. Жди. Аня»

Коротко. Но в это короткое письмо она вложила все, что чувствовала. Надежду. Радость. И что-то очень похожее на любовь.

Поезд уходил тридцатого декабря. Аня стояла на перроне с небольшим рюкзаком за плечами — легко, налегке, как учил Айдын. Татьяна куталась в шубу, кутала и дочь взглядом.

— Тепло одевайся, — наказывала она. — Там морозы под сорок, не как у нас. Валенки взяла? Шерстяные носки?

— Мам, все взяла. И валенки, и носки, и тулуп. Не волнуйся.

— Как не волноваться? Дочь в тайгу, к шаману… — Татьяна всхлипнула. — Ты только береги себя. И передай Айдыну… пусть бережет.

— Передам.

Поезд подал голос. Аня обняла мать крепко-крепко, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— Я вернусь, мама. Обязательно.

— Знаю, доча. Езжай.

Аня вскочила на подножку, помахала рукой из тамбура. Поезд тронулся, унося ее прочь от города, от прошлого, от всего, что было. Впереди была тайга, снег, звезды и он.

В купе было тепло и уютно. Соседи — пожилая пара — быстро заснули, а Аня сидела у окна и смотрела, как за стеклом проплывают огни станций, как снег заметает пути, как луна висит над лесом — все та же луна, что светила над озером мертвых.

Она задремала под стук колес. И приснился ей сон.

Лес. Заснеженный, тихий. Лунный свет пробивается сквозь ветки, рисуя на снегу причудливые узоры. Идет она по тропе, легко, не проваливаясь, и знает — тропа ведет к озеру. А навстречу выходит кабарга. Белая, как снег, с глазами — два черных озера. Смотрит на нее, не боится.

— Ты пришла, — говорит кабарга. Не ртом — внутри Ани звучит голос.

— Пришла.

— Не бойся, — говорит кабарга. — Ты теперь своя. Ты слышишь. Ты поможешь.

— Кому?

— Тем, кто носит боль. Тем, кто не может отпустить. Ты теперь проводник. Между мирами. Между людьми. Между зверем и человеком.

Кабарга поворачивается и уходит в лес, растворяясь в лунном свете. А Аня стоит на тропе и чувствует, как внутри разливается покой.

Она проснулась оттого, что поезд дернулся, замедляя ход. За окном светало. Вдалеке виднелись знакомые горы, покрытые лесом. Подъезжали.

Аня улыбнулась и начала собираться.

На перроне, таком же пустом и заснеженном, как в прошлый раз, стоял Айдын. В валенках, в тулупе, с шапкой-ушанкой на голове, он казался настоящим таежным жителем. Увидев Аню, он улыбнулся и помахал рукой.

Аня вышла из вагона и чуть не утонула в снегу. Его намело выше колен, идти было трудно. Но она добежала до Айдына, и они встретились посередине, между поездом и стоянкой.

— Привет, — сказал он, глядя ей в глаза.

— Привет, — ответила она.

Стояли, смотрели друг на друга. Снег падал на плечи, на шапки, на ресницы. Потом Айдын осторожно, словно боясь спугнуть, взял ее за руку.

— Пойдем? Замерзнешь.

— Пойдем.

Они пошли к УАЗику, утопая в снегу, и позади них оставалась ровная цепочка следов — две рядом, как будто навсегда.

Машина фыркнула мотором и покатила по зимней дороге, уходящей в лес. Аня смотрела вперед, на заснеженные ели, на сияющий снег, на горы вдалеке. И чувствовала, как внутри нее разгорается огонь. Тихий, теплый, живой.

Дорога домой. Странное слово для места, где она не родилась. Но сердце знало лучше головы. Там, впереди, было то, что она искала всю жизнь. Покой. Понимание. И что-то очень похожее на счастье.

УАЗ остановился у знакомого дома, когда уже начало темнеть. Зимой в тайге темнеет рано — к четырем часам сумерки, к пяти — ночь. Но стойбище встретило Аню огнями — горели лампы в окнах, горел костер на центральной поляне, и снег искрился в свете пламени.

Тулбэр вышел навстречу. В этот раз он был одет просто, по-домашнему — в длинный свитер и меховую безрукавку. Увидев Аню, улыбнулся.

— Вернулась, — сказал он. — Я знал.

— Здравствуйте, Тулбэр, — Аня поклонилась, как учил Айдын.

— Здравствуй, дочка. Проходи. Мать твоя звонила, волновалась. Я сказал, что все хорошо будет. А ты как сама?

— Хорошо, — ответила Аня. И это было правдой.

В доме было тепло и пахло хвоей, травами, дымом. На столе стоял чайник, лежали лепешки, мед, варенье из таежных ягод. Айдын суетился, накрывая на стол, а Аня сидела у печи и грела руки.

— Рассказывай, — велел Тулбэр, садясь напротив. — Как дар проявляется?

Аня рассказала. О тени в комнате, о мужчине в парке, о бабе Нюре. Тулбэр слушал внимательно, кивал, иногда задавал вопросы.

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — Правильно делаешь. Не гонишь, не боишься. Просто слушаешь. Это и есть твой путь.

— А это не опасно? — спросила Аня. — Для меня? Для них?

— Для тебя — нет, если будешь помнить: чужая боль не твоя. Ты только проводник, как труба. Боль проходит сквозь тебя, но не застревает. Если почувствуешь, что застревает — приходи. Помогу.

— А для них?

— Для них это спасение. Знаешь, почему люди сходят с ума от горя? Потому что они носят его в одиночку. А когда находится кто-то, кто готов просто быть рядом и слушать — гора становится меньше. Ты не лечишь, ты не советуешь. Ты просто разделяешь. Это самое ценное.

Аня молчала, переваривая услышанное.

— А духи? — спросила она. — Они тоже приходят?

— Придут, — спокойно ответил Тулбэр. — Те, кто не может уйти. Такие, как твоя кабарга. Но теперь ты знаешь, что с ними делать.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на звезды.

— Завтра Новый год по-вашему. А по-нашему — просто ночь. Но ночь сильная. Луна молодая, границы тонкие. Может, увидишь что-то. Не бойся. Ты теперь своя здесь.

Аня кивнула. Страха не было. Было только спокойное ожидание.

Ночью, когда все уснули, она вышла на улицу. Мороз обжег лицо, заставил задохнуться, но это был приятный шок. Звезды висели огромные, яркие, почти касаясь верхушек елей. Снег скрипел под ногами.

Она прошла к озеру. Оно не замерзло — черная вода парила в морозном воздухе, создавая причудливые фигуры из тумана. И в этом тумане Аня увидела тени. Много теней. Они двигались медленно, плавно, словно танцевали.

— Здравствуйте, — сказала Аня негромко.

Тени остановились. Потом одна из них отделилась и подошла ближе. В ней угадывались очертания кабарги — тонкие ноги, маленькая голова, клыки.

— Ты, — прошептала Аня.

Тень кивнула.

— Ты пришел попрощаться?

Тень покачала головой. И вдруг Аня поняла: не попрощаться. Поблагодарить.

Из тумана выступили другие тени. Люди. Много людей, разных — старых и молодых, мужчин и женщин. Они окружали озеро, смотрели на Аню, и в их взглядах не было угрозы. Была благодарность.

— Это те, чью боль носила кабарга, — прошептала Аня. — Те, кто ушел.

Тени кивнули.

Аня стояла на берегу, смотрела на этот безмолвный хоровод, и по щекам ее текли слезы. Они замерзали на морозе, превращаясь в ледяные дорожки.

— Я буду помнить, — сказала она. — И я буду слушать. Всех, кому нужно.

Тени медленно растаяли в тумане. Осталась только кабарга. Она стояла на противоположном берегу, глядя на Аню своими черными глазами. Потом развернулась и ушла в лес, бесшумно, как падающий снег.

Аня осталась одна. Озеро дышало паром, звезды мерцали, мороз крепчал. Но внутри нее было тепло. Тепло и покой.

Она повернулась и пошла обратно в дом. Там, в тепле, ее ждал Айдын. Он сидел у печи, подбрасывая дрова в огонь. Увидев Аню, улыбнулся.

— Замерзла? Иди грейся.

Она подошла и села рядом, протянув руки к огню. Айдын осторожно накрыл ее ладонь своей.

— Ты видела их? — спросил он тихо.

— Да.

— Страшно?

— Нет. Они добрые.

— Они благодарные, — поправил Айдын. — Ты дала им покой. И себе.

Аня посмотрела на него. В свете огня его лицо казалось мягче, добрее.

— Спасибо, что позвал, — сказала она.

— Спасибо, что пришла.

Они сидели молча, глядя на огонь. За окном падал снег, укрывая тайгу белым одеялом. В доме было тихо, тепло, уютно. И Аня вдруг поняла: она дома. По-настоящему. Впервые в жизни.

Она закрыла глаза и улыбнулась. Где-то в глубине леса кабарга остановилась, прислушалась и пошла дальше, растворяясь в ночи. Ее работа была сделана. Анина — только начиналась.

.

Глава 5. Плачь по тени.

Таежное утро в конце декабря не похоже на утро в городе. Оно наступает медленно, нехотя, как старик, который долго ворочается в постели, прежде чем решиться встать. Сначала горизонт над горами едва заметно светлеет, приобретая цвет старого серебра. Потом этот свет разливается шире, пробиваясь сквозь густые еловые лапы, тяжелые от снега. И только через час-полтора на снег падают первые робкие лучи солнца — низкого, холодного, почти не греющего.

Аня проснулась оттого, что кто-то дышал ей в лицо. Тепло, с легким запахом сена и псины. Она открыла глаза и увидела прямо перед собой мохнатую морду — собака, одна из лаек Тулбэра, по кличке Чара, уткнулась носом ей в щеку и внимательно смотрела желтыми глазами.

— Ты чего, Чара? — прошептала Аня, протягивая руку, чтобы почесать собаку за ухом.

Лайка вильнула хвостом, лизнула ее в подбородок и спрыгнула с лежанки. Аня села, кутаясь в одеяло. В доме было тепло — печь топили всю ночь, и сейчас в ней догорали последние поленья, тихо потрескивая и роняя искры на золу.

Вчерашний вечер вспомнился как сон. Озеро, тени, кабарга, прощание. Аня коснулась амулета на шее — костяная фигурка была теплой, как всегда, когда она находилась рядом с тайгой. Иногда Ане казалось, что амулет бьется — слабо, едва заметно, словно внутри него замерло крошечное сердце.

Она оделась — толстые шерстяные носки, валенки, теплые штаны, два свитера, тулуп — и вышла на улицу. Мороз ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, этот звук слышен на другом конце стойбища.

Стойбище жило своей зимней жизнью. Из труб шел дым, на поляне суетились собаки, кто-то рубил дрова — мерные удары топора разносились далеко вокруг. Аня увидела Айдына возле сарая — он таскал охапки сена для коз.

— Доброе утро! — крикнула она, подходя.

Айдын обернулся, улыбнулся. На морозе его лицо казалось моложе, румянец играл на скулах.

— Доброе. Выспалась?

— Да. А ты чего так рано?

— Рано? — удивился он. — Уже девять. Тулбэр давно на ногах, в чуме сидит, с духами говорит. Сегодня день особенный.

— Какой?

— Солнцестояние. Самая длинная ночь в году. День, когда мир замирает перед тем, как повернуть к весне. Духи сегодня близко. Очень близко.

Аня поежилась, но не от холода. Слова «духи близко» больше не пугали ее, но заставляли внутренне собраться, как перед прыжком в холодную воду.

— Можно посмотреть? — спросила она. — На чум? Или это тайна?

Айдын покачал головой.

— Не тайна. Тулбэр не запрещает. Только смотреть тихо и не мешать. Пойдем, я провожу.

Они пошли через поляну к чуму — конусообразному жилищу, крытому шкурами и берестой. Рядом с чумом висели на шестах разноцветные ленты — подношения духам. Они трепетали на ветру, создавая ощущение, что кто-то невидимый постоянно дергает их, привлекая внимание.

Чум был закрыт — вход затянут тяжелой шкурой. Изнутри доносился тихий, монотонный гул — Тулбэр пел на своем гортанном языке. Аня села на бревно у входа, Айдын пристроился рядом. Холод пробирал даже сквозь тулуп, но уходить не хотелось.

— О чем он поет? — спросила Аня шепотом.

— О пути, — так же тихо ответил Айдын. — О том, как солнце умирает в самую длинную ночь, а потом рождается заново. О том, что даже в самой глубокой тьме есть свет. И о тех, кто ушел, но не забыт.

— О духах?

— О людях. Духи — это и есть люди. Просто другие. Они не исчезают, они меняются. Как вода — то пар, то лед, то река.

Аня задумалась. Она никогда не думала о смерти так. В городе, в больницах, врачи говорили о конце, о прекращении жизнедеятельности, о биологической смерти. Здесь же смерть была просто переходом. Дверью, которую открываешь, чтобы войти в другую комнату.

Гул внутри чума стих. Через минуту шкура откинулась, и показался Тулбэр. Он был в ритуальной одежде — длинном плаще из грубой ткани, расшитом бусами и подвесками, с бубном в руке. Лицо его было спокойным, но в глазах горел тот странный огонь, который Аня видела только у него — огонь, который смотрит сквозь время.

— Аня, — сказал он. — Зайди.

Она вошла. Внутри чума было темно и пахло дымом, можжевельником и чем-то сладким, похожим на мед. В центре, на земляном полу, тлели угли, от которых поднимался тонкий, едва заметный дымок. Тулбэр жестом велел ей сесть на шкуру напротив.

— Сегодня особенный день, — сказал он, садясь напротив. — Ты чувствуешь?

— Да, — ответила Аня. — Что-то изменилось. Воздух стал… плотнее, что ли.

— Воздух всегда плотный, — усмехнулся Тулбэр. — Это границы стали тоньше. Миры сближаются. Сегодня можно увидеть то, что обычно скрыто. Услышать то, что молчит.

Он помолчал, потом спросил:

— Ты видела тени на озере?

— Да. И кабаргу.

— Что она тебе сказала?

— Ничего. Просто смотрела. А потом ушла.

Тулбэр кивнул, как будто ожидал этого ответа.

— Она ушла не навсегда. Она теперь будет приходить, когда ты нужна. Не она тебе — ты ей. Ты стала проводником. Ты слышишь боль. Но слышать — это только начало. Нужно еще и понимать, что с этой болью делать.

Аня молчала, ожидая продолжения.

— Сегодня ночью, — сказал Тулбэр, — мы пойдем на озеро. Не я — ты. Одна. Это твое испытание.

— Испытание? — Аня почувствовала, как внутри холодеет. — Какое?

— Ты увидишь тех, кому нужна помощь. Тех, кто носит боль и не может от нее избавиться. Ты должна будешь выслушать их. И отпустить. Не взять себе — отпустить. Поняла?

— А если я не смогу?

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже прошла через главное — через зверя внутри. Теперь остальное — легче.

Он протянул руку и коснулся амулета на ее шее.

— Эта кабарга будет тебя хранить. Не снимай ее. Даже в бане.

Аня кивнула. Она вышла из чума, и свет зимнего солнца ударил в глаза, ослепив на мгновение. Айдын стоял у входа, прислонившись к бревну.

— Ну что? — спросил он.

— Ночью иду на озеро, — ответила Аня. — Одна.

Айдын посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах было беспокойство, но он ничего не сказал. Только положил руку ей на плечо и сжал.

— Я буду рядом, — сказал он. — Не на озере, но рядом. Если что — кричи.

— Я не умею громко кричать, — улыбнулась Аня.

— Научишься, — усмехнулся Айдын.

День тянулся медленно, как смола. Аня помогала по хозяйству — носила воду из проруби, колола лучину для растопки, кормила собак. Работа отвлекала от мыслей о предстоящей ночи, но страх все равно сидел где-то под ложечкой, сосущий и холодный.

К трем часам начало темнеть. Солнце, не успев подняться высоко, снова покатилось к горизонту, окрашивая снег в розовые и сиреневые тона. Аня стояла на краю стойбища и смотрела на закат. Красиво было так, что дух захватывало — и страшно одновременно. Потому что она знала: когда уйдет последний свет, начнется то, ради чего она приехала.

Тулбэр вышел к ней, неся в руках небольшой узелок.

— Вот, — сказал он, протягивая узелок. — Возьми с собой. Там сухари, кусочек сала, немного трав. Не для тебя — для тех, кого встретишь. Духам нужно подношение, чтобы они говорили.

— А что я им скажу? — спросила Аня.

— Ничего. Ты будешь слушать. Иногда молчание — лучший ответ.

Он помолчал, потом добавил:

— Иди к озеру, когда луна поднимется. Иди по тропе, не сворачивай. Если позовут сбоку — не ходи. Если заплачут — стой и слушай. Если увидят — не бойся.

— А если испугаюсь?

— Испугаешься — закрой глаза и тронь амулет. Он напомнит тебе, кто ты.

Тулбэр развернулся и ушел в дом. Аня осталась одна на морозе, сжимая в руках узелок. Снег под ногами скрипел, как будто кто-то шептал ей что-то на непонятном языке.

В доме было тепло и людно. Собрались все, кто жил в стойбище — несколько семей, которых Аня видела в первый приезд. Старики, женщины, дети. Накрывали стол — нехитрую снедь: лепешки, рыбу, ягоды, чай. Аня сидела в углу, пила горячий отвар из шиповника и слушала разговоры. Говорили о том, о чем говорят в деревнях везде — о скотине, о дровах, о погоде. Но иногда речь заходила о духах, и тогда голоса понижались, люди оглядывались на окна, за которыми сгущалась тьма.

— В такую ночь, — шептала старуха с морщинистым лицом, — лучше не выходить. Духи ходят, ищут, кого бы забрать. В прошлом году у Егоровой корова пропала. Нашли только весной, кости одни. И все сломанные, будто кто-то играл.

— Не пугай девушку, — осадил ее дед, сидевший у печи. — Она не простая, она слышит. Ей можно.

Аня опустила глаза. Ей было неловко, что о ней говорят в третьем лице, как о чем-то необычном. Она все еще не привыкла к тому, что здесь ее дар не считают болезнью.

Айдын подсел к ней, положил на колени теплую шкуру.

— Замерзла?

— Немного. Волнуюсь.

— Это нормально. Я в первый раз, когда к озеру ходил, чуть штаны не намочил от страха.

Аня фыркнула, прикрывая рот рукой.

— Ты? Боишься?

— А ты думала, я бесстрашный? — усмехнулся Айдын. — Я тоже человек. Просто я научился делать свое дело, даже когда страшно. Это и есть смелость — не когда не боишься, а когда боишься, но идешь.

— А что ты там видел? На озере?

Айдын посерьезнел.

— Разное. Тени. Голоса. Однажды ко мне вышла девушка. Молодая, красивая. Сказала, что ее убили, и просила найти того, кто это сделал. А я не умею таких вещей. Я только слушать умею. Она поняла, заплакала и ушла. И я плакал потом три дня. Не мог успокоиться. Тулбэр сказал, что это она во мне осталась, частичка. И нужно было не плакать, а отпустить.

— И ты отпустил?

— Со временем. Но научился ставить стену. Не пускать чужую боль в сердце. Пропускать через себя, но не задерживать. Как воду сквозь сито.

Аня посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с обкусанными ногтями — привычка детства, которую она никак не могла побороть.

— А я смогу? — спросила она.

— Сможешь. Ты уже смогла с кабаргой. А это было страшнее, чем любая тень на озере.

Луна взошла. Аня увидела ее в окно — огромную, желтую, висящую низко над горизонтом, как будто кто-то подвесил фонарь на самую высокую сосну.

— Пора, — сказал Тулбэр, появляясь из сеней. — Иди.

Аня встала. Оделась. Проверила узелок — на месте. Амулет на шее — теплый. Она подошла к матери, которая сидела у стола с бледным лицом и сжимала кружку так, что костяшки побелели.

— Мам, я скоро, — сказала Аня.

Татьяна кивнула, не в силах говорить. Она взяла дочь за руку, сжала, потом отпустила.

Аня вышла на улицу. Мороз ударил в лицо, но она почти не чувствовала его. Луна освещала поляну, превращая снег в серебро. Тени от домов лежали на земле черные, резкие, как вырезанные ножницами.

Она пошла по тропе к озеру. Снег скрипел под ногами, но этот скрип казался ей музыкой — тихой, печальной, древней. Сзади, у крайнего дома, стоял Айдын. Он не пошел за ней, только смотрел вслед. Аня оглянулась на миг — увидела его силуэт на фоне освещенного окна и пошла дальше.

Озеро встретило ее тишиной. Такой тишины Аня не слышала никогда в жизни. Она стояла на берегу, и ей казалось, что звуки вообще исчезли из мира — нет ветра, нет скрипа снега, нет даже биения ее собственного сердца. Тишина была плотной, осязаемой, как стена.

Озеро не замерзало. Черная вода парила в морозном воздухе, и пар этот не рассеивался, а клубился над поверхностью, принимая причудливые формы. При свете луны он казался живым — двигался, дышал, менял очертания.

Аня опустилась на колени прямо в снег. Она вспомнила наставления Тулбэра: «Сядь, закрой глаза, открой уши. Слушай не ушами — слушай нутром».

Она закрыла глаза. Тишина стала еще плотнее. Аня почувствовала, как амулет на груди нагревается, становится горячим, почти обжигающим.

И тогда они пришли.

Сначала был звук. Тонкий, высокий, похожий на плач ребенка. Он шел откуда-то из центра озера, из самой глубины. Потом к нему присоединился второй — ниже, печальнее. Потом третий, четвертый, десятый. Хор голосов, нечеловеческих, но таких знакомых, как будто Аня слышала их всю жизнь.

Она открыла глаза.

Озеро кипело. Не водой — тенями. Они поднимались из черной глубины, сотни, тысячи, тянули руки к берегу, к ней. У них не было лиц, только очертания — кто-то высокий, кто-то низкий, кто-то с длинными волосами, кто-то сгорбленный. И все они плакали. Не рыдали — плакали тихо, безнадежно, как плачут, когда уже нет сил на слезы.

— Кто вы? — спросила Аня. Голос ее прозвучал громко в этой тишине, и тени замерли.

Ответа не было. Но Аня вдруг поняла — она знает. Эти тени — те, кто умер с болью в сердце. Не своей болью — чужой. Те, кто взял на себя чужое горе и не смог его отпустить. Те, кто не ушел в Нижний мир, потому что их держала привязанность к тем, кого они любили.

Одна тень отделилась от остальных и поплыла к берегу. Она была маленькой, ростом с ребенка, и Аня вдруг поняла — это девочка. Лет десяти. Она утонула? Замерзла? Аня не знала. Но чувствовала, как боль этой девочки проникает в нее, холодная и острая, как льдинка.

— Ты пришла, — сказала тень. Голос у нее был тонкий, как струна. — Мы ждали.

— Кто вы? — повторила Аня.

— Мы те, кого не слышали. Мы кричали, но никто не услышал. Мы умирали, и никто не плакал. Мы ушли, и нас не отпустили.

— Кто вас не отпустил?

— Те, кто остался. Они держат нас своей болью. Они плачут по нас, и мы не можем уйти. Мы слышим их слезы даже здесь, в темноте. И возвращаемся. Снова и снова.

Аня поняла. Эти тени — не злые духи, не монстры. Это просто умершие люди, которые не могут найти покой, потому что живые не могут их отпустить.

— Что я могу сделать? — спросила она.

— Скажи им. Скажи, что мы ушли. Что нам хорошо. Что мы не хотим, чтобы они плакали. Что мы просим их жить дальше. За нас.

— Я не знаю, как, — прошептала Аня. — Я не умею говорить с живыми так, чтобы они слышали.

— Ты умеешь, — сказала тень. — Ты слышишь. А тот, кто слышит, может и говорить. Не словами — сердцем.

Тень растаяла, растворилась в пару. Но другие остались. Они стояли на берегу, на воде, в воздухе — везде, куда падал лунный свет. И смотрели на Аню. Ждали.

Аня встала на ноги. Она не знала, что делать, но тело знало. Руки сами поднялись к амулету, пальцы сжали костяную фигурку. И она запела.

Не словами — звуком. Тем самым звуком, который вырвался из нее в чуме Тулбэра, когда она была проводником. Низким, вибрирующим, идущим не из горла, а из самой глубины, из того места, где жила кабарга. Она пела о боли, о любви, о прощании. Пела о том, что нужно отпустить тех, кто ушел. Пела о том, что жизнь продолжается даже после смерти.

Тени слушали. Они перестали плакать. Они замерли, как будто впервые за долгое время услышали то, что хотели услышать.

И одна за другой они начали уходить. Не исчезать — уходить. В озеро, в глубину, в Нижний мир. Туда, где их ждали покой и забвение. Последней ушла та, маленькая девочка. Она обернулась на мгновение, и Ане показалось, что сквозь тень она видит улыбку.

— Спасибо, — сказала девочка. — Передай маме, что я ее люблю.

И исчезла.

Аня осталась одна на берегу. Озеро снова стало черным и гладким. Луна висела высоко. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не плотной и давящей, а прозрачной, как стекло.

Аня упала на колени и заплакала. Плакала она долго, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Это были не ее слезы — чужие, сотен умерших, которые она пропустила через себя. Но они выходили, вытекали, оставляя внутри пустоту и облегчение.

Когда слезы кончились, Аня поднялась. Было холодно, ноги замерзли, пальцы не гнулись. Но внутри горел огонь — тихий, теплый, живой. Она сделала то, для чего была рождена. Услышала. Отпустила.

Она повернулась и пошла обратно в стойбище, оставляя за собой цепочку следов на девственном снегу.

Она не дошла до стойбища.

Тропа, по которой она пришла, петляла между деревьями, и Аня шла по ней, не глядя по сторонам. Луна светила ярко, снег отражал свет, и все было видно как днем. Но на полпути она услышала шаги.

Кто-то шел за ней.

Аня остановилась, прислушалась. Шаги тоже остановились. Она пошла дальше — шаги возобновились. Она резко обернулась — никого. Только деревья, снег, луна.

— Кто здесь? — спросила она. Голос ее дрожал, но не от страха — от холода.

Молчание. Потом из-за ствола ближайшей сосны вышла тень. Не похожая на тех, что были на озере. Эта тень была плотной, почти осязаемой, с четкими очертаниями. Человек. Мужчина. Высокий, широкоплечий, в длинном плаще, с лицом, скрытым капюшоном.

— Ты хорошо спела, — сказал он. Голос был низким, глухим, как будто доносился из глубокого колодца. — Давно я не слышал такого пения.

— Кто ты? — повторила Аня, чувствуя, как амулет на груди нагревается, предупреждая об опасности.

— Я тот, кто слушает. Как и ты. Только ты слушаешь боль, а я слушаю тишину. Тишину после боли.

Он сделал шаг вперед, и Аня увидела его лицо. Оно было красивым — правильные черты, высокий лоб, тонкие губы. Но глаза... глаза были пустыми. Черными, как озерная вода, без зрачков, без блеска. В них не было жизни.

— Не бойся, — сказал он, заметив ее испуг. — Я не причиню вреда. Я пришел попросить тебя о помощи.

— О помощи? — Аня не верила. Каждая клетка ее тела кричала об опасности. Амулет стал горячим, почти обжигающим.

— Да. У меня есть тот, кого я не могу отпустить. Тот, кто держит меня в этом мире. Ты помогла другим. Помоги и мне.

— Кто это?

— Моя дочь.

Тень сделала еще шаг. Аня попятилась.

— Она умерла? — спросила Аня.

— Да. И нет. Она застряла между. Как и я. Только она не знает, что умерла. Она ходит по дому, зовет меня, плачет. А я не могу ответить. Не могу сказать ей, что меня больше нет.

— Ты... ты тоже умер? — прошептала Аня.

Тень кивнул.

— Давно. Три года. Сердце остановилось. А душа не ушла. Дочь держит. Она не может отпустить. И я не могу уйти, пока она не поймет.

Аня смотрела на него, и страх постепенно уходил, сменяясь жалостью. Он не был злым. Он был потерянным. Как кабарга. Как те тени на озере.

— Где она? — спросила Аня. — Твоя дочь?

— Далеко. В городе. В той же квартире, где мы жили. Она сидит в моей комнате, не выходит, не ест, не говорит. Она ждет, что я вернусь.

— А ты не вернешься.

— Нет. Но я не могу уйти, пока она ждет. Ты должна ей сказать. Ты умеешь.

— Я не умею говорить с живыми, — повторила Аня. — Только с мертвыми.

— Ты умеешь и с теми, и с другими, — сказала тень. — Ты просто еще не знаешь об этом. Твой дар больше, чем ты думаешь. Ты слышишь не только боль. Ты слышишь связь. Между живыми и мертвыми. И ты можешь говорить с обеими сторонами.

Аня молчала, переваривая услышанное. Тень ждала.

— Я попробую, — наконец сказала она. — Но не сейчас. Я уезжаю через несколько дней. Я найду ее. Поговорю.

— Спасибо, — сказала тень. — Я буду ждать.

Она начала таять, растворяться в воздухе, как утренний туман.

— Постой! — крикнула Аня. — Как ее зовут? Где она живет?

— Аня, — ответила тень перед тем, как исчезнуть окончательно. — Ее зовут Аня. Как тебя. Она живет там же, где и ты. В том же городе. Найди ее. Пожалуйста.

И он исчез.

Аня стояла посреди тропы, глядя на пустое место, где только что была тень. Снег скрипел под ногами. Луна светила. Где-то далеко завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто оплакивала кого-то.

Аня пошла дальше. Ноги несли ее сами, голова была пустой и ясной одновременно. Одна мысль билась в ней, как птица в клетке: «Аня. Ее зовут Аня. Как меня».

В стойбище ее ждали. На поляне горел большой костер, вокруг которого сидели люди. Тулбэр поднялся, когда Аня вышла из леса, и пошел к ней навстречу.

— Ты сделала это, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я вижу. Ты отпустила их.

— Да, — ответила Аня. — Но там было еще кое-что. Человек. Мужчина. Мертвый. Он просил о помощи.

— Расскажи.

Они сели у костра. Айдын подал ей кружку горячего чая, и Аня, отогревая замерзшие пальцы, рассказала все — о тени в лесу, о дочери, которая не может отпустить отца, о просьбе.

Тулбэр слушал молча, и лицо его было серьезным.

— Это опасно, — сказал он наконец. — То, о чем он просит. Вмешиваться в связь между живым и мертвым — не каждый шаман решится. А ты не шаман. Ты просто человек с даром.

— Но если я не помогу, она умрет, — сказала Аня. — Он сказал, она не ест, не выходит из комнаты. Она ждет его.

— Она и так умрет, — жестко сказал Тулбэр. — Не сегодня, так завтра. Не от голода, так от горя. Это ее путь. Ты не можешь выбирать за других.

— Я не выбираю. Я просто хочу поговорить с ней. Сказать то, что он просил.

Тулбэр долго смотрел на нее. Потом вздохнул.

— Ты похожа на меня в молодости, — сказал он. — Такой же упрямый. Таким же добрый. Это и есть твой путь, Аня. Не мой. Твой. Если ты чувствуешь, что должна — иди.

Он протянул руку и коснулся ее лба. Пальцы его были горячими, почти обжигающими.

— Я дам тебе знак, — сказал он. — Когда найдешь эту девушку, ты поймешь, что делать. Слушай свое сердце. И не бойся. Ты не одна.

Аня кивнула. Она чувствовала странную усталость — не физическую, а душевную, как после долгой и тяжелой работы. Хотелось спать, просто спать, провалиться в темноту и не видеть снов.

Айдын взял ее за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Отдохнешь. Завтра поговорим.

Она позволила увести себя в дом. Татьяна уже ждала, сбиваясь с ног от беспокойства. Увидев дочь живой и невредимой, она заплакала, обняла, засуетилась с чаем и одеялами.

Аня легла на лежанку, укрылась шкурой и закрыла глаза. Айдын сидел рядом, молчал, и его присутствие успокаивало, как тепло от печи.

— Айдын, — прошептала она, уже засыпая.

— Мм?

— Ты веришь, что я смогу ей помочь?

— Верю, — ответил он. — Ты помогаешь всем, кого встречаешь. Даже не зная этого.

Аня улыбнулась и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, такой же черный, как озеро в полночь.

Первый день нового года встретил стойбище морозом под сорок. Воздух замерз настолько, что пар от дыхания оседал на ресницах и волосах мелкими кристалликами льда. Солнце встало багровым шаром, не грело, но радовало глаз — хотя бы потому, что оно вообще было.

Аня проснулась поздно. Тело ломило, как после тяжелой тренировки, но внутри было спокойно и ясно. Она полежала немного, глядя в потолок, потом встала, оделась и вышла.

На улице было тихо и празднично. Кто-то повесил на шест у центральной поляны разноцветные ленты — подношение духам за хороший год. Собаки лежали в снегу, свернувшись калачиком, и только провожали Аню сонными взглядами.

Айдын нашел ее у колодца. Он нес ведро с водой, и пар валил от воды так, что казалось, будто он несет дым.

— С новым годом, — сказал он, ставя ведро на снег. — Как спалось?

— Хорошо, — ответила Аня. — А у вас здесь празднуют?

— Не очень. Мы больше старый Новый год любим, по-своему. Но сегодня Тулбэр сказал, что будет общий обед. Все собираются. Ты останешься?

— До завтра. Послезавтра поезд.

Айдын кивнул, но в глазах его мелькнула грусть.

— Жалко, — сказал он. — Ты быстро привыкаешь. К тебе.

— Ко мне нельзя привыкнуть, — улыбнулась Аня. — Я странная.

— Лучшая странная, которую я знаю.

Они пошли к дому, и снег скрипел под ногами в такт их шагам. Аня смотрела на Айдына, на его широкие плечи, на заиндевевшие брови, на то, как он легко несет тяжелое ведро, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то тепло, которое от печи — другое, глубокое, живое.

— Айдын, — сказала она.

— Что?

— Ты когда-нибудь уезжал отсюда? Насовсем?

Он задумался.

— Нет. Я пробовал, когда учился в городе. Два года в Абакане, в колледже. Не смог. Город давит. Людей много, шума много, а леса нет. Я без леса как без воздуха. Умираю.

— А я без леса не знаю, — сказала Аня. — Я всю жизнь в городе. Но теперь… теперь мне тоже кажется, что в городе душно.

— Приезжай сюда, — просто сказал Айдын. — Живи здесь.

Аня посмотрела на него. Он не смотрел на нее — смотрел на дорогу, на снег, на лес вдали. Но его рука, свободная от ведра, чуть коснулась ее локтя. Случайно? Или нет?

— Я подумаю, — ответила Аня.

День прошел в хлопотах. Готовили общий стол — женщины пекли лепешки, варили рыбу, собирали ягоды. Мужчины чистили снег, носили дрова, что-то мастерили. Дети носились по поляне, играли в снежки, смеялись.

Аня помогала на кухне. Она не умела печь лепешки, но умела чистить рыбу и резать овощи. Старухи сначала косились на нее — городская, чужая, — но к вечеру привыкли, даже начали учить своим премудростям.

— Ты, главное, тесто не мни сильно, — наставляла одна, с морщинистым лицом и цепкими пальцами. — Оно любит ласку. Как мужчина.

Женщины засмеялись, Аня покраснела, но тоже улыбнулась.

За столом собрались все — человек пятнадцать, включая детей. Тулбэр сидел во главе, молчаливый и сосредоточенный. Он мало ел, больше смотрел на людей, на Аню, на Айдына. И в его взгляде было что-то странное — как будто он видел то, что другие не видят.

После обеда, когда стемнело, Тулбэр вышел на середину поляны и зажег большой костер. Пламя взметнулось вверх, рассыпая искры, и люди встали вокруг, взявшись за руки.

— Сегодня первый день нового года, — сказал Тулбэр. — Мы не знаем, что он принесет. Но мы знаем, что мы вместе. И пока мы вместе — ничего не страшно.

Он начал петь. Не ритуальную песню, а простую, народную — о тайге, о зиме, о том, как хорошо сидеть у костра в морозную ночь. Люди подхватили. Аня не знала слов, но мелодия была простой, и она подпевала тихо, почти беззвучно.

Айдын стоял рядом. Их руки соприкоснулись, и он не убрал свою. Аня чувствовала его тепло даже сквозь толстые рукавицы.

В какой-то момент она подняла голову к небу. Звезды висели огромные, яркие, почти живые. И среди них, прямо над озером, она увидела одну — особенно яркую, мерцающую синим. Она смотрела на нее, и ей казалось, что звезда смотрит в ответ.

— Ты видишь? — спросил Айдын, проследив за ее взглядом.

— Да. Что это?

— Души тех, кто ушел. Тулбэр говорит, что самые яркие звезды — это те, кого не отпустили. Они ждут. Светят, чтобы их заметили.

— А моя кабарга там? — спросила Аня.

— Может быть. А может, она уже ушла дальше. В Нижний мир. Там нет звезд, там только тишина.

Аня задумалась. Ей хотелось верить, что кабарга там, среди звезд. Что она смотрит на нее и радуется. Что ее боль наконец закончилась.

— Я хочу ей помочь, — сказала Аня. — Той девушке. Дочке того мужчины.

— Знаю, — ответил Айдын. — Я поеду с тобой. Если ты не против.

Аня повернулась к нему. В свете костра его лицо было серьезным и решительным.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что одной опасно. Тулбэр говорит, что когда ты начинаешь работать с живыми и мертвыми одновременно — это самый опасный вид шаманства. Можно запутаться, где жизнь, где смерть. Нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не даст тебе упасть.

— Ты думаешь, я упаду?

— Я думаю, что каждый может упасть. Даже самый сильный. А ты еще только учишься. Не спорь.

Аня улыбнулась.

— Не буду. Спасибо.

Они стояли у костра, смотрели на огонь, и вокруг них пели люди, и снег искрился, и звезды мерцали. И в этот момент Аня почувствовала, что она не одна. Что есть место, где она нужна. Есть люди, которые принимают ее такой, какая она есть. Есть даже тот, кто готов идти за ней в темноту, не зная, что там.

Это было странное чувство. Похожее на дом.

Они уезжали утром. Тулбэр вышел провожать, закутанный в тяжелую шубу, с посохом в руке. Он молча обнял Аню, потом Айдына, потом сказал:

— Берегите друг друга. И помните: границы между мирами есть, но они не такие прочные, как кажется. Иногда достаточно шага, чтобы перейти. Не делайте этого шага не подумав.

— Я понял, — сказал Айдын.

— Я тоже, — сказала Аня.

Они сели в УАЗик, завелись с полоборота — мотор фыркнул, чихнул и зарычал, прогреваясь на морозе. Тулбэр стоял у крыльца, глядя им вслед, и Аня смотрела на него в зеркало заднего вида, пока он не скрылся за поворотом.

Дорога была трудной — снег за ночь намело выше колес, пришлось то и дело выходить, разгребать лопатой. Но Айдын вел уверенно, молча, сосредоточенно. Аня сидела рядом, смотрела на лес, прощалась с ним.

— Ты вернешься? — спросил Айдын, когда они выехали на трассу.

— Да, — ответила Аня. — Обязательно.

— Тогда хорошо.

Они замолчали. Каждый думал о своем. Аня — о той, другой Ане, которая ждала отца. Айдын — о том, что впереди их ждет что-то опасное, но он должен быть сильным, чтобы защитить.

Поезд уходил вечером. Они успели, купили билеты — два, рядом. Татьяна встречала их на вокзале, бросилась обнимать дочь, потом с удивлением посмотрела на Айдына.

— Ты с нами?

— Да, Татьяна Петровна, — сказал Айдын. — Если вы не против. Мне нужно помочь Ане в одном деле.

— В каком? — насторожилась Татьяна.

— Расскажу дома, — сказала Аня, беря мать за руку. — Пойдемте. Холодно.

Они поехали в такси, и Аня смотрела на городские огни, на снег, на людей. Все было по-другому. После тайги город казался чужим, ненастоящим. Как декорация. Как сон, из которого скоро проснешься.

Но она знала, что не проснется. Что это и есть ее жизнь — между городом и тайгой, между живыми и мертвыми, между болью и исцелением. И что где-то там, в одной из тысяч квартир, сидит девушка, которая ждет отца. Которую зовут Аня. Которая медленно умирает от горя.

И она должна ее найти.

Глава 6. Кровь на снегу

Город встретил их оттепелью. После таежных морозов, хрустящих под ногами и обжигающих легкие, здешний январь показался Ане сырым, вязким, почти живым — как рана, которая никак не затянется. Снег на улицах почернел, превратился в грязную кашу, которую люди месили сапогами, идя на работу и с работы. Небо висело низкое, серое, давило на голову, как мокрая вата.

Аня стояла у окна в своей комнате и смотрела на двор. Там дети лепили снеговика из того, что осталось от снега, — комья грязного, талого, с вкраплениями земли. Они смеялись, но смех их был каким-то нервным, как будто даже дети чувствовали — в городе что-то не так.

Айдын спал на раскладушке в зале. Татьяна постелила ему лучшее, что было, но парень был неприхотлив — сказал, что и на полу привык. Сейчас он лежал на боку, укрывшись старым одеялом, и дыхание его было ровным, глубоким. Аня завидовала этой способности — спать спокойно, когда внутри все кипит.

Она не спала третью ночь.

После возвращения из тайги что-то изменилось. Город давил иначе, чем раньше. Раньше она слышала голоса — крики, шепоты, мольбы, и они сводили с ума. Теперь голосов не было. Вместо них были ощущения. Плотные, почти физические, как чужие руки, которые тянулись к ней из стен, из пола, из воздуха.

Вот сейчас, глядя на играющих детей, она вдруг почувствовала укол в левый висок — резкий, как игла. Перед глазами мелькнул образ: женщина, лет тридцати, сидит на кухне, сжимает в руке нож и смотрит на свои запястья. Не режется — смотрит. И плачет. И мысли ее черные, липкие, как смола.

Аня зажмурилась, отгоняя видение. Но оно не уходило. Женщина плакала и звала кого-то. Дочь? Мать? Любовника? Аня не разбирала, чувствовала только одно — боль. Такую сильную, что у самой руки чесались.

— Хватит, — прошептала она, сжимая кулаки. — Это не мое. Не мое.

Она открыла глаза. Дети все еще лепили снеговика. Женщина с ножом осталась где-то там, за стеной реальности, но ее боль пульсировала в виске, как заноза.

Аня отошла от окна, села на кровать. Амулет на шее был горячим — почти обжигал кожу. Она взяла его в руки, провела пальцем по костяной фигурке. Кабарга смотрела на нее пустыми глазницами, и Ане почудилось, что она улыбается.

— Что мне делать? — спросила она шепотом.

Амулет молчал. Но внутри, в самой глубине, что-то шевельнулось. Тот самый зверь, который ушел, но оставил частицу себя. Он не говорил словами, но Аня понимала: нужно идти. Туда, к той женщине. Или не к ней, а к той, другой Ане, которую просил найти мертвый отец. Или ко всем сразу.

Она не знала. Но знала, что больше не может сидеть в четырех стенах.

— Айдын, — позвала она тихо.

Парень не проснулся. Она позвала громче:

— Айдын!

Он сел мгновенно, как солдат по тревоге, глаза уже открыты, внимательные, цепкие.

— Что случилось?

— Ничего. Я не могу больше. Мне нужно выйти.

— На улицу? Сейчас?

— Да. Прямо сейчас.

Айдын посмотрел на часы — половина четвертого утра.

— Аня, на улице ночь. Темно. Холодно.

— Мне все равно. Я чувствую… я чувствую, что кто-то зовет. Не словами. Просто… болью. Много боли. Она повсюду. Я не могу закрыться.

Айдын встал, начал одеваться. Быстро, молча, без лишних вопросов. Аня смотрела на него и чувствовала благодарность такую острую, что защипало в глазах.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил он, натягивая свитер. — Пойдем.

Они вышли на улицу в четыре утра. Город спал, но спал тревожно — как больной, который мечется в жару. В окнах редких квартир горел свет — кто-то не мог уснуть, кто-то плакал, кто-то пил, чтобы забыться.

Аня шла быстро, почти бежала. Айдын едва поспевал за ней, хотя был выше и шире. Она не знала, куда идет — ноги несли ее сами, как будто кто-то вел за руку. Вниз по улице, мимо закрытых магазинов, мимо спящих автомобилей, мимо редких прохожих, которые косились на странную пару — девушка со шрамами на лице и парень, похожий на таежного охотника.

— Аня, куда мы? — спросил Айдын, когда они свернули в какой-то переулок.

— Не знаю. Но это близко. Я чувствую.

Она остановилась у пятиэтажного дома, типичной хрущевки с облезлой краской и разбитыми ступенями. Подъезд был темный, пахло мочой и кошками. Аня подошла к двери, толкнула — закрыто. Код домофона она не знала.

— Что теперь? — спросил Айдын.

Аня закрыла глаза. Боль пульсировала где-то там, на третьем или четвертом этаже. Она подняла руку и наугад нажала несколько кнопок. В динамике раздался хриплый голос:

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста, — сказала Аня. — Это важно.

— Кто вы?

— Я… я пришла помочь. Той женщине. Которая плачет.

Молчание. Потом щелчок — дверь открылась.

Они вошли в подъезд. Лестница была темной, лампочки не горели, только свет с улицы падал через мутные стекла. Аня пошла наверх, перешагивая через ступеньки, считая этажи. Первый, второй, третий. На третьем она остановилась.

— Здесь, — сказала она, прижимая руку к груди. Боль была невыносимой — как будто кто-то выдирал ей сердце через ребра.

Дверь квартиры была приоткрыта. Не заперта, просто прикрыта, как будто ждала. Аня толкнула ее — та со скрипом отворилась. В коридоре было темно, пахло лекарствами и еще чем-то сладковатым, тошнотворным.

— Есть кто? — позвала Аня тихо.

Ответа не было. Только тикали часы на стене — громко, размеренно, как отсчет времени до чего-то неизбежного.

Аня пошла на звук. Комната была открыта, и в ней горел свет — тусклая лампа на тумбочке освещала кровать, на которой лежала женщина. Та самая, которую Аня видела в видении. Только теперь она не сидела на кухне с ножом. Она лежала, и в руке у нее была не нож, а что-то другое. Что-то блестящее, металлическое.

Кровь.

Аня увидела ее не сразу — сначала блеск лезвия, потом красное на белой простыне, потом лужицу на полу, которая медленно расползалась, впитываясь в дешевый ковролин.

— Нет, — прошептала Аня и бросилась вперед.

Женщина была еще жива. Глаза ее были открыты, смотрели в потолок, губы шевелились, как будто она читала молитву. На левом запястье — глубокая рана, из которой хлестала кровь. Нет, не хлестала — текла ровно, спокойно, как будто тело уже смирилось и не сопротивлялось.

— Держи! — крикнул Айдын, появившийся в дверях. Он рванул к шкафу, выдернул простыню, начал перетягивать руку выше раны. Аня схватила женщину за другую руку, сжала, пытаясь удержать ее здесь, в этом мире, не дать уйти.

— Не смей! — кричала она. — Не смей умирать! Слышишь?!

Женщина повернула голову, посмотрела на Аню мутными глазами. В них не было страха, не было боли. Было только одно — усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, которая хуже любой раны.

— Оставьте, — прошептала она. — Я хочу к нему.

— К кому? — спросила Аня, чувствуя, как внутри холодеет.

— К сыну. Он умер. Три года назад. А я все еще здесь. Зачем? Зачем я здесь?

Аня смотрела в ее глаза и понимала. Не умом — сердцем, той частью, которая слышала боль. Эта женщина потеряла ребенка. Не кабарга — живой ребенок, мальчик, который разбился, утонул, заболел — Аня не знала. Но боль была такой же огромной, как у той кабарги. Может быть, даже больше.

— Твой сын не хочет, чтобы ты умирала, — сказала Аня. — Он хочет, чтобы ты жила.

— Откуда ты знаешь? — прошептала женщина.

Аня закрыла глаза. И вдруг увидела. Мальчика. Лет двенадцати, с веснушками на носу и вечно взлохмаченными волосами. Он стоял за спиной женщины, положив руки ей на плечи, и плакал. Тихо, беззвучно, как плачут только духи.

— Скажи маме, — прошептал он. — Скажи, что я люблю ее. Скажи, что мне хорошо. Скажи, чтобы она не приходила. Еще рано.

Аня открыла глаза.

— Он здесь, — сказала она. — Твой сын. Он стоит за твоей спиной. Он просит тебя не уходить. Еще рано, говорит.

Женщина замерла. Потом медленно, с трудом, приподнялась на локтях. Кровь все еще текла, но Айдын перетянул руку туго, и поток ослаб.

— Саша? — позвала женщина в пустоту. — Сашенька, ты здесь?

Аня чувствовала, как мальчик кивнул. Как он прижался к матери сзади, обнял, хотя обнять мог только дух — невесомо, почти неощутимо. Но женщина, кажется, почувствовала. По ее щекам потекли слезы — первые живые слезы за долгое время.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи.

— Он не уходит, — сказала Аня. — Он всегда с тобой. Но ты должна жить. Для него. Чтобы он мог смотреть на тебя и радоваться. А не плакать.

— Я не знаю как, — прошептала женщина. — Я забыла, как это — жить.

— Начни с малого. Сделай шаг. Потом еще один. Я помогу.

Айдын уже вызвал скорую. Сирена слышалась где-то далеко, приближалась. Женщина смотрела на Аню, и в ее глазах постепенно, очень медленно, загорался свет. Слабый, крошечный, но живой.

— Кто ты? — спросила она.

— Я та, кто слышит, — ответила Аня.

Скорая забрала женщину. Аня и Айдын дали показания — пришли, увидели, позвонили. Врач, молодой, с усталым лицом, мельком взглянул на Аню, на ее шрамы, но ничего не сказал. Только спросил:

— Вы ее знаете?

— Нет, — ответила Аня. — Но она теперь будет жить.

— Будет, — кивнул врач. — Рана неглубокая, успели вовремя. Спасибо.

Они вышли на улицу. Было уже светло — серое, тоскливое утро, без солнца, без надежды. Аня стояла на крыльце и смотрела на свои руки. Они были в крови. Чужой крови. Женщины, которая хотела умереть, но не умерла.

— Ты как? — спросил Айдын, подходя ближе.

— Не знаю, — ответила Аня. — Я не чувствую себя героем. Я чувствую себя… грязной.

— Это пройдет.

— Пройдет? — Аня посмотрела на него. — Айдын, я только что видела мертвого мальчика. Он стоял за спиной своей матери и плакал. А я сказала ей, что он здесь. Я сказала правду. Но имеет ли право живой знать правду о мертвых?

— Ты не выбирала этот дар, — сказал Айдын. — Ты просто им пользуешься. Как можешь.

— А если я ошибусь? Если скажу не то? Если сделаю хуже?

— Тогда ты ошибешься. И будешь жить дальше. Как все.

Они пошли домой. По дороге Аня молчала, но в голове ее роились мысли, как потревоженные пчелы. Она спасла женщину. Да. Но какой ценой? Она увидела мертвого мальчика. Она говорила с ним. И он говорил с ней. Это было правильно? Или это был первый шаг к безумию?

Дома Татьяна уже проснулась, пила чай на кухне. Увидев Аню с окровавленными руками, побледнела.

— Аня! Что случилось?!

— Все в порядке, мам, — сказала Аня, проходя в ванную. — Не волнуйся.

Она долго отмывала руки. Вода была ледяной — горячую отключили, как всегда зимой. Она терла кожу щеткой, пока она не покраснела, пока не стало больно. Кровь не смывалась. Ей казалось, что она въелась в поры, в каждую трещинку, и останется там навсегда.

— Перестань, — сказал Айдын, входя в ванную. — Хватит.

Он взял ее за руки, отнял щетку. Аня смотрела на него, и по щекам текли слезы. Она не плакала — слезы текли сами, без ее воли.

— Я испугалась, — прошептала она. — Не за нее. За себя. Я увидела его. Мальчика. Так ясно, как вижу тебя. Он был настоящим. Но он был мертв. А я его видела. Как живого.

— Ты видишь то, что другие не видят, — сказал Айдын. — Это не безумие. Это дар.

— А если это начало? Если я буду видеть их все больше и больше? Если они заполнят весь мир, и я перестану видеть живых?

— Не заполнят. Ты сильная.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказал он и крепче сжал ее руки. — Я видел тебя на озере. Видел, как ты пела. Тени уходили. Они слушались тебя. Это не безумие. Это власть.

Аня покачала головой.

— Я не хочу власти. Я хочу тишины.

— Тогда зачем ты пошла к той женщине? — спросил Айдын. — Ты могла остаться дома, закрыть глаза, заткнуть уши. Но ты пошла. Потому что не можешь иначе. Потому что тишина для тебя — это когда никому не больно. А это невозможно.

Аня посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах была правда, и она была горькой.

— Ты прав, — сказала она. — Я не могу иначе. Но от этого не легче.

— Легче не будет, — согласился Айдын. — Но ты не одна.

Он обнял ее. Просто, по-дружески, без лишних слов. Аня уткнулась лицом в его свитер и выдохла. Кровь на руках высохла, превратилась в коричневые разводы. Но внутри, в самом центре, что-то сдвинулось. Отступило. Ненадолго, но отступило.

Через два дня Аня начала поиски.

Она знала только имя — Аня. И то, что эта девушка живет в том же городе, что и она. И что ее отец умер три года назад и не может уйти, потому что дочь не отпускает.

Город был большим. Полмиллиона людей. Найти одну девушку по имени Аня — все равно что иголку в стоге сена. Но Аня чувствовала, что должна. Не потому что мертвый попросил. А потому что где-то там, в одной из тысяч квартир, человек медленно умирал от горя. И она могла это остановить.

— С чего начнем? — спросил Айдын.

Они сидели на кухне, пили чай. Татьяна ушла на работу, оставив их вдвоем.

— Я не знаю, — призналась Аня. — У меня нет ни адреса, ни фамилии. Только имя. И то, что отец умер три года назад.

— Может, поискать по базам данных? У твоей мамы есть знакомые в полиции?

— Вряд ли. Она бухгалтер.

Айдын задумался.

— А что, если… — начал он и замолчал.

— Что?

— Ты можешь попробовать найти ее через отца. Позвать его. Спросить, где она живет.

Аня похолодела.

— Позвать мертвого? Сама? Без Тулбэра?

— Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже видела его на озере. Он пришел к тебе. Значит, он хочет говорить. Может, придет и сейчас.

— Или придет что-то другое, — прошептала Аня. — Не все, кто приходят на зов, добрые.

— Тулбэр дал тебе амулет. Он защитит.

Аня коснулась костяной фигурки на шее. Кабарга была теплой, как всегда. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Представить того мужчину в плаще, с пустыми глазами. Позвать его.

— Приди, — прошептала она. — Приди, если слышишь. Мне нужна помощь.

Тишина. Только тикали часы на стене.

— Приди, — повторила она громче.

Ничего.

— Не получается, — сказала Аня, открывая глаза. — Он не приходит.

— Может, он приходит только ночью? Или на озере? — предположил Айдын.

— Не знаю. Может, он боится. Или не хочет. Или я не умею.

Она встала, прошлась по кухне. Мысли метались, как звери в клетке. Нужно было что-то делать. Но что?

— Есть еще один способ, — сказал Айдын негромко.

— Какой?

— Тулбэр учил меня. Иногда духа можно призвать через кровь. Не жертвенную — свою. Каплю. На амулет.

Аня посмотрела на него. В глазах его была тревога — он сам не был уверен, что это правильно.

— Ты серьезно?

— Это опасно. Кровь — это сила. Она привлекает не только тех, кого ты зовешь. Но если ты готова…

Аня взяла со стола нож. Острый, кухонный. Посмотрела на лезвие, на свое отражение в металле — искаженное, страшное.

— Дай мне, — сказал Айдын, протягивая руку. — Я сделаю.

— Нет, — ответила Аня. — Сама.

Она уколола кончик пальца. Боль была острой, но короткой. Выступила капля крови — ярко-красная, живая. Аня сняла амулет, капнула кровью на костяную фигурку, надела обратно.

— Приди, — сказала она, сжимая амулет в кулаке. — Приди, прошу тебя.

И он пришел.

Воздух в кухне стал холодным. Не просто прохладным — ледяным, как в морге. Аня видела свое дыхание. Айдын рядом замер, положил руку ей на плечо.

Тень появилась из угла, там, где стена сходилась с потолком. Она была плотной, почти осязаемой, с четкими очертаниями. Мужчина в плаще. Тот самый.

— Ты звала, — сказал он. Голос его был глухим, как из-под земли.

— Да, — ответила Аня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно найти твою дочь. Где она живет?

— Зачем тебе?

— Ты сам просил помочь. Я хочу поговорить с ней. Сказать то, что ты не можешь.

Тень молчала долго. Потом ответила:

— Улица Ленина, дом 15, квартира 38. Она там одна. Никого не впускает. Не ест, не пьет. Ждет меня.

— Я приду, — сказала Аня.

— Будь осторожна, — сказала тень. — Она не одна.

— Что значит — не одна?

— Там есть другие. Те, кто приходит к тем, кто долго ждет. Они хотят забрать ее. Увести за собой. Ты должна быть быстрее.

Тень начала таять.

— Постой! — крикнула Аня. — Как ее фамилия? Как ее зовут полностью?

— Аня Ковалева, — ответил голос из пустоты. — Скажи ей, что папа любит. Всегда любил.

И он исчез.

Аня стояла посреди кухни, дрожа от холода. Айдын обнял ее, прижал к себе.

— Ты справишься, — сказал он. — Мы вместе.

— Ты слышал? — спросила Аня. — Она не одна. Там что-то есть. Что-то, что хочет ее забрать.

— Слышал. Значит, мы должны быть готовы.

Улица Ленина, дом 15, оказался старой пятиэтажкой на окраине города. Не хрущевка, а сталинка — с высокими потолками, широкими лестницами и тяжелыми дверями. Подъезд был чище, чем в других домах, но запустение чувствовалось во всем — облупившаяся краска, пыльные стекла, запах сырости.

Аня и Айдын поднялись на третий этаж. Квартира 38 была в конце коридора, и уже издалека Аня почувствовала странное — воздух перед дверью был плотным, как желе. Он давил на уши, на глаза, на кожу.

— Чувствуешь? — спросил Айдын.

— Да, — ответила Аня. — Здесь что-то не так.

Она подошла к двери, постучала. Тишина. Постучала громче.

— Аня! — крикнула она. — Открой! Я от твоего отца!

Молчание. Потом из-за двери донесся звук — тонкий, высокий, похожий на плач. Не человеческий плач — другой, звериный.

— Уходите, — прошептал голос из-за двери. Слабый, надорванный. — Пожалуйста, уходите. Я не хочу никого видеть.

— Я знаю, что твой отец умер, — сказала Аня, прижимаясь лбом к холодной двери. — Я видела его. Он просил передать, что любит тебя. Всегда любил. И просит тебя жить.

— Врешь, — прошептал голос. — Ты не видела его. Никто не видел. Он ушел. Он бросил меня.

— Он не бросил. Он рядом. Всегда рядом. Но он не может уйти, пока ты держишь его. Ты должна отпустить.

Из-за двери раздался крик. Не плач — крик, полный боли и ярости.

— Не смей! Не смей так говорить! Он вернется! Он обещал!

Аня почувствовала, как что-то внутри нее сжимается. Эта девушка, Аня Ковалева, была на грани. Не просто горя — безумия. Она создала себе мир, в котором отец жив, и жила в этом мире три года. Реальность для нее была врагом. И Аня пришла разрушить ее иллюзию.

— Открой дверь, — сказала Аня спокойно. — Пожалуйста. Я не уйду, пока не откроешь.

— Уйдешь, — прошипел голос. — Я заставлю.

И вдруг дверь распахнулась сама собой. Не от удара — просто открылась, как будто кто-то дернул ее изнутри невидимой рукой. В коридоре было темно, пахло гнилью и еще чем-то сладковатым, приторным.

Аня шагнула внутрь. Айдын — за ней, держа руку на груди, там, где под курткой висел его маленький бубен — подарок Тулбэра.

Квартира была запущена. Мебель сдвинута, на полу валялись осколки посуды, шторы сорваны. В воздухе висела пыль, густая, как туман. И среди этого хаоса, на полу, в углу комнаты, сидела девушка. Лет двадцати, худая, бледная, с длинными спутанными волосами и глазами, в которых не было ничего — ни страха, ни надежды, ни жизни. Только пустота.

— Уходите, — повторила она. — Или я закричу.

— Кричи, — сказала Аня, опускаясь на корточки напротив нее. — Я все равно не уйду.

— Ты не понимаешь, — прошептала девушка. — Он здесь. Он всегда здесь. Он смотрит на меня. Он ждет, когда я приду к нему.

— Кто — он?

— Тот, кто приходит по ночам. Он похож на папу, но это не папа. У него нет лица. Только глаза. Черные глаза. Он говорит, что папа там, у него. Что я должна прийти. Что мы будем вместе. Все вместе.

Аня похолодела. Она вспомнила слова отца-призрака: «Там есть другие. Те, кто приходит к тем, кто долго ждет». Это было оно. Нечто, принявшее облик умершего, чтобы заманить живого за грань.

— Это не твой отец, — сказала Аня твердо. — Это тень. Дух-обманщик. Он хочет забрать тебя.

— Мне все равно, — сказала девушка. — Я хочу к папе. Где бы он ни был. Даже если это не он. Я хочу уйти.

Она подняла руку, и Аня увидела — на запястье были старые шрамы, много шрамов. Некоторые зажили, другие еще сочились. Эта девушка давно пыталась уйти. И сегодня могла попытаться снова.

— Твой отец не хочет, чтобы ты умирала, — сказала Аня, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, отчаянное. — Он просил передать. Он сказал: «Скажи ей, что папа любит. Всегда любил».

Девушка замерла. В ее пустых глазах мелькнуло что-то — тень чувства, проблеск.

— Он так сказал? — прошептала она.

— Да. И он сказал, что не уйдет, пока ты не отпустишь. Ты держишь его здесь, Аня. Твоя боль держит его. Он не может уйти, потому что ты не хочешь его отпускать.

— Я не могу, — заплакала девушка. — Если я отпущу его, он исчезнет навсегда. Я останусь одна.

— Ты и так одна, — жестко сказала Аня. — Ты сидишь в этой квартире три года, не ешь, не пьешь, не видишь солнца. Ты уже умерла, только тело еще живет. Отпусти его. Отпусти, чтобы он мог уйти с миром. И ты сможешь жить.

— Я не умею, — прошептала девушка. — Я забыла, как.

— Я помогу, — сказала Аня и протянула руку.

Она не успела коснуться.

Воздух в комнате сгустился, стал черным, непроницаемым. Свет погас — не лампочка перегорела, а именно тьма поглотила его, как живое существо. Аня почувствовала, как амулет на груди раскалился, обжигая кожу.

— Айдын! — крикнула она.

— Я здесь! — ответил он из темноты. — Держись!

Она услышала звук бубна — глухой, резкий, как удар сердца. Айдын начал бить в бубен, и звук этот разрывал тьму, не давая ей сомкнуться полностью.

В центре комнаты, там, где только что сидела девушка, появилась фигура. Высокая, тонкая, с длинными руками, которые касались пола. У нее не было лица — только черная гладкая поверхность, на которой, как звезды, горели два глаза. Белые, без зрачков, без выражения.

— Она моя, — сказала фигура. Голос шел отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. — Я ждал три года. Она моя.

— Она не твоя, — ответила Аня, вставая между фигурой и девушкой. — Она живая. Ты не имеешь права.

— Право дает тот, кто зовет, — прошипела фигура. — Она звала. Каждую ночь. Каждую слезу. Она открыла дверь. Я вошел. Теперь она моя.

Фигура двинулась вперед. Аня почувствовала, как холод пронзает ее тело, как руки-ветви тянутся к ней, к девушке за ее спиной.

— Айдын! — крикнула она. — Громче!

Бубен забился быстрее, громче, ритм стал бешеным, как сердцебиение загнанного зверя. Аня закрыла глаза, сжала амулет и запела. Тот самый звук, который вырвался из нее на озере. Низкий, вибрирующий, идущий из глубины, где жила кабарга.

Она пела о жизни. О солнце. О снеге. О том, как хорошо дышать, когда ты жив. О том, как больно терять, но как важно продолжать идти. О том, что смерть — это не конец, а дверь, и открывать ее нужно только тогда, когда придет время. А время еще не пришло.

Фигура замерла. Белые глаза расширились, замигали, как лампочки перед тем, как перегореть.

— Ты не человек, — сказала она. — Ты — дверь. Ты открыта. Я могу войти в тебя.

— Попробуй, — ответила Аня, не прекращая петь.

Фигура бросилась на нее. Аня почувствовала удар — не физический, духовный. Что-то холодное, липкое, злое вонзилось в ее грудь, пытаясь прорваться внутрь, занять место там, где когда-то жила кабарга.

Но кабарги там больше не было. Там была Аня. И амулет. И память о том, что она пережила.

Боль была невыносимой. Аня закричала, но не остановила пение. Она пела сквозь крик, сквозь слезы, сквозь тьму, которая пыталась поглотить ее. Айдын бил в бубен, и каждый удар отбрасывал фигуру назад, не давая ей войти полностью.

— Уйди! — закричала Аня, открывая глаза. — Уйди! Она не твоя! Никто не твой! Убирайся в свою тьму и не возвращайся!

И фигура отступила. Сначала медленно, потом быстрее, растворяясь в воздухе, как дым. Глаза ее погасли последними — два белых пятна, которые моргнули и исчезли.

Свет вернулся. Лампочка на потолке горела тускло, но горела. В комнате было холодно, но уже не по-мертвому. Аня стояла на коленях, тяжело дыша, по лицу текла кровь — она прокусила губу, когда кричала.

Девушка сидела в углу, сжавшись в комок, и плакала. Но плакала она по-другому — не безнадежно, а очищающе, как плачут, когда боль наконец выходит наружу.

Айдын подошел к Ане, помог встать.

— Ты как?

— Жива, — ответила она хрипло. — А она?

Девушка подняла голову. В ее глазах больше не было пустоты. Была боль, была усталость, но была и жизнь.

— Кто ты? — спросила она.

— Я та, кто слышит, — ответила Аня. — Та, кто пришла помочь.

— Он ушел? — спросила девушка. — Тот, с белыми глазами?

— Ушел. Он больше не придет.

— А папа?

Аня закрыла глаза. И увидела. Мужчина в плаще стоял за спиной девушки, положив руки ей на плечи. Он улыбался. Впервые за все время Аня видела его улыбку.

— Скажи ей, — прошептал он. — Скажи, что я горжусь. Что она сильная. Что я люблю ее. И что я ухожу. Теперь могу.

Аня открыла глаза.

— Он здесь, — сказала она. — Он говорит, что гордится тобой. Что ты сильная. И что он уходит. Теперь он может уйти с миром. Потому что ты отпустила.

Девушка заплакала снова, но сквозь слезы улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе.

— Не за что, — ответила Аня. — Теперь тебе нужно жить. По-настоящему. Есть, пить, выходить на улицу. Он хотел бы этого.

— Я попробую, — сказала девушка.

— Не пробуй. Делай.

Аня повернулась и пошла к выходу. Айдын — за ней. На пороге она обернулась.

— Если будет трудно — звони. Я помогу.

Она оставила свой номер на клочке бумаги, который нашла в кармане. Девушка сжала его в кулаке и кивнула.

Они вышли на улицу. Был уже вечер, снова темнело. Начался снег — легкий, редкий, кружащийся в свете фонарей. Аня шла, не разбирая дороги, и слезы текли по ее лицу, смешиваясь со снежинками.

— Ты чего? — спросил Айдын, догоняя.

— Не знаю, — ответила Аня. — Плачу. Сама не знаю почему.

— От облегчения.

— От всего. От боли. От того, что я вижу. От того, что я не могу спасти всех. Их так много. А я одна.

— Ты не одна, — сказал Айдын. — Я с тобой.

Она остановилась, повернулась к нему. Снег падал на его плечи, на волосы, на ресницы. Он был красивым. Не по-мальчишески, а по-мужски — сильным, надежным, как таежная сосна.

— Айдын, — сказала Аня.

— Что?

— Ты боишься меня? После того, что видел? После того, как я пела, и тьма отступала?

— Нет, — ответил он. — Я восхищаюсь тобой. Ты сильнее, чем любой шаман, которого я знал. Ты не училась этому. Ты просто… делаешь. Потому что не можешь иначе.

— Я схожу с ума, — сказала Аня. — Я это чувствую. Границы стираются. Я уже не понимаю, где живые, где мертвые. Они все для меня настоящие. И те, и другие.

— Это не безумие, — сказал Айдын. — Это прозрение. Ты видишь мир таким, какой он есть. Полным духов, теней, боли и любви. Большинство людей закрывают глаза. Ты — нет. Это трудно. Но это не болезнь.

Он взял ее за руку. Руки его были теплыми, несмотря на мороз.

— Пойдем домой, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.

— Домой, — повторила Аня. — А где он, дом?

— Там, где тебя ждут, — ответил Айдын.

Они пошли по заснеженной улице, держась за руки. Снег все падал и падал, укрывая следы, делая мир чистым и белым, как будто ничего страшного не случилось. Как будто не было крови, и тьмы, и белых глаз без зрачков.

Но Аня знала. Это было. И это будет снова. И снова. Потому что она — та, кто слышит. И она не может закрыть уши. Не может отвернуться. Может только идти вперед, туда, где боль зовет ее, где тени ждут, где кто-то умирает от одиночества и нуждается в том, чтобы кто-то просто сказал: «Я слышу тебя. Ты не один».

Они вернулись домой поздно. Татьяна уже спала, оставив на столе ужин и записку: «Ешьте и ложитесь. Завтра поговорим».

Аня не могла есть. Села на кухне, смотрела в окно на падающий снег. Айдын сидел рядом, молчал, не мешал.

— Айдын, — сказала она вдруг.

— Мм?

— А что, если в следующий раз я не смогу? Если та тень будет сильнее? Если она войдет в меня, как тогда кабарга, но будет не кабаргой, а чем-то злым?

— Тогда я буду рядом, — ответил он. — И помогу. Ты не одна, я же сказал.

— А если ты не справишься? Если ты пострадаешь? Или умрешь? Из-за меня?

Айдын повернулся к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Слушай меня, — сказал он твердо. — Я сам выбрал этот путь. Сам решил ехать с тобой. Сам буду защищать тебя. Если я умру — это будет моя смерть. Не твоя вина. Ты поняла?

Аня смотрела в его глаза, и в них не было страха. Была решимость. И что-то еще, что заставляло сердце биться чаще.

— Поняла, — прошептала она.

— Тогда не бойся. Иди спать. Завтра новый день.

Она встала, пошла в свою комнату. Легла, укрылась одеялом, но сон не шел. Перед глазами стояла та девушка — Аня Ковалева, с пустыми глазами и старыми шрамами на запястьях. Аня подумала: «Я могла быть на ее месте. Если бы не мама. Если бы не Тулбэр. Если бы не Айдын. Я могла бы сидеть в темной квартире и ждать смерти. Но я не сижу. Я здесь. Я живу. Странно, больно, но живу».

Она закрыла глаза. И в темноте увидела кабаргу. Белую, как снег, с черными глазами. Та стояла на краю леса и смотрела на нее.

— Ты пришла? — прошептала Аня.

— Я всегда здесь, — ответила кабарга. — Я — твоя тень. Твоя сила. Твоя боль. Не забывай обо мне.

— Я не забуду.

— Тогда спи. Завтра будет новый бой.

Кабарга растаяла. Аня провалилась в сон — глубокий, без сновидений, похожий на смерть. Но утром она проснулась. Живая. И готовая к новому дню.

Она проснулась оттого, что в окно светило солнце. Январское, низкое, но яркое. Снег на подоконнике искрился, переливался всеми цветами радуги. Аня лежала, смотрела на этот свет и чувствовала, как внутри что-то меняется.

Боль не ушла. Она осталась — но стала другой. Не острой, не режущей, а тупой, фоновой, как шум далекого моря. Аня знала, что эта боль будет с ней всегда. Но она научилась с ней жить. Не бороться — сосуществовать.

Она встала, подошла к зеркалу. Шрамы на лице были бледно-розовыми, заживали. Они делали ее лицо некрасивым — но это было ее лицо. Ее история. Ее карта.

— Ты сильная, — сказала она своему отражению. — Ты справишься.

В дверь постучали.

— Аня, — раздался голос Айдына. — Вставай. Татьяна Петровна блины печет.

— Иду, — ответила Аня.

Она оделась, вышла на кухню. Там пахло мукой, молоком, теплом. Татьяна хлопотала у плиты, Айдын накрывал на стол. Обычное утро. Обычная жизнь.

— Доброе утро, — сказала Аня, садясь за стол.

— Доброе, доча, — улыбнулась Татьяна. — Как спалось?

— Хорошо. Впервые за долгое время хорошо.

Она взяла блин, откусила. Вкусно. Просто, тепло, по-домашнему. Аня смотрела на мать, на Айдына, на снег за окном, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие.

Ненадолго. Она знала, что это ненадолго. Что где-то там, в городе, в тайге, в другом мире, ждут те, кому нужна помощь. Те, кто слышит кабаргу. Те, кто носит боль и не может ее отпустить.

Но сейчас, в эту минуту, она была просто Аней. Девушкой со шрамами на лице и даром в душе. Девушкой, которая ест блины и смотрит на снег. Девушкой, которая живет.

— Спасибо, — сказала она вслух. Не маме, не Айдыну, не кабарге. Просто — миру. За то, что он есть. За то, что она в нем есть. За то, что она может слышать.

Снег падал за окном. Солнце светило. И жизнь продолжалась.

Глава 7. Черная луна

Февраль пришел в город не с метелями и не с морозами. Он пришел с дождем. Ледяным, промозглым, который лил сутками, превращая снег в грязное месиво, а улицы — в реки, по которым плыли обрывки газет, окурки и чьи-то потерянные надежды. Небо висело низко, серое, как свинцовая плита, и давило на город с такой силой, что люди ходили сгорбленные, не поднимая глаз. Собаки не выли, птицы не пели. Даже дети перестали играть во дворах, потому что воздух стал тяжелым, как перед грозой.Но гроза не приходила.Аня чувствовала это давление кожей, каждым нервом, каждой клеткой своего израненного тела. Что-то надвигалось. Что-то огромное, темное, живое. Оно не было злым — злость была слишком мелкой эмоцией для этого существа. Оно было древним. Оно было голодным. И оно тянулось к ней, как тянутся корни дерева к подземным водам — медленно, неумолимо, на ощупь.Последние две недели она почти не спала.Каждую ночь, когда город затихал и только дождь барабанил по подоконникам, к ней приходили они. Тени. Не те, которых она отпускала на озере. Не отец Ани Ковалевой, ушедший наконец с миром. Другие. Злые. Голодные. Они не просили помощи — они требовали. Требовали внимания, крови, жизни. Они царапались в окна, скреблись в двери, шептали в темноте такие вещи, от которых хотелось выть.«Ты слышишь нас, — шептали они. — Ты всегда слышала. Но раньше ты была закрыта. А теперь ты открыта. Ты наша. Ты будешь говорить за нас. Ты будешь плакать за нас. Ты будешь умирать за нас».Аня сидела на кровати, обхватив колени руками, и раскачивалась вперед-назад, как делала в детстве, когда голоса становились невыносимыми. Амулет на шее горел, почти обжигал, но не мог защитить полностью. Тулбэр был далеко. Айдын спал в зале, но даже его присутствие не помогало — тени не боялись живых. Они боялись только ее. И ее голоса.Она пробовала петь. Тот самый низкий, вибрирующий звук, который заставлял духов отступать. Но голос садился, горло болело, и вместо пения получался хрип, похожий на кашель умирающего зверя. Она слишком много пела в последнее время. Слишком много отдавала. И теперь в ней почти ничего не осталось.— Аня, — раздался голос Айдына из темноты. — Опять не спишь?Она не слышала, как он вошел. Он всегда входил тихо, как охотник, ступая бесшумно даже на скрипучих половицах. Сейчас он сидел на корточках перед ее кроватью и смотрел ей в лицо — бледное, изможденное, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами.— Я боюсь закрывать глаза, — ответила Аня. — Они приходят. Каждую ночь. Они стали сильнее.— Ты стала слабее, — сказал Айдын. — Ты почти не ешь, не пьешь, не спишь. Ты отдаешь им свою силу, даже не замечая. Так нельзя.— Что мне делать? Уехать?— Нет. Нужно подпитываться. Еда, вода, сон. И нужен обряд. Тулбэр говорил, что если тень станет слишком сильной, нужно провести очищение. Кровью.Аня похолодела.— Кровью? Чьей?— Твоей.Она сжала амулет. Костяная кабарга впилась в ладонь острыми краями.— Он говорил, когда?— Вчера. Я звонил ему. Он сказал, что чувствует — над тобой сгущается тьма. Не та, что была раньше. Другая. Старше. Он сказал, что это пришло из тех мест, куда даже шаманы не ходят. Из пустоты между мирами.— Зачем оно пришло? — прошептала Аня.— Затем, что ты открыла дверь. Много дверей. Ты помогала тем, кто застрял. Ты выпускала их. Но когда открываешь дверь, через нее может войти не только тот, кого ты зовешь. Через нее может войти и то, что ты не звала.Аня закрыла глаза. Она вспомнила ту фигуру в квартире Ани Ковалевой — высокую, тонкую, с белыми глазами. Она думала, что прогнала ее. Но, может быть, она только приоткрыла дверь шире.— Тулбэр едет сюда, — сказал Айдын. — Он будет через два дня.— Через два дня? — Аня открыла глаза. — Я не продержусь два дня.— Продержишься. Я рядом. Я не дам тебе упасть.Он протянул руку. Аня взяла ее. Ладонь Айдына была теплой, шершавой, с мозолями от топора и бубна. Она сжала ее и почувствовала, как страх на мгновение отступил.— Спасибо, — прошептала она.— Не за что, — ответил он и улыбнулся. — Теперь спи. Я посижу здесь.Он устроился на полу, прислонившись спиной к кровати, и начал тихо напевать. Не словами — просто звуком, низким, убаюкивающим, похожим на жужжание пчелы в летний день. Аня слушала этот звук, и веки ее тяжелели. Впервые за много ночей она уснула без криков и видений.Но сон был недолгим.Ей приснилась тайга. Не та, которую она полюбила — светлая, снежная, с искрящимися звездами и теплым дымом из труб. Другая. Черная. Деревья стояли голые, обугленные, как после пожара. Снег был серым, как пепел. Небо — черным, без звезд, без луны, без единого просвета.Она шла по тропе, и ноги ее вязли в пепле. Вокруг было тихо — неестественно тихо, так тихо, что она слышала биение собственного сердца и шум крови в ушах. И еще она слышала дыхание. Тяжелое, хриплое, оно шло из-за спины, но когда она оборачивалась — никого не было.— Кто здесь? — спросила она, и голос ее прозвучал глухо, как в пустой комнате.Ответа не было. Только дыхание стало ближе.Она побежала. Не знала куда, но ноги сами несли ее по тропе, между черных деревьев, по пеплу, который поднимался тучами, оседая на лице, на волосах, на одежде. Она бежала долго, пока не выскочила на поляну.В центре поляны стояла кабарга. Белая, как снег, с черными глазами. Та самая, которая приходила к ней на озеро. Но сейчас она была другой — не спокойной, не мудрой. Она была искалеченной. Ее морда была разбита, как в тот вечер на трассе, из пасти текла черная кровь, и глаза ее были полны боли.— Ты пришла, — сказала кабарга. Голос ее был хриплым, надорванным. — Я ждала.— Что с тобой? — спросила Аня, протягивая руку.— Оно вернулось. То, что убило меня. То, что вошло в тебя. Оно не ушло. Оно притворилось, что ушло. Оно ждало. И теперь оно хочет забрать тебя целиком.— Кто — оно? — прошептала Аня.Кабарга не ответила. Она подняла голову и завыла. Тоскливо, страшно, как волк в зимнюю ночь. И в ответ из черного неба раздался другой вой — низкий, глубокий, от которого земля задрожала.Аня проснулась с криком.Она кричала так громко, что Айдын подскочил, как ужаленный. Татьяна вбежала в комнату, бледная, в одной ночной рубашке, с перепуганными глазами.— Аня! Анечка, что случилось?!Аня не могла ответить. Она сидела на кровати, трясясь всем телом, и смотрела на стену. Там, на обоях, было что-то черное, шевелящееся. Не тень — что-то живое. Оно ползло, расползалось, как чернильное пятно, принимая очертания. Сначала она подумала, что это кабарга. Но нет. Это было что-то другое. Большое. С рогами. С горящими белыми глазами.— Айдын! — крикнула она. — Бубен!Айдын уже бежал в зал, на ходу вытаскивая из рюкзака маленький бубен, обтянутый кожей. Он ударил в него, и звук разорвал тишину, как нож. Черное пятно на стене дернулось, сжалось, но не исчезло.— Пой! — крикнул Айдын Ане. — Пой, как тогда!Аня открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Голос сел окончательно. Она не могла петь. Не могла говорить. Она чувствовала, как что-то в груди сжимается, душит ее, не дает дышать.— Не могу, — прошептала она. — Не могу...Пятно на стене расползалось дальше. Теперь оно занимало половину комнаты. Из него тянулись щупальца — черные, блестящие, как смола. Они тянулись к Ане, к Татьяне, к Айдыну.Айдын бил в бубен, но звук становился глуше, как будто тьма поглощала его. Татьяна закричала и бросилась к дочери, закрывая ее собой. Одно из щупалец коснулось ее плеча, и женщина замерла, открыв рот в беззвучном крике.— Мама! — заорала Аня.Она схватила со стола ножницы — единственное, что попалось под руку, — и полоснула по щупальцу. Лезвие прошло сквозь него, как сквозь воздух, но черное вещество брызнуло в стороны, как кровь. Татьяна упала на пол, хватая ртом воздух.Аня вскочила с кровати, заслоняя мать. Амулет на шее раскалился добела, и Аня почувствовала, как кожа под ним начала плавиться. Боль была невыносимой, но она не отступила. Она стояла между матерью и тьмой, сжимая ножницы в руке, и в голове у нее билась одна мысль: «Не дам. Не дам. Не дам».— Уйди! — закричала она. — Уйди, тварь! Убирайся в свою пустоту!И тьма отступила. Не сразу — медленно, нехотя, втягивая щупальца обратно в пятно. Пятно сжималось, уменьшалось, пока не превратилось в точку. И точка исчезла.На стене остались только черные потеки, похожие на копоть.Аня упала на колени рядом с матерью. Татьяна дышала, но была в сознании — только смотрела на дочь широко открытыми глазами, полными ужаса.— Мам, ты как? — спросила Аня, ощупывая ее плечо там, где коснулось щупальце. Кожа была цела, но под ней пульсировала темная вена — тонкая, как нитка, черная, как уголь.— Что это было? — прошептала Татьяна. — Аня, что это было?— Не знаю, — ответила Аня, и это была правда. — Но я не дам ему тебя забрать.Утром Аня осмотрела себя. Тело ее было покрыто странными следами — тонкими черными линиями, которые вились по рукам, по груди, по животу, как паутина. Некоторые были короткими, другие длинными, уходящими куда-то под одежду. Самая страшная была на шее — вокруг амулета, там, где кабарга обжигала кожу. Там была не линия, а настоящая рана — глубокая, не заживающая, из которой сочилась не кровь, а что-то черное, тягучее.— Что это? — спросил Айдын, глядя на ее шею.— Я не знаю, — ответила Аня. — Но это растет. Вчера было меньше.— Нужно позвонить Тулбэру.Он набрал номер, но абонент был недоступен. Попробовал еще раз — то же самое. Связь с тайгой пропала, как будто кто-то перерезал невидимый кабель.— Не отвечает, — сказал Айдын, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Что-то случилось.— Или кто-то не дает ему до нас добраться, — сказала Аня.Она посмотрела на свои руки. Черные линии пульсировали, как живые, и когда она смотрела на них, ей казалось, что они тянутся к ней, пытаются обвить запястья, связать их, как веревками.— Оно хочет меня, — сказала она. — Оно всегда хотело. С того самого вечера, когда я разорвала лицо.— Что хочет?— Не знаю. Но я чувствую его. Оно старое. Очень старое. Оно было здесь еще до людей. До зверей. До всего. Оно спало. А я его разбудила.Айдын взял ее за руки, посмотрел в глаза.— Мы не дадим ему тебя забрать. Поняла? Я не дам.— Айдын, — сказала Аня тихо. — Если что-то случится если я начну меняться если это возьмет надо мной верх ты должен меня остановить. Любой ценой.— Не говори так.— Обещай мне!Она сжала его руки так сильно, что побелели костяшки. Айдын смотрел на нее, и в глазах его была такая боль, что Ане захотелось заплакать.— Обещаю, — сказал он наконец. — Но я не дам этому случиться.Они сидели на кухне, пили чай, которого не чувствовали на вкус. Татьяна ушла к соседке — сказала, что нужно успокоиться, но Аня знала, что мать просто не может смотреть на ее лицо, на шрамы, на черные линии, которые с каждым часом становились все ярче.Внезапно Аня почувствовала укол в груди — резкий, как игла. Она схватилась за сердце и замерла.— Что? — спросил Айдын.— Там, — прошептала Аня, показывая в сторону окна. — Кто-то идет.Она встала, подошла к окну. На улице, посреди двора, стояла женщина. Высокая, худая, в черном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Она не двигалась, просто стояла и смотрела на окно, за которым стояла Аня.— Кто это? — спросил Айдын, вставая рядом.— Не знаю, — ответила Аня. — Но она не человек.Женщина подняла руку — медленно, величественно, как поднимают руку цари, приветствуя подданных. И в тот же миг все фонари во дворе погасли. Погас свет в окнах соседних домов. Погасла лампочка на кухне.Темнота стала абсолютной.Аня слышала дыхание Айдына рядом. Слышала, как он достает бубен, как его пальцы пробегают по кожаной поверхности. Слышала, как бьется ее собственное сердце — слишком быстро, слишком громко.— Не бей, — сказала она. — Погоди.— Что ты делаешь?— Хочу понять, что ей нужно.Она закрыла глаза. В темноте, за закрытыми веками, она увидела больше, чем с открытыми. Женщина в плаще была не одна. Вокруг нее роились тени — сотни, тысячи теней, тех самых, которые приходили к Ане по ночам. Они вились вокруг нее, как мотыльки вокруг пламени, и она кормила их своей тьмой.— Кто ты? — спросила Аня мысленно.Женщина подняла голову, и Аня увидела ее лицо. Оно было старым — очень старым, с морщинами, как трещины на высохшей земле. И в то же время молодым — с гладкой кожей и яркими глазами, горящими зеленым огнем.— Я та, кто была до, — ответила женщина. — Я помню времена, когда не было ни людей, ни зверей, ни богов. Только тьма. И я была этой тьмой.— Зачем ты пришла?— Ты взяла мое. Ты выпустила тех, кого я собирала веками. Ты открыла двери, которые я закрыла. Ты разрушила мое царство. Я пришла забрать то, что принадлежит мне по праву.— Я ничего у тебя не брала, — сказала Аня. — Я только помогала тем, кто страдал.— Ты помогала им уйти. А они были моей пищей. Их боль, их слезы, их отчаяние — я питалась этим. Ты отняла у меня еду. Теперь ты будешь моей едой.Аня открыла глаза. В комнате было темно, но она чувствовала — женщина уже не во дворе. Она здесь. В квартире. В коридоре. За дверью.— Айдын, — прошептала Аня. — Она здесь.Дверь в кухню открылась сама собой. Женщина в черном плаще стояла на пороге. Теперь, вблизи, Аня видела ее лучше. Под капюшоном не было волос — только голая, бледная кожа. Глаза горели зеленым, как у волка в темноте. А руки руки были слишком длинными, с пальцами, которые заканчивались когтями, черными и острыми, как лезвия.— Отдай мне свой дар, — сказала женщина. — Отдай голос. Отдай свою боль. И я уйду.— Не отдавай, — сказал Айдын, выступая вперед с бубном в руке.— Молчи, мальчик, — прошипела женщина, и Айдын замер, не в силах пошевелиться. Бубен выпал из его рук и покатился по полу.— Что ты с ним сделала? — крикнула Аня.— Заморозила. Он не сможет двигаться, пока я не позволю. Ты и я — мы одни. Решай.Аня смотрела на Айдына. Он стоял как статуя, с открытыми глазами, полными ужаса и бессилия. Она чувствовала его боль, его страх, его отчаянное желание защитить ее — и свою полную беспомощность.— Отпусти его, — сказала Аня. — Он не имеет к этому отношения.— Все, кто рядом с тобой, имеют отношение, — ответила женщина. — Ты — центр. Вокруг тебя вращается все. Его судьба — часть твоей судьбы. Если он умрет — это будет твоя вина.— Не смей его трогать!Аня бросилась вперед, заслоняя Айдына собой. Женщина рассмеялась — тихо, неприятно, как смех змеи, перед тем как укусить.— Ты смелая, — сказала она. — Это хорошо. Смелые души вкуснее.Она протянула руку и коснулась щеки Ани. Когти царапнули кожу, оставляя глубокие борозды. Аня закричала от боли, но не отступила.— Отпусти его, — повторила она сквозь зубы. — И забери что хочешь. Только отпусти.— Аня, нет! — закричал Айдын из своей замороженной позы. Губы его шевелились с трудом, как у куклы. — Не смей! Не отдавай ей ничего!— Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы советовать? — спросила женщина, даже не взглянув на него.Она сжала пальцы на лице Ани, и черные линии на ее теле засветились, загудели, как провода под высоким напряжением. Аня чувствовала, как из нее вытекает что-то — не кровь, не сила, а сама жизнь. Женщина пила.— Стой, — прошептала Аня. — Пожалуйста, стой.Но женщина не слушала. Она пила, и с каждым глотком становилась моложе, красивее. Морщины разглаживались, кожа наливалась светом, глаза горели ярче. Аня же, наоборот, старела на глазах — волосы седели, кожа бледнела, руки начинали дрожать старческой дрожью.— Аня! — закричал Айдын, срываясь с места. Бубен сам прыгнул в его руку, и он ударил в него с такой силой, что стекла в окнах задрожали. Тьма в комнате сжалась, отступила на мгновение.Женщина охнула и отпустила лицо Ани. Та упала на пол, как тряпичная кукла.— Ты, — прошипела женщина, поворачиваясь к Айдыну. — Ты пожалеешь.Она взмахнула рукой, и Айдына отбросило к стене. Он ударился головой и сполз на пол, оставляя на обоях кровавый след.— Хватит! — закричала Аня, пытаясь встать. — Оставь его! Я сделаю все, что ты скажешь! Только оставь!— Слишком поздно, — сказала женщина. — Теперь я возьму вас обоих. Твою душу — за то, что ты разрушила мое царство. А его — за то, что он посмел поднять на меня руку.Она шагнула к Айдыну, и в этот момент Аня сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она содрала с шеи амулет и швырнула его в женщину.Костяная кабарга, пропитанная ее кровью, ее болью, ее даром, полетела в воздухе, вращаясь, и ударила женщину прямо в лицо.Свет.Яркий, белый, ослепительный свет вырвался из амулета и ударил в тьму. Женщина закричала — не тихо, как раньше, а дико, на весь дом, так, что уши заложило. Она отшатнулась, закрывая лицо руками, и в этот миг оковы спали. Айдын поднялся, схватил бубен и забил в него бешено, отчаянно, как в последний раз.Аня запела. Голос вернулся к ней — не тот хриплый шепот, а тот самый низкий, вибрирующий звук, который заставлял отступать духов. Она пела о свете, о жизни, о том, что даже в самой глубокой тьме есть искра, которую нельзя погасить. Пела о кабарге, которая умерла, но не исчезла. Пела о себе — о той, кто слышит и не боится.Женщина таяла. Не исчезала — таяла, как воск, стекая на пол черными каплями. Ее лицо искажалось, глаза гасли, руки становились короче.— Ты пожалеешь, — прошептала она перед тем, как исчезнуть окончательно. — Ты думаешь, что победила. Но это только начало. Оно идет. Оно всегда идет. И когда оно придет, ты будешь молить о смерти.Она исчезла. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только тяжелым дыханием Ани и Айдына.Аня сидела на полу, прижав руки к груди. Амулета на шее не было. Она бросила его в женщину, и теперь он лежал в луже черной слизи, тусклый, потухший, как мертвый глаз.— Аня, — сказал Айдын, подползая к ней. — Аня, ты жива?— Да, — ответила она. — А ты?— Жив. Голова болит. Но жив.Он обнял ее, и они сидели так, на холодном полу, среди разбитой посуды и черной слизи, и молчали. За окном светало. Серая, холодная заря разгоняла тьму.— Ты спасла меня, — сказал Айдын. — Тем амулетом.— Я спасла нас, — ответила Аня. — Но теперь у меня нет защиты.Она подняла амулет. Костяная кабарга была холодной, мертвой. Черные линии на теле Ани, которые были яркими и пульсирующими, теперь потускнели, но не исчезли. Они остались. И Аня знала — это след. Той женщины. Той тьмы. Или того, кто стоял за ней.— Что теперь? — спросила она.— Ждать Тулбэра, — ответил Айдын. — И молиться, чтобы он успел.До приезда Тулбэра оставался день. Один день, который тянулся бесконечно, как жизнь перед смертью.Аня почти не вставала с кровати. Черные линии на теле, потускнев, стали сухими, как старые шрамы, но в глубине их чувствовалось движение — как будто под кожей ползали черви. Она не могла есть, не могла пить, не могла спать. Каждые несколько часов ее выворачивало наизнанку желчью, в которой плавали черные сгустки.Татьяна сидела рядом, держала за руку, плакала. Она перестала задавать вопросы — просто была рядом, и это было важнее любых слов.Айдын звонил Тулбэру каждые полчаса. Связи не было. Он пробовал другие номера — соседей, знакомых в тайге. Бесполезно. Как будто кто-то отрезал стойбище от всего мира.— Он придет, — повторял Айдын, сам не веря в свои слова. — Он обещал.— А если нет? — спросила Аня.— Тогда я сам проведу обряд. Я не шаман, но я знаю достаточно. Я не дам тебе умереть.Он говорил это твердо, но Аня видела в его глазах страх. Не за себя — за нее. Она видела, как он каждую свободную минуту листал свою тетрадь с записями — заклинания, рисунки бубнов, схемы ритуалов. Он учился десять лет, но это было не то. Не настоящее. Не живое.Ночь была самой тяжелой.Аня проснулась от того, что задыхается. Черные линии на теле горели — буквально горели, как огнем. Она вскочила с кровати, раздирая кожу ногтями, пытаясь выпустить эту боль наружу. Кровь текла по рукам, по груди, по животу, но даже кровь была черной.— Айдын! — закричала она. — Айдын!Он прибежал через секунду. Увидел ее — всю в черной крови, с разодранной в кровь кожей — и лицо его стало белым, как мел.— Терпи, — сказал он, обхватывая ее. — Терпи, Аня. Скоро утро. Скоро он придет.— Не могу, — прошептала она. — Оно внутри. Оно хочет выйти.Она посмотрела на свое отражение в окне — темном, как зеркало. И увидела не себя. Там, за стеклом, была кабарга. Искалеченная, разбитая, с вытекшими глазами и разорванной пастью. Она стояла и смотрела на Аню. Ждала.— Ты? — прошептала Аня. — Это ты?Кабарга кивнула.— Я всегда была здесь, — ответила она. — Я не уходила. Я только притворилась, чтобы ты была спокойна. Но оно сильнее меня. Оно сильнее нас обеих.— Что мне делать?— Дай мне выйти. Не борись. Дай мне выйти, и я заберу его с собой. В Нижний мир. Навсегда.— А я?— Ты умрешь. Но умрешь свободной. Без него. Без тьмы. Твое тело умрет, но душа уйдет туда, где нет боли.Аня смотрела на кабаргу, и в ней росло странное спокойствие. Смерть — это не страшно. Страшно — это жить с чужой болью внутри. Она уже сделала это однажды. Она не хотела делать это снова.— Хорошо, — сказала она. — Забирай.— Аня! — закричал Айдын, тряся ее за плечи. — Что ты говоришь?! С кем ты разговариваешь?!Она посмотрела на него. Его лицо было искажено ужасом. Он не видел кабаргу. Он видел только ее — бледную, исхудавшую, с черными венами на теле, которые пульсировали в такт сердцу.— Не мешай, — сказала Аня. — Это единственный выход.— Нет! — закричал он. — Я не позволю! Тулбэр будет здесь через несколько часов! Ты должна продержаться!— Не могу.Она упала на колени, и в этот момент дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял Тулбэр. Замерзший, уставший, в расстегнутой шубе, с бубном в руке.— Я успел, — сказал он.Тулбэр не спрашивал, что случилось. Он видел все — черные линии на теле Ани, кровь на полу, отчаяние в глазах Айдына. Он подошел к Ане, опустился рядом и положил руку ей на голову.— Тише, девочка, — сказал он. — Я здесь. Я помогу.— Слишком поздно, — прошептала Аня. — Оно внутри. Оно не выходит.— Выйдет. Я заставлю.Он вытащил из мешка травы, камни, маленькие фигурки духов. Разложил их вокруг Ани, образуя круг. Айдын получил задание — бить в бубен, не останавливаясь, пока Тулбэр не скажет.Тулбэр запел. Его голос был низким, могучим, как рык медведя. Он пел на древнем языке, которого Аня не понимала, но который чувствовала каждой клеткой. Это был язык земли, языка, на котором говорили камни и деревья, реки и горы.Черные линии на теле Ани зашевелились. Они тянулись к Тулбэру, к его голосу, к его силе. Они хотели выйти — но не могли. Что-то держало их внутри.— Айдын, громче! — крикнул Тулбэр.Бубен забился быстрее. Ритм стал бешеным, как сердцебиение загнанного зверя. Аня чувствовала, как каждый удар отдается в ее теле, разрывает черные линии, заставляет их кровоточить. Боль была невыносимой, и она закричала.— Пусть кричит, — сказал Тулбэр. — Пусть выходит все, что накопилось.Он взял нож — маленький, острый, с костяной ручкой — и сделал надрез на своей руке. Кровь потекла по его запястью, и он протянул руку к Ане.— Пей, — велел он. — Моя кровь сильнее. Она выжжет тьму.Аня посмотрела на его руку, на кровь, которая стекала каплями на пол. Ее тошнило от одного запаха железа. Но она понимала — это единственный шанс. Она припала губами к его запястью и начала пить.Кровь была горячей, соленой, с горьким привкусом трав. Она текла по горлу, наполняя тело теплом. И в этом тепле черные линии начинали плавиться — не выходить наружу, а именно плавиться, как воск.И тогда Тулбэр закричал. Не от боли — от силы. Он встал, поднял руки к небу и начал трястись, как в припадке. Глаза его закатились, изо рта пошла пена. Он вошел в транс — глубокий, смертельный транс, из которого можно не вернуться.— Выходи! — крикнул он голосом, в котором смешались десятки голосов — мужских, женских, детских. — Выходи, тварь! Ты не нужна здесь! Убирайся в свою пустоту!Из груди Ани вырвалось что-то. Сначала она подумала, что это крик. Но нет — это было нечто черное, плотное, с горящими белыми глазами. То самое. Оно вылетело из нее, как пробка из бутылки, и повисло в воздухе, раздуваясь, как туча.— Айдын, бей! — заорал Тулбэр.Айдын ударил в бубен с такой силой, что кожа лопнула. Звук был оглушительным, как взрыв. Черная туча завыла, заметалась по комнате, врезаясь в стены, разбивая стекла.Тулбэр схватил посох — длинный, с навершием из рога оленя — и начал чертить им в воздухе знаки. Знаки загорались синим огнем, образуя клетку вокруг черной тучи. Она металось, пыталась вырваться, но огненные прутья держали.— Прошу! — завыла туча голосом той женщины. — Отпусти! Я уйду! Я больше не вернусь!— Врешь, — сказал Тулбэр. — Ты всегда возвращаешься. Я видел тебя сто лет назад. И двести. И тысячу. Ты питаешься болью и не можешь без нее. Но сейчас ты уйдешь навсегда.Он поднял посох и вонзил его в центр тучи. Синий огонь вспыхнул ярче, и туча закричала — долго, страшно, так, что окна в доме вылетели, а стены пошли трещинами. Аня закрыла уши руками, но крик проникал сквозь них, как нож сквозь масло.Потом все стихло.Туча исчезла. Осталась только черная лужа на полу, которая медленно впитывалась в доски.Тулбэр упал на колени. Лицо его было серым, из носа текла кровь, глаза ввалились. Он был жив, но едва.— Сделано, — прошептал он. — Она ушла.Аня лежала на полу, не в силах пошевелиться. Ее тело было изранено — черные линии пропали, но на их месте остались глубокие рубцы, похожие на следы от ожогов. Лицо, и без того изрезанное, покрылось новыми шрамами. Она была похожа на куклу, которую сшили из лоскутов.Татьяна, которая все это время сидела в углу, закрыв лицо руками, подползла к дочери и взяла ее за руку.— Анечка, — прошептала она. — Анечка, ты слышишь меня?— Слышу, мама, — ответила Аня. Голос был чужим, хриплым, как у старой женщины. — Я жива.— Жива, — повторила Татьяна и разрыдалась.Айдын подошел к Тулбэру, помог ему встать. Шаман шатался, но держался.— Ты как? — спросил Айдын.— Я старый, — ответил Тулбэр, вытирая кровь с лица. — Слишком старый для таких битв. Но жив. Пока жив.Он посмотрел на Аню.— Ты сильная, девочка. Я не ошибся. Такое выдержать не каждому дано.— А она? — спросила Аня. — Она ушла навсегда?— Ушла. Туда, откуда не возвращаются. Я запечатал дверь.— Но почему она пришла? Я ведь ничего не делала. Только помогала тем, кто страдает.Тулбэр сел на пол, прислонившись к стене. Глаза его были закрыты, но он говорил ясно, отчетливо.— Ты помогала тем, кто застрял между мирами. Их боль была для нее пищей. Каждый, кого ты отпускала, уменьшал ее царство. Она хотела тебя наказать. И тебя, и всех, кто был с тобой.— А теперь?— Теперь она не вернется. Но ее дети остались. Тени, которые она породила. Они будут приходить к тебе. Просить. Требовать. Ты должна быть готова.Аня закрыла глаза. Усталость была такой, что хотелось просто лечь и не просыпаться. Но она знала — не сможет. Потому что где-то там, в городе, в тайге, в других мирах, есть те, кто нуждается в ней. Те, кто слышит кабаргу. Те, кто носит боль и не может ее отпустить.— Я готова, — прошептала она и провалилась в темноту.Она проснулась оттого, что кто-то гладил ее по голове. Рука была теплой, шершавой — мамина. Аня открыла глаза. В комнате было светло, солнце било в окно — февральское, холодное, но яркое. Стекла были новые — кто-то уже вставил их за то время, пока она спала.— Сколько я проспала? — спросила она.— Два дня, — ответила Татьяна. — Мы уж думали, не проснешься.Аня села на кровати. Тело болело, но не так, как раньше — привычно, фоново. Она посмотрела на свои руки. Черные линии исчезли, оставив после себя тонкие белые шрамы, похожие на паутину.— Айдын где?— На кухне. Тулбэра накормить пытается. Тот есть не хочет, говорит, духи не велят.Аня улыбнулась. Встала, чувствуя, как дрожат ноги, и пошла на кухню, держась за стены.Тулбэр сидел за столом, бледный, но спокойный. Увидев Аню, кивнул.— Живая. Хорошо.— Спасибо вам, — сказала Аня. — Вы спасли меня.— Я сделал то, что должен был, — ответил Тулбэр. — Теперь ты должна жить дальше.Они пили чай — простой, черный, с сахаром — и молчали. За окном падал снег. Белый, чистый, покрывающий грязь и кровь, все следы той страшной ночи.Аня смотрела на снег и думала. О той женщине — той, что питалась болью. О ее детях — тенях, которые теперь будут приходить. О своей жизни, которая никогда не будет обычной.— Я больше не хочу прятаться, — сказала она вслух. — Я буду делать то, для чего рождена. Слышать. Помогать. Даже если это больно.— Это всегда больно, — сказал Тулбэр. — Но в этом и есть смысл.Он встал, опираясь на посох.— Мне пора. Дорога дальняя.— Останьтесь, — попросила Аня. — Хоть на день.— Не могу. Меня ждут.Он подошел к ней, положил руку на голову. И Аня почувствовала, как в нее вливается тепло — не то, что раньше, не чужое, а свое, родное, как материнское.— Теперь ты свободна, — сказал Тулбэр. — По-настоящему. То, что было в тебе, ушло. Осталась только ты. И твой дар.— А если оно вернется? — спросила Аня.— Не вернется. Я запечатал дверь своей кровью. Этого хватит на сто лет. А через сто лет тебя уже не будет.Он улыбнулся — впервые за все время знакомства.— Живи, Аня. Не бойся. И помни: ты не одна.Он ушел. Айдын проводил его до вокзала, а когда вернулся, Аня стояла у окна и смотрела на снег.— Ну что? — спросил он, подходя.— По-моему, наступила весна, — сказала Аня.— Еще февраль.— Я чувствую. Весна. Свет. Жизнь.Она повернулась к нему и улыбнулась — светло, открыто, впервые за долгое время. Шрамы на ее лице не исчезли, но они больше не были уродством. Они были частью ее. Ее историей. Ее силой.— Айдын, — сказала она.— Что?— Ты останешься? Не в этой квартире, я не о том. Ты останешься со мной? Вообще?Он посмотрел на нее долгим взглядом. В глазах его было что-то, от чего сердце Ани забилось чаще.— Всегда, — сказал он. — Пока ты нуждаешься во мне. Пока я жив. Я буду рядом.Она шагнула к нему и обняла. Впервые они стояли так близко — не спасая друг друга, не борясь с тьмой, а просто — обнявшись, как два человека, которым хорошо вместе.За окном падал снег. Белый, чистый, как начало новой жизни.

Глава 8. Пляска с тенями

Март пришел в город, как непрошеный гость — с капелью, грязью и запахом прелой листвы, которая пролежала под снегом всю зиму и теперь оживала, пугая прохожих сладковато-гнилостным ароматом. Солнце поднималось выше, дни становились длиннее, но тепла еще не было — только надежда на него, тонкая, как первый лед на лужах, который ломается под ногой.

Аня стояла у окна в своей комнате и смотрела, как с крыши соседнего дома падают сосульки, разбиваясь на тысячи осколков, сверкающих на солнце. Зима сдавала позиции, но сдавала с боем — морозы возвращались по ночам, леденили лужи, заставляли людей кутаться в шубы, которые они уже было собрались сдавать в химчистку.

Прошло три недели после той ночи.

Три недели, как Тулбэр уехал, оставив Аню с новым амулетом — не костяной кабаргой, которая сгорела в схватке с черной женщиной, а маленьким мешочком из замши, набитым травами, камнями и землей с Шаман-камня. «Это сильнее, — сказал он на прощание. — Кость можно сломать. Землю — нет. Она будет питать тебя, пока ты стоишь на ней».

Аня носила мешочек на груди, под свитером. Он грел, как живой, и иногда, когда она прикасалась к нему, ей казалось, что она слышит биение сердца земли — низкое, ровное, успокаивающее.

Черные линии исчезли. Вместо них остались белые шрамы — тонкие, как паутина, они оплетали ее тело, напоминая о том, что было. Аня больше не прятала их. Они были ее частью, и она приняла это, как принимают старость или родинки — без радости, но и без отвращения.

Айдын жил у них. Татьяна выделила ему угол в зале, и он спал там на раскладушке, каждое утро сворачивая постель и убирая в шкаф, чтобы не загромождать комнату. Он помогал по хозяйству — носил воду, чинил кран, который капал уже три года, и даже заменил замок во входной двери, потому что старый Татьяна боялась открывать после той ночи.

— Ты похож на мужа, — сказала ему однажды Татьяна, глядя, как он прибивает полку на кухне.

Айдын покраснел, но ничего не ответил. Аня, сидевшая за столом с чашкой чая, почувствовала, как внутри нее разливается тепло — не то, магическое, а простое, человеческое, от которого хочется улыбаться без причины.

Она улыбнулась.

Жизнь налаживалась. Простая, обычная жизнь, без теней по ночам и черных женщин на пороге. Аня работала удаленно — набирала тексты для фирмы, которая платила мало, но стабильно. Айдын устроился грузчиком в супермаркет — работа тяжелая, но он не жаловался, говорил, что привык к таежному труду, а здесь — ерунда.

По вечерам они сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Обо всем и ни о чем. О том, как в тайге весной просыпаются медведи. О том, что у соседки сверху родился ребенок, и он кричит всю ночь. О том, что неплохо бы купить новые шторы.

Аня ловила себя на мысли, что счастлива. Не так, как раньше — не на грани истерики, не сквозь слезы и боль. А просто — счастлива. Потому что рядом есть люди, которым она нужна. Потому что она жива. Потому что солнце светит, и сосульки падают, и март за окном обещает весну.

Но спокойствие было обманчивым.

Звонок раздался в субботу утром, когда Аня спала дольше обычного. Телефон заверещал на тумбочке, и она, не открывая глаз, нашарила его, поднесла к уху.

— Алло? — Голос был сонным, хриплым.

— Это вы Аня? — Голос в трубке принадлежал женщине, молодой, но срывающийся, как будто она только что плакала или не спала несколько ночей. — Та Аня, которая помогает? У меня телефон дали. Сказали, вы можете помочь.

Аня села на кровати. Сердце забилось быстрее — не от страха, от предчувствия. Мешочек с землей на груди нагрелся.

— Кто вам дал мой номер? — спросила она.

— Девушка. Ваша тезка. Аня Ковалева. Сказала, что вы спасли ей жизнь. Что вы видите тех, кто ушел. И слышите тех, кто не может говорить.

Аня закрыла глаза. Аня Ковалева. Та, которую она вытащила из квартиры с белыми глазами. Та, которая три года ждала отца и чуть не умерла от горя. Она дала кому-то ее номер. Значит, верит. Значит, помнит. Значит, живет.

— Рассказывайте, — сказала Аня.

— Мой брат. Он пропал. Два месяца назад. Ушел в лес за дровами и не вернулся. Поиски ничего не дали. Милиция сказала — заблудился, замерз, весной найдем. Но я знаю — он не замерз. Он не мог замерзнуть. Он всю жизнь в тайге прожил. Он

Женщина замолчала, и в тишине Аня услышала, как она пытается сдержать рыдания.

— Он что? — мягко спросила Аня.

— Он не один ушел. С ним что-то было. Я чувствую. Каждую ночь мне снится, что он стоит у леса и зовет меня. Но не голосом — глазами. Глаза у него черные, пустые, как колодцы. Он просит о помощи. Я знаю, он жив. Не в теле — в духе. Он застрял. Как та девушка, ваша тезка. Только она ждала отца, а он его кто-то держит.

— Кто?

— Лес. Я чувствую — лес. Он не пускает его. Он хочет оставить его у себя.

Аня открыла глаза, посмотрела в окно. За стеклом было серое мартовское небо, и оно казалось ей лесным — тяжелым, древним, полным тайн.

— Где это было? — спросила она.

— В тайге. За Уралом. Деревня наша называется Верхние Ключи. Далеко, почти на границе с лесом. Приедете?

— Приеду, — сказала Аня, даже не подумав. — Дайте адрес. Я буду через два дня.

Она положила трубку и долго сидела, глядя на свои руки. На белые шрамы, которые оплетали пальцы, как нити. Мешочек с землей пульсировал — то ли сердцебиение, то ли сама земля напоминала о себе.

В дверь постучали. Вошел Айдын, уже одетый, с кружкой чая в руке.

— Кто звонил? — спросил он. — Я слышал, ты говорила про тайгу.

— Женщина. Ее брат пропал. В лесу. Два месяца назад. Она говорит, он не умер — застрял. Лес не пускает.

Айдын сел на край кровати, лицо его стало серьезным.

— Ты хочешь ехать?

— Да.

— Это опасно. Лес — не квартира в городе. Там свои законы. И духи там другие — дикие, сильные, незнакомые. Они не будут с тобой церемониться.

— Я знаю, — ответила Аня. — Но я должна. Ты слышал ее голос? Она уже похоронила брата, но не может принять это. Она чувствует, что он там. Что он зовет. Если я не помогу, она сойдет с ума. Или последует за ним.

Айдын молчал долго. Потом вздохнул.

— Когда едем?

— Завтра.

Он кивнул, встал.

— Тогда собирайся. Я куплю билеты. И возьми теплые вещи — в марте в тайге еще зима.

Он вышел, а Аня осталась сидеть на кровати, сжимая в руке мешочек с землей. Она чувствовала, как внутри нее поднимается что-то — не страх, не волнение, а древняя, первобытная сила, которая спала в ней всю жизнь и проснулась только теперь. Сила слышать. Сила видеть. Сила помогать.

— Я иду, — сказала она вслух, обращаясь к той, кого больше не было. — Ты со мной?

И ей показалось, что где-то в глубине, в самой темной комнате души, что-то шевельнулось. Тень. Легкая, как дыхание. Кабарга.

«Всегда», — прошептал невидимый голос.

Поезд шел на север, в сторону Урала, и с каждым часом за окном менялся пейзаж — от грязного, замусоренного Подмосковья до бескрайних, заснеженных лесов, которые казались нетронутыми человеком. Аня смотрела на них и чувствовала, как внутри затихает городская суета, как мысли становятся чище, а дыхание — глубже.

Айдын сидел рядом, листая книгу — старую, потрепанную, с тисненым корешком. Аня спросила, что за книга.

— Тулбэр дал. О духах леса. Здесь написано, что у каждого дерева есть свой хозяин. У сосны — один, у березы — другой, у кедра — третий. И они не любят, когда в их владения вторгаются без спроса.

— А если с спросом?

— Если с уважением — могут помочь. Показать дорогу, защитить от злых духов. Если нет — заблудишь так, что не выйдешь.

— Как тот брат?

— Может быть. А может, он просто заблудился и замерз. Не все имеет мистическое объяснение.

— Ты сам в это веришь? — спросила Аня.

Айдын закрыл книгу, посмотрел на нее.

— Я верю в то, что видел. А видел я достаточно. Тени, которые приходят по ночам. Черную женщину, которая пила твою силу. Легче было бы сказать, что это галлюцинации, что ты больна, что тебе нужны таблетки и покой. Но я видел, как бубен разрывает тьму. Я видел, как твой голос заставляет духов отступать. Это не болезнь. Это дар. Иногда проклятый, но дар.

Аня взяла его за руку.

— Айда, — сказала она. — Ты веришь в меня?

— Больше, чем в себя, — ответил он, и в глазах его было что-то, от чего Ане захотелось плакать.

Поезд мчался дальше. Лес становился гуще, темнее, и Аня чувствовала, как он зовет ее. Не голосом — присутствием. Огромным, древним, равнодушным к людям и их бедам. Она ехала туда, чтобы говорить с ним. Чтобы просить. Чтобы вернуть то, что он забрал.

Она не знала, получится ли. Но знала — должна попробовать.

Станция, на которой они сошли, была маленькой, захолустной — деревянное здание, покосившийся забор, и ни души вокруг. Только лес, подступающий к самым рельсам, и тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался громким, как колокол.

Их встречала женщина — та самая, что звонила. Ее звали Людмила. Ей было под сорок, но выглядела она старше — седые пряди в темных волосах, глубокие морщины на лбу, уставшие глаза. Она стояла на перроне в старом тулупе и валенках, прижимая к груди сверток — видимо, еду для гостей.

— Аня? — спросила она, когда они подошли. — Вы Аня?

— Да, — ответила Аня. — А это Айдын, мой помощник.

Людмила посмотрела на Айдына, на его широкие плечи, на спокойное лицо, и кивнула.

— Хорошо, что не одна. Дорога до деревни опасная. Пойдемте, скоро стемнеет.

Она повела их по лесной тропе, уходящей от станции в глубь тайги. Аня шла, оступаясь на корнях, и чувствовала, как лес смотрит на нее. Не враждебно — внимательно. Как будто оценивает.

— Расскажите о брате, — попросила Аня, когда они прошли с полкилометра.

— Зовут Михаил. Миша. Он старше меня на десять лет. Всегда был охотником, лесным человеком. Никогда не терялся, даже в пургу. А в декабре пошел за дровами — лес у нас рядом, рукой подать. И не вернулся.

— Искали?

— Всей деревней. Три дня ходили. Нашли его топор, воткнутый в сосну. И следы. Они шли от топора в глубь леса, но не человеческие. Как будто волчьи, только крупнее. И вели они в болото. А там болото зимой не замерзает — черное, дышит. Боялись туда соваться.

— Кто боялся?

— Все. Местные говорят, что в том болоте живет дух. Старый, злой. Он забирает тех, кто заходит слишком далеко. А Миша зашел. Он всегда был упрямый.

Аня остановилась. Мешочек на груди стал горячим, почти обжигающим.

— Вы думаете, он жив? — спросила она.

Людмила посмотрела на нее, и в глазах ее была такая тоска, что Аня почувствовала боль в груди — чужую, огромную, как океан.

— Не знаю, — прошептала женщина. — Но я чувствую — он там. Не мертвый, не живой. Там, на болоте. Он зовет меня каждую ночь. Я не сплю уже две недели. Если вы не поможете, я сама пойду.

— Не надо, — сказал Айдын твердо. — Мы пойдем. Вы ждите здесь.

— Я не могу ждать.

— Сможете, — сказала Аня, беря ее за руку. — Мы вернем его. Или узнаем правду. Обещаю.

Людмила кивнула, утирая слезы, и повела их дальше, в лес, который становился все темнее, все плотнее, как будто деревья смыкались за их спинами, отрезая путь назад.

Верхние Ключи оказались маленькой деревушкой в десять домов, разбросанных по берегу замерзшей реки. Большинство домов были заброшены — хозяева уехали в город, оставив дедовские избы гнить и разрушаться. Жили только старики да несколько семей, слишком бедных или слишком упрямых, чтобы покинуть насиженные места.

Людмила привела их в свой дом — крепкий, рубленый, с резными наличниками и высокой печью, которая топилась по-черному. Внутри пахло хвоей, сушеными грибами и дымом. Аня села на лавку, прижалась спиной к теплой стене и закрыла глаза. Усталость навалилась внезапно, как снежный обвал.

— Отдыхайте, — сказала Людмила. — Завтра пойдем к болоту. Сегодня уже темно, опасно.

— Сколько километров? — спросил Айдын.

— Километров семь. Через лес. Дорога трудная, особенно сейчас — снег тает, под ним вода. Можно провалиться.

— Мы справимся, — сказала Аня, открывая глаза. — Завтра на рассвете выходим.

Они поужинали — простой едой: картошка, хлеб, соленые грибы. Людмила почти не ела, смотрела в одну точку на стене, и Аня чувствовала, как ее горе, тяжелое и липкое, впитывается в стены дома, в половицы, в потолок.

Ночью Аня не спала. Она сидела на кровати, прислушиваясь к звукам деревни. Где-то лаяла собака, где-то скрипела калитка, где-то ветер гудел в трубе. И среди этих звуков — тонкий, едва уловимый зов.

«Помоги, — шептал голос. — Я здесь. Я застрял. Помоги мне выйти».

Аня встала, подошла к окну. За стеклом была тьма — густая, непроглядная, и в ней, где-то далеко, в стороне болота, мерцал огонек. Синий, холодный, как блуждающий огонь.

— Ты видишь? — спросил Айдын, подходя сзади.

Она не слышала, как он встал. Но не удивилась — он всегда появлялся бесшумно.

— Вижу. Это он. Михаил. Он зовет.

— Завтра мы пойдем к нему.

— А если это не он? Если это ловушка? Как тогда, в городе?

Айдын молчал. Потом ответил:

— Может быть. Но мы все равно пойдем. Потому что если это он — мы должны его спасти. Если нет — должны остановить.

Аня кивнула, не отрывая взгляда от синего огонька. Он мерцал, как звезда, упавшая в болото.

— Завтра, — прошептала она. — Завтра мы узнаем.

Лес встретил их серым, бессолнечным утром. Снег под ногами был рыхлым, проваливался, и каждый шаг давался с трудом. Аня шла за Людмилой, Айдын замыкал цепочку, неся в рюкзаке бубен, травы и запас хлеба — подношения для духов.

Деревья стояли молчаливые, голые, как скелеты. Ни птиц, ни зверей — только ветер, который гулял между стволами и выл тоскливо, как собака по хозяину.

— Сколько осталось? — спросила Аня, когда они прошли уже часа два.

— Полкилометра, — ответила Людмила, не оборачиваясь. — Чувствуете запах?

Аня принюхалась. Воздух стал тяжелым, сладковато-гнилостным, как от стоячей воды. Это пахло болото — черная дыра посреди леса, которая не замерзала даже в самые лютые морозы.

Они вышли на поляну, и Аня увидела его. Болото было огромным — черное, гладкое, как зеркало, с редкими кочками, на которых рос кривой, чахлый березняк. От воды поднимался пар — густой, белый, и в нем, как в тумане, мерещились фигуры.

— Там, — сказала Людмила, показывая рукой. — Там был Миша в последний раз. Следы вели к воде. И больше никуда.

Аня подошла к краю болота. Вода была черной, маслянистой, и в ней отражалось небо — такое же черное, как она сама. Мешочек на груди нагрелся так сильно, что Аня зашипела от боли.

— Он здесь, — сказала она. — Я чувствую.

— Где? — спросил Айдын, подходя ближе.

— Везде. В воде, в тумане, в воздухе. Он не может найти выход. Он застрял между мирами.

Она закрыла глаза и начала петь. Тот самый звук — низкий, вибрирующий, идущий из глубины. Болото отозвалось — рябь пошла по черной воде, и из тумана начали проступать тени.

Сначала они были расплывчатыми, как пятна на старой фотографии. Потом — четче. Аня увидела мужчину. Лет пятидесяти, коренастого, с широким лицом и серыми глазами. Он стоял на кочке посреди болота, и ноги его были по щиколотку в воде. Он не двигался — только смотрел на Аню.

— Михаил? — спросила она.

Мужчина кивнул. Рот его открылся, но вместо слов оттуда вырвался только хрип.

— Не может говорить, — сказала Аня. — Что-то держит его.

— Что? — спросила Людмила, стоя на коленях на берегу. — Что держит его, Аня?

Аня всмотрелась в тень. И увидела. Вокруг ног Михаила, в черной воде, извивались корни. Не настоящие — теневые, черные, с тонкими, как щупальца, отростками. Они обвивали его лодыжки, колени, поднимались выше, к поясу. И тянули вниз.

— Корни, — сказала Аня. — Корни болота. Оно не отпускает его.

— Можно их перерезать? — спросил Айдын.

— Не знаю. Попробую.

Она шагнула на болото.

— Стой! — закричала Людмила. — Ты провалишься! Здесь трясина!

— Не провалюсь, — ответила Аня, чувствуя, как ноги ее ступают на что-то твердое, невидимое под водой. — Меня несут.

Она шла, и черная вода расступалась перед ней, как перед тем, кто имеет право. Мешочек на груди светился — Аня видела это сквозь свитер: теплый, золотистый свет, который отгонял тьму.

— Михаил, — сказала она, подходя к мужчине. — Я здесь. Я пришла помочь.

Он смотрел на нее, и в его серых глазах были слезы. Он не мог плакать — духи не плачут, — но слезы были. Они текли из невидимых глаз, стекали по невидимым щекам.

— Забери меня отсюда, — прошептал он, и на этот раз звук прорвался — слабый, хриплый, как у умирающего.

— Заберу, — сказала Аня. — Но ты должен помочь мне. Ты должен захотеть уйти.

— Я хочу, — сказал он. — Каждый день, каждую ночь. Но они не пускают.

Он показал на корни, которые тянулись к нему из черной воды. Аня опустилась на колени, коснулась одного из них. Корень был холодным, скользким, и под пальцами он пульсировал, как живой.

— Я сожгу их, — сказала она. — Своим голосом.

Она запела. Не тихо, как раньше, а громко, на всю поляну, на весь лес. Она пела о солнце, о весне, о жизни, которая побеждает смерть. Пела о том, что даже в самом темном болоте есть место свету. Пела о том, что душа человека не может быть рабом земли.

Корни задрожали. Они начали съеживаться, отползать от Михаила, втягиваться обратно в воду. Болото закипело, забурлило, из черной глубины поднялись пузыри — большие, черные, лопающиеся с тошнотворным звуком.

— Уходи! — закричала Аня Михаилу. — Уходи сейчас!

Мужчина сделал шаг. Корни дернулись, пытаясь удержать, но Аня запела еще громче, и они отступили. Второй шаг — третий — и вот Михаил уже на берегу, рядом с рыдающей Людмилой, которая обнимает пустоту, но чувствует — он здесь, он рядом, он вернулся.

— Я свободен, — сказал Михаил, и в голосе его было удивление. — Я могу идти.

— Куда? — спросила Аня, все еще стоя на болоте.

— Туда, куда все. В Нижний мир. К предкам. Там меня ждут.

Он посмотрел на сестру, и Аня увидела, как его тень наклонилась, поцеловала ее в лоб — невесомо, как снежинка.

— Скажи ей, — попросил он. — Скажи, что я люблю ее. Что я буду ждать. Но не скоро. Пусть живет.

— Скажу, — ответила Аня.

Михаил улыбнулся и начал таять — не больно, не страшно, как утренний туман. Исчез сначала один глаз, потом другой, потом лицо, руки, тело. И только ветер прошептал что-то на прощание и стих.

Людмила лежала на берегу, сотрясаясь от рыданий. Айдын стоял рядом, положив руку ей на плечо. Аня медленно пошла обратно, вода расступалась перед ней, и на душе было легко и пусто одновременно.

Она освободила еще одного. Еще одна душа ушла на покой. Но сколько их еще — там, в болотах, в лесах, в темных углах городов? Сколько тех, кто застрял между мирами и ждет освобождения?

— Я устала, — сказала Аня, когда ступила на твердую землю. — Я очень устала.

— Пойдем в деревню, — сказал Айдын. — Отдохнешь.

— Нет. Нам нужно ехать дальше.

— Куда?

— Домой, — ответила Аня. — А потом — снова. Всегда снова. Пока есть те, кто зовет.

Они пошли обратно через лес, оставляя за спиной черное болото, которое снова стало гладким и неподвижным, как будто ничего не случилось. Но Аня знала — случилось. Еще одна дверь открылась. Еще одна душа ушла на свободу.

Вернувшись в деревню, Аня рухнула на лавку и провалилась в сон, тяжелый, без сновидений, похожий на кому. Проснулась она оттого, что кто-то тряс ее за плечо.

— Вставай, — сказал Айдын. — К тебе пришли.

За окном была ночь — черная, безлунная. Аня с трудом поднялась, пошла в горницу. Там, за столом, сидела старуха. Очень старая, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Глаза ее были светлыми, почти белыми, и смотрели они на Аню с интересом и уважением.

— Здравствуй, — сказала старуха. — Меня зовут Матрена. Я здесь самая старая. Бабка-шептуха, как меня в деревне кличут. Слышала о тебе.

— Что вы слышали? — спросила Аня, садясь напротив.

— Что ты умеешь говорить с мертвыми. Что ты вернула Мишку из болота. Что ты не боишься темноты.

— Я боюсь, — честно сказала Аня. — Просто делаю свое дело.

— Дело, говоришь, — усмехнулась старуха. — А знаешь ли ты, какое это дело? Кто тебя выбрал? И зачем?

Аня молчала. Она никогда не задумывалась об этом. Просто помогала, потому что не могла иначе.

— Я скажу тебе, — сказала Матрена. — Тебя выбрала та, кто старше всех. Старше меня, старше леса, старше даже земли. Та, кто слышит плач мира и отвечает на него. Кабарга.

— Кабарга? — удивилась Аня. — Но она умерла. Я отпустила ее.

— Она не умерла. Она ушла в тебя. И стала тобой. Ты теперь — кабарга. Ты слышишь боль. Ты забираешь ее. Ты отпускаешь души. Это твой путь. И он никогда не кончится.

Старуха встала, опираясь на клюку, и подошла к Ане. Протянула руку, коснулась ее лба. Ладонь была горячей, сухой, как летняя земля.

— У тебя будет много битв, — сказала она. — Не все ты выиграешь. Но ты должна идти. Потому что если ты остановишься, никто не пойдет дальше.

Она повернулась и вышла, оставив Аню одну в горнице, с тяжелым сердцем и странной, щемящей тоской, которая росла из глубины, из того места, где когда-то жила кабарга.

Они уехали на рассвете. Людмила провожала их до станции, молчаливая, бледная, с красными от слез глазами. На прощание она обняла Аню и прошептала:

— Спасибо. Теперь я знаю, что он в покое.

— Живите, — ответила Аня. — Он просил.

Поезд тронулся, увозя их из этого леса, с этого болота, от этой старухи с белыми глазами. Аня сидела у окна, смотрела на проплывающие сосны и думала. О том, что сказала Матрена. О кабарге, которая стала ею. О пути, который никогда не кончится.

— Ты чего такая грустная? — спросил Айдын, садясь рядом.

— Задумалась, — ответила Аня. — О будущем.

— Оно тебя пугает?

— Нет. Оно меня утомляет.

Он взял ее за руку. Рука его была теплой, надежной, и Аня почувствовала, как тоска отступает, сменяясь спокойствием.

— Мы справимся, — сказал Айдын. — Вместе.

— Вместе, — повторила Аня и улыбнулась.

Поезд мчался домой, к обычной жизни, которая ждала их в городе. Но Аня знала — это ненадолго. Где-то там, в темных углах мира, ждали другие. Те, кто слышит кабаргу. Те, кто нуждается в ней. И она придет. Обязательно придет.

Вернувшись в город, Аня ожидала передышки. Хотя бы недели тишины — чтобы выспаться, прийти в себя, побыть с мамой и Айдыном. Но тишины не было.

Тени пришли на вторую же ночь.

Сначала одна. Маленькая, похожая на ребенка, она стояла в углу комнаты и дрожала, как осиновый лист. Аня проснулась от холода — не того, что от открытой форточки, а того, что проникает в душу.

— Кто ты? — спросила она, садясь на кровати.

Тень сделала шаг вперед. И Аня увидела девочку. Лет семи, с длинными волосами и большими глазами, полными слез. Она была одета в тонкое платьице, не по погоде, и босиком стояла на холодном полу.

— Меня зовут Катя, — сказала тень. — Я потерялась. Я не могу найти дорогу домой.

— Где ты потерялась?

— В том доме, где мы жили. Папа ушел. Мама плакала. А потом она ушла. И я осталась одна. Очень долго одна. А потом пришли они.

— Кто?

— Дяди в черном. Они забрали меня. И увезли куда-то. А потом я стала здесь. Вас. Я не знаю, где мое тело.

Аня похолодела. Где-то в городе, в какой-то квартире, может быть, уже много лет лежит тело этой девочки — убитой, забытой, не похороненной. А ее душа бродит по свету, не находя покоя.

— Я помогу тебе, — сказала Аня, протягивая руку. — Ты покажешь, где это было?

Девочка кивнула. И Аня, не одеваясь, в одной ночной рубашке, пошла за ней в ночь, в холод, в темноту города, который спал и не знал, какие тайны хранят его стены.

Айдын проснулся оттого, что кровать Ани была пуста. Он выбежал на улицу, нашел ее у подъезда — бледную, замерзшую, с глазами, полными слез.

— Аня! Ты что здесь делаешь? — закричал он, накидывая на нее свою куртку.

— Она пришла, — сказала Аня. — Девочка. Ее убили. Год назад. Или два. Или пять. Она не помнит. Тело в подвале дома на соседней улице.

— Ты хочешь туда пойти?

— Да. Сейчас. Пока она здесь.

Они пошли в ночь — двое, преследуемые тенью девочки, которая вела их к месту, где оборвалась ее короткая жизнь. Дом был старым, заброшенным, с заколоченными окнами и сломанной дверью. В подвал вела узкая лестница, заваленная мусором.

Аня спустилась первой. Айдын — за ней, с фонариком на телефоне. Свет выхватывал из темноты стены, покрытые плесенью, лужи на полу, и — в самом углу — маленький сверток. Тряпье, в которое было завернуто что-то маленькое.

Аня подошла, опустилась на колени. Развернула тряпку. И увидела кости. Маленькие, хрупкие — детские кости, уже очищенные временем от плоти.

— Катя, — прошептала Аня. — Ты здесь. Я нашла тебя.

Девочка стояла рядом, светлая, почти прозрачная.

— Отпусти меня, — попросила она. — Я хочу к маме.

— Твоя мама умерла, — сказала Аня мягко. — Она ждет тебя там, где нет боли. Я отпущу тебя к ней.

Она запела. Тихо, нежно, как колыбельную. О том, как хорошо спать, когда сон — это свобода. О том, как мама ждет и любит. О том, что больше не будет ни холода, ни страха, ни дядей в черном.

Катя улыбнулась и растаяла.

Аня сидела в подвале, среди мусора и костей, и плакала. Айдын обнимал ее, прижимая к себе, и не говорил ни слова. Потому что слова были бессильны перед такой болью.

Они вызвали полицию. Тело девочки нашли, идентифицировали — Катя пропала два года назад, поиски прекратили, дело закрыли. Это была жертва маньяка, который уже сидел в тюрьме по другому эпизоду. Семьи у девочки не осталось — мать покончила с собой через месяц после исчезновения дочери.

Аня пришла на кладбище, когда Катю наконец похоронили. Маленький холмик земли, деревянный крест, тишина. Она постояла, положила на могилу цветы и прошептала:

— Теперь ты дома. Спи спокойно.

И в ответ ветер донес — или почудилось? — тонкий, счастливый смех.

Дни шли. Тени приходили снова и снова. Старые — те, кто застрял в подвалах и заброшенных домах, в темных углах вокзалов и на дне рек. Аня помогала им уходить, и с каждым разом — легче. Она научилась не пропускать чужую боль в сердце. Научилась быть проводником, а не жертвой.

Но одна тень была особенной.

Она пришла в мартовский вечер, когда Аня сидела одна на кухне и пила чай. Сначала Аня подумала, что это кабарга — тот же силуэт, те же очертания. Но нет. Это была она сама. Ее собственное отражение, отделившееся от зеркала и шагнувшее в комнату.

— Кто ты? — спросила Аня, чувствуя, как амулет на груди нагревается.

— Я — твоя боль, — ответила тень. — Та, которую ты носила всю жизнь. Та, от которой ты отказалась, когда разорвала лицо. Я не ушла. Я ждала.

— Чего?

— Тебя. Чтобы ты признала меня. Чтобы ты перестала убегать. Я — часть тебя. И пока ты будешь меня отвергать, я буду приходить. Каждую ночь.

Аня смотрела на тень. На свои глаза, которые смотрели из темноты. На свои шрамы, которые горели на лице двойника, как живые огни.

— Я не хочу быть с тобой, — сказала она.

— Ты уже со мной, — ответила тень. — Мы одно. Ты — это я. Я — это ты. Ты думала, что помогая другим, ты спасаешь себя? Нет. Ты просто откладываешь встречу со мной.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты посмотрела на меня. По-настоящему. Увидела мою боль. Приняла ее. И отпустила.

Аня молчала. Потом встала, подошла к тени и протянула руку. Тень сделала то же самое. Их пальцы встретились — теплые и холодные, живые и мертвые — и в этот миг Аня увидела все.

Свое детство — одинокое, наполненное голосами. Школу, где ее били и дразнили. Больницу, где врачи говорили, что она больна. Ту ночь, когда она смотрела в зеркало и ногтями рвала лицо, чтобы выпустить боль наружу.

— Я вижу тебя, — прошептала Аня. — Я принимаю тебя. Ты — моя. И я — твоя. Мы вместе.

Тень улыбнулась — впервые в своей бестелесной жизни — и начала сливаться с Аней. Не больно, не страшно, как возвращение домой после долгой дороги. Тепло разлилось по телу, смывая черноту, заполняя пустоты.

Когда Аня открыла глаза, тени не было. Только она сама — в кухне, с чашкой остывшего чая, и за окном — первые звезды.

— Ты как? — спросил Айдын, входя.

— Цела, — ответила Аня. — Кажется, впервые — по-настоящему цела.

Она взяла его за руку и улыбнулась. За окном падал снег — последний в этом году. Завтра он растает, и начнется весна. А вместе с весной — новая жизнь. Полная теней и боли, слез и крови. Но и полная надежды.

Потому что теперь Аня знала: она не одна. Она — та, кто слышит кабаргу. И она будет идти до конца.

Глава 9. Кровь за кровь

Апрель ворвался в город внезапно — с теплым ветром, шумными ручьями и запахом мокрой земли. За одну неделю снег исчез, обнажив прошлогоднюю траву, мусор и первые робкие листочки, пробивающиеся к солнцу. Город преображался на глазах: люди сняли шапки, на лицах появились улыбки, даже собаки во дворах лаяли как-то радостно.

Аня тоже чувствовала весну. С каждым днем сил прибавлялось, черные мысли отступали, уступая место чему-то новому — надежде, что ли. Или простому человеческому счастью. Она вставала рано, бегала по утрам, помогала матери с уборкой, читала книги, смеялась. Даже шрамы на лице перестали быть предметом стыда — она носила их как знак отличия, как боевые нашивки на форме солдата.

Айдын смотрел на нее и видел, как она меняется. Из загнанного зверька с горящими глазами она превращалась в женщину — спокойную, уверенную, красивую той странной красотой, что идет только пережившим ад.

— Ты стала другой, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай с мятой.

— Какой?

— Светлой. Раньше в тебе было так много тьмы, что я боялся, она поглотит тебя. А сейчас сейчас ты светишься. Как будто внутри зажгли лампу.

Аня улыбнулась, взяла его за руку.

— Это ты зажег. И мама. И те, кому я помогла. Когда видишь, что можешь делать добро, даже если это больно, становится легче. Глупо, наверное, но это так.

— Не глупо, — сказал Айдын. — Это мудро.

Они замолчали. За окном темнело, зажигались фонари, и город погружался в свой обычный вечерний ритм. Где-то играла музыка, где-то ссорились соседи, где-то плакал ребенок. Обычная жизнь. Такая хрупкая, такая ценная.

Татьяна вернулась с работы уставшая, но довольная — начальница похвалила отчет, дала премию. Она разделась, прошла на кухню, обняла дочь.

— Чем занимаетесь? — спросила она.

— Ничем, — ответила Аня. — Хорошим ничем.

— Это мое любимое занятие, — улыбнулась Татьяна. — Сидеть с вами и молчать.

Она села за стол, налила себе чаю, и они сидели втроем — как семья, как люди, которым повезло найти друг друга. Аня чувствовала, как внутри разливается тепло. Мама рядом. Айдын рядом. И ничего больше не нужно.

Но она забыла: тишина никогда не бывает пустой. Она всегда ждет.

Началось с малого.

В субботу утром Аня проснулась от странного ощущения — как будто кто-то смотрит на нее. Она открыла глаза, но в комнате никого не было. Только утреннее солнце, пробивающееся сквозь щели в шторах, и пылинки, танцующие в его лучах.

— Приснилось, — прошептала она и закрыла глаза.

Но заснуть не смогла. В голову лезли тревожные мысли, одна мрачнее другой. Она встала, прошла на кухню, чтобы попить воды. И замерла.

На стене, над раковиной, было что-то черное. Маленькое пятно, размером с монету. Оно пульсировало, как живое, и когда Аня смотрела на него, ей казалось, что оно растет.

— Айдын, — позвала она тихо. — Иди сюда.

Айдын пришел, заспанный, взлохмаченный. Увидел пятно и сразу проснулся.

— Когда появилось?

— Не знаю. Только что увидела.

Он подошел, протянул руку. Пятно дернулось, втянулось в стену, исчезло. На обоях осталось только черное маслянистое пятно, как от копоти.

— Это нехорошо, — сказал Айдын. — Оно нас нашло.

— Кто — оно?

Он не ответил. Но Аня и так знала. Та, которую изгнал Тулбэр, — черная женщина, пожирательница боли, — была мертва. Но ее дети, ее тени, ее слуги остались. Они жаждали мести. И они знали, где искать.

День прошел в тревожном ожидании. Аня не находила себе места, ходила из комнаты в комнату, смотрела в окна, прислушивалась к звукам. Татьяна заметила ее состояние, спросила, в чем дело. Аня сказала, что голова болит, и ушла в свою комнату, закрыв дверь.

К вечеру напряжение достигло предела. Аня сидела на кровати, сжимая в руке мешочек с землей, и шептала молитвы — те, которым научил Тулбэр, древние, на языке, которого она не понимала, но который чувствовала сердцем. Айдын сидел рядом, положив бубен на колени, и ждал.

— Они придут сегодня, — сказала Аня. — Я чувствую.

— Я готов, — ответил Айдын.

— А я нет. Я никогда не готова.

Она взяла его за руку, и в этот момент в квартире погас свет.

Тьма была не обычной. Она была плотной, осязаемой, как вода. Аня чувствовала, как она обволакивает ее, проникает в легкие, в кровь, в мысли. Айдын рядом сжал ее руку, и это прикосновение было единственной нитью, связывающей ее с реальностью.

— Айдын, бей! — крикнула она.

Бубен забился глухо, как сердцебиение испуганного зверя. Звук рассекал тьму, но не рассеивал ее. Только разгонял на мгновение, чтобы через секунду тьма вернулась, еще более густая.

— Сильнее! — крикнула Аня.

Айдын забил так, что кожа на бубне затрещала. И в этот момент Аня увидела их. Тени. Десятки теней. Они выползали из стен, из пола, из потолка. У них были лица — искаженные, злые, с горящими белыми глазами. Те самые, дети черной женщины.

— Мы пришли за тобой, — сказала одна тень, та, что была выше других. — Ты убила нашу мать. Теперь ты будешь служить нам.

— Убирайтесь, — ответила Аня, вставая. — Я не боюсь вас.

— Зря, — сказала тень и бросилась вперед.

Аня запела. Тот самый звук — низкий, вибрирующий, который заставлял отступать духов. Тень замерла в дюйме от ее лица, завыла, но не отступила. Другие тени напирали сзади, обтекали ее, как черная река.

Айдын бил в бубен, отбивался от теней руками, но их было слишком много. Они хватали его за одежду, за волосы, тянули к полу. Он упал, но продолжал бить, даже лежа, даже когда черные пальцы сжимали его горло.

— Айдын! — закричала Аня.

Она рванулась к нему, но тени схватили ее, скрутили руки, повалили на пол. Она билась, кусалась, царапалась, но они были сильнее. Гораздо сильнее. Их было слишком много.

— Отпустите его, — прохрипела Аня. — Он не имеет к этому отношения.

— Все, кто рядом с тобой, имеют, — прошептала тень, склоняясь над ней. — Он умрет первым. Потом твоя мать. Потом ты. Очень медленно.

Аня закричала. Не от страха — от ярости. Она рванулась с такой силой, что тени не удержали. Мешочек с землей на груди вспыхнул ярким светом, и тьма отшатнулась, завывая. Аня вскочила, подбежала к Айдыну, подняла его.

— Держись, — сказала она. — Мы выберемся.

— Куда? — прохрипел он, вытирая кровь с разбитой губы.

— К маме. Она в зале. Мы забаррикадируемся.

Они побежали по коридору, но тени преградили путь. Они стояли стеной — черные, пульсирующие, с горящими глазами. И среди них Аня увидела ту, которую боялась больше всего.

Черная женщина. Та самая. Живая.

— Ты? — прошептала Аня. — Ты умерла. Тулбэр убил тебя.

— Тулбэр слаб, — ответила женщина, и голос ее был как скрежет камня о камень. — Он думал, что запечатал меня, но я вернулась. Я всегда возвращаюсь. Я вечна, как боль. Как смерть. Как тьма.

— Чего ты хочешь?

— Тебя. Твоей силы. Твоего дара. Ты открыла столько дверей, что мои дети прошли через них и стали сильнее. Ты создала мне новую армию. Я пришла поблагодарить.

Она шагнула вперед, и Аня увидела, что за ней — не десятки, а сотни теней. Они заполнили всю квартиру, лезли из окон, из вентиляции, из щелей в полу.

— Ты не получишь меня, — сказала Аня, сжимая мешочек. — Я лучше умру.

— Умрешь, — кивнула женщина. — Но не сразу.

Она взмахнула рукой, и тени набросились на Аню и Айдына. Они разорвали их в клочья — не физически, но духовно. Аня чувствовала, как из нее вырывают куски души, как холод проникает в самое сердце, как сознание меркнет.

— Аня! — закричал Айдын, пытаясь пробиться к ней.

Он схватил бубен и ударил так, что кожа лопнула, а звук разнесся по квартире, как взрыв. Тени отшатнулись на мгновение, и в этот миг дверь в зал распахнулась.

На пороге стояла Татьяна.

Татьяна была в ночной рубашке, босиком, с ножом в руке — обычным кухонным ножом, которым резала хлеб. Она не видела теней — она видела только дочь, лежащую на полу, и Айдына, который отбивался от невидимого врага.

— Аня! — закричала она и бросилась вперед.

Она не знала, против кого сражается. Но она чувствовала — дочери нужна помощь. И она помогала, как умела — заслоняла собой, махала ножом, кричала.

— Убирайтесь! — орала она. — Не трогайте мою дочь!

Тени смеялись. Они тыкали в нее черными пальцами, оставляя на коже синяки и ссадины, но она не отступала. Она стояла между черной женщиной и Аней, как стена.

— Мама, уходи! — закричала Аня, пытаясь подняться. — Ты не можешь с ними бороться!

— Могу, — ответила Татьяна. — Потому что я твоя мать.

Черная женщина посмотрела на Татьяну с любопытством, как смотрит волк на овцу.

— Ты смелая, — сказала она. — Но глупая. Я могу убить тебя одним взглядом.

— Убей, — ответила Татьяна. — Но мою дочь ты не тронешь.

Она шагнула вперед, занося нож. Черная женщина протянула руку и сжала пальцы. Татьяна замерла, открыла рот, но не издала ни звука. Ее глаза расширились, руки выронили нож, и она упала на колени.

— Мама! — закричала Аня.

Она рванулась, отбросила теней, подбежала к матери. Татьяна смотрела на нее, и в глазах ее была не боль, а любовь. Бесконечная, сильная, готовая на все.

— Анечка, — прошептала она. — Я люблю тебя. Помни это. Всегда.

— Мама, не умирай! — Аня прижала ладони к груди матери, пытаясь остановить то, что не видело глазами. Из Татьяны вытекала жизнь — не кровь, а что-то более ценное. Душа. Свет. И черная женщина пила его, как вино.

— Вкусно, — сказала она, облизывая пальцы. — Материнская любовь. Самое сильное чувство. Самое питательное.

— Отпусти ее! — закричала Аня.

— Отпущу, когда она умрет.

Татьяна упала на спину. Глаза ее остекленели, губы посинели. Она умирала — быстро, мучительно, на глазах у дочери.

— Мама, не надо, — плакала Аня, гладя ее по лицу. — Не оставляй меня. Я не смогу без тебя.

— Сможешь, — прошептала Татьяна. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Я горжусь тобой.

Она закрыла глаза. И умерла.

Аня смотрела на ее лицо — спокойное, безмятежное, как у спящей, — и не могла поверить. Мама не могла умереть. Мама всегда была рядом. Мама была единственной, кто любил ее всю жизнь, кто не бросил, кто тащил по врачам, кто плакал ночами, боясь за нее.

— Мама, — прошептала Аня. — Не уходи. Пожалуйста. Не уходи.

Но тишина была ответом. И холод. И черная женщина, которая стояла над ними и улыбалась, облизывая губы.

Аня встала.

В ней что-то сломалось. Не так, как раньше — не истерика, не отчаяние, не желание умереть. Что-то другое. Тьма, которая была внутри нее, которая когда-то была кабаргой, которая потом стала ее собственной болью, — эта тьма проснулась. И заговорила.

«Ты хочешь жить?» — спросила тьма.

«Да», — ответила Аня.

«Ты хочешь защитить тех, кто остался?»

«Да».

«Тогда отдайся мне. Полностью. Я сделаю тебя сильной. Я уничтожу ее».

Аня знала цену. Если она отдастся тьме, обратного пути не будет. Она перестанет быть человеком. Станет чем-то другим — проводником, оружием, чудовищем. Но рядом, на полу, лежала мать, которую она не смогла защитить. А в углу, поверженный тенью, лежал Айдын, еле живой.

Ей нечего было терять.

— Делай, — прошептала она.

Тьма внутри нее взорвалась.

Аня почувствовала, как по телу разливается холод — не тот, от которого замерзают, а тот, от которого каменеют, превращаясь в оружие. Ее глаза стали черными, как бездна. Ее волосы встали дыбом, и концы их засветились синим. Изо рта пошел пар — холодный, густой, и в нем мелькали тени.

— Сдохни, — сказала Аня черной женщине, и это было не ее голосом. Это был голос тысячи умерших, голос самой земли, голос тьмы, которая была до начала времен.

— Ты не сможешь, — усмехнулась женщина, но в ее глазах мелькнул страх.

— Смогу, — ответила Аня.

Она бросилась вперед с такой скоростью, что воздух засвистел в ушах. Руки ее, сжимавшие воздух, стали как когти. Она вцепилась в черную женщину, и та закричала.

— Ты не можешь убить меня! — заорала она. — Я бессмертна!

— Посмотрим, — сказала Аня.

Она рвала ее, как рвала когда-то свое лицо. Когтями, зубами, силой, которая сжигала ее изнутри. Черная женщина таяла, визжала, билась, но Аня не отпускала. Она впилась ей в горло и вырвала кусок тьмы, как мясо.

— Это за маму! — крикнула она.

Второй удар — в грудь, туда, где у живых бьется сердце. Третий — в лицо, чтобы стереть эту улыбку, которая еще минуту назад издевалась над ней.

Черная женщина упала. Из ее тела текла не кровь — тьма, густая, как смола. Она пыталась собрать себя обратно, но Аня не давала. Она стояла над ней и рвала, рвала, рвала, пока от женщины осталась только черная лужа на полу.

— Ты не убила меня, — прошептал голос из лужи. — Ты разрушила тело. Но я вернусь.

— Возвращайся, — сказала Аня. — Я буду ждать. И каждый раз буду делать это снова.

Она плюнула в лужу, и черная женщина затихла.

Аня упала на колени рядом с Айдыном. Тот был жив, но слаб — тени высосали из него много сил. Он смотрел на нее с ужасом — на ее черные глаза, на ее волосы, на ее руки, которые еще дымились.

— Аня, — прошептал он. — Ты ты стала другой.

— Я стала сильнее, — ответила она. — Но это не спасло маму.

Она повернулась к телу Татьяны. Та лежала все так же спокойно, с закрытыми глазами, и Аня вдруг увидела — она улыбается. Даже мертвая, она улыбалась, потому что спасла дочь.

— Мамочка, — прошептала Аня, прижимаясь к холодной щеке. — Прости меня. Прости, что не уберегла.

Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с черной слизью, которая все еще покрывала руки. Она плакала долго, отчаянно, как плачут только дети, потерявшие мать.

Айдын сидел рядом, обнимал ее, не говоря ни слова. Не потому что нечего было сказать — потому что слова были бессильны.

Они просидели так до утра. Когда солнце заглянуло в окна, Аня подняла голову. Глаза ее снова стали нормальными — серыми, усталыми. Волосы опустились. Руки перестали дымиться.

— Я вызову скорую, — сказал Айдын.

— Поздно, — ответила Аня. — Она умерла.

— Похороны.

— Да.

Она встала, подошла к телу матери, поцеловала ее в лоб.

— Спи, мама. Теперь ты свободна. От боли, от страха, от меня. Ты заслужила покой.

Хоронили Татьяну через три дня. Аня не плакала — у нее не осталось слез. Она стояла у могилы в черном платье, с мешочком земли на груди, и смотрела, как гроб опускают в яму. Айдын держал ее под руку, поддерживая, хотя сам еле стоял на ногах.

Кроме них, пришли только несколько сослуживцев Татьяны и одна пожилая соседка. Мало людей — Аня не знала почти никого. Вся жизнь ее матери была посвящена ей, и когда Аня оглянулась вокруг, она поняла — у мамы не было друзей. Не было времени на них. Была только работа и больная дочь.

— Я тебя подвела, — прошептала Аня, когда земля застучала по крышке гроба. — Но я все исправлю. Я буду жить так, чтобы ты гордилась.

Она бросила горсть земли и отошла от могилы.

— Айдын, — сказала она, когда они шли к выходу с кладбища.

— Что?

— Теперь у меня нет никого, кроме тебя.

— И у меня нет никого, кроме тебя, — ответил он.

Они обнялись, и Аня почувствовала, как он дрожит — не от холода, от горя. Он тоже потерял мать. Не свою — ту, которая стала ему почти родной.

— Мы справимся, — сказала Аня. — Должны.

Они вышли за ворота кладбища, и там, на скамейке, сидел Тулбэр. Старый, осунувшийся, в дорожной пыли, с посохом в руке.

— Я опоздал, — сказал он. — Не мог раньше. Тени заблокировали все дороги.

— Вы не виноваты, — ответила Аня. — Мы сами справились.

— Ценой жизни твоей матери.

Аня посмотрела на него долгим взглядом.

— Да. Но она отдала свою жизнь не зря. Я жива. Айдын жив. Черная женщина уничтожена — по крайней мере, на время.

Тулбэр покачал головой.

— Ты изменилась, Аня. Я вижу — тьма внутри тебя проснулась. Ты не сможешь ее контролировать вечно.

— Смогу, — ответила Аня. — Потому что это моя тьма. Я приняла ее. Она часть меня.

— Это опасно.

— Это мой путь.

Тулбэр хотел возразить, но замолчал. Потому что понял — не переубедить. Аня стала взрослой. Она сделала свой выбор.

— Я помогу тебе, чем смогу, — сказал он. — Но ты должна знать — то, что ты сделала с черной женщиной, не прошло даром. Ты впустила в себя что-то очень древнее. Оно будет влиять на тебя. Менять тебя. Ты станешь другой.

— Я уже другая, — сказала Аня. — И это хорошо.

Она повернулась и пошла прочь с кладбища, туда, где ждала новая жизнь. Без матери. Но с памятью о ней. С тьмой внутри. И с любовью, которая не умирает никогда.

Дома было пусто.

Аня сидела в комнате матери, перебирала ее вещи. Платья, которые та носила на работу, косметику, которой почти не пользовалась, фотографии — ее, маленькую, смешную, с огромными глазами и бантами в волосах.

— Ты была такой счастливой, — прошептала она, глядя на снимок. — До того, как я начала слышать.

На фотографии мама держала ее на руках, и обе смеялись, глядя в камеру. Ане было года четыре. Она еще не знала, что мир полон криков. Что люди носят в себе боль. Что жизнь — это не только смех и солнце.

— Прости меня, — прошептала Аня. — За все. За каждый крик, за каждую истерику, за каждый раз, когда ты не спала ночами, боясь за меня. Ты заслужила лучшую дочь.

— Ты лучшая, — сказал Айдын, входя. — Она так говорила. Всегда.

— Она любила меня. Не за что-то, а просто так. Я не заслужила такой любви.

— Все заслуживают. И ты — особенно.

Айдын сел рядом, обнял ее. Аня прижалась к нему и позволила себе тихо заплакать — не в голос, как раньше, а тихо, по-взрослому, сжимая в кулаке край маминой кофты.

— Я останусь с тобой навсегда, — сказал Айдын. — Обещаю.

— Не обещай, — ответила Аня. — Никто не знает, что будет завтра.

— Тогда буду здесь, пока могу.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В его глазах была любовь — чистая, сильная, без тени страха. Он не боялся ее тьмы. Не боялся будущего. Он просто был рядом. И этого было достаточно.

— Айдын, — сказала Аня.

— Что?

— Ты тоже часть меня. И я не хочу тебя потерять.

— Не потеряешь.

Они сидели в комнате матери, среди ее вещей, и слушали тишину. За окном смеркалось. Новый день заканчивался. Завтра будет новый — с новыми тенями, новой болью, новой борьбой. Но сегодня, сейчас, они были вместе. И в этом было все.

Ночью Аня проснулась оттого, что кто-то звал ее.

Она села на кровати. Комната была пуста, но воздух дрожал, как перед грозой. Амулет на груди — мешочек с землей — раскалился добела.

— Кто здесь? — спросила она.

Ответа не было. Но в голове, где-то на границе сна и яви, прозвучал голос. Тихий, печальный, очень знакомый.

«Анечка, доченька, не плачь. Я здесь. Я всегда буду здесь».

— Мама? — прошептала Аня.

«Я смотрю на тебя. Я горжусь тобой. Ты сильная. Ты справишься».

— Мама, я не хочу без тебя!

«Я не ушла. Я в твоем сердце. Я в твоей крови. Я в каждом твоем шаге. Носи меня с собой. И живи».

Аня закрыла глаза. Слезы текли по щекам, но теперь это были слезы не от горя, а от чего-то другого — от благодарности, от любви, от надежды.

— Я буду жить, мама, — сказала она. — Я обещаю.

Голос стих. Воздух перестал дрожать. Амулет остыл. Аня осталась одна в темной комнате, но чувствовала — мать рядом. Она действительно рядом. И будет всегда.

Утром Аня проснулась с четким пониманием — она больше не та, кем была раньше.

Тьма внутри не исчезла, но перестала быть враждебной. Она стала частью ее, как рука или нога. Аня могла вызвать ее усилием воли, и тогда глаза становились черными, а тело наполнялось силой. Но она могла и отпустить, оставаясь собой — уставшей, ранимой, живой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Айдын за завтраком.

— Странно. Как будто во мне два человека. Но они не ссорятся. Они договорились.

— И о чем они договорились?

— О том, что я буду помогать людям. Что я использую эту силу только для защиты. Что я не стану чудовищем.

— А сможешь?

— Не знаю, — честно ответила Аня. — Но попробую.

Айдын кивнул. В его глазах не было страха — только вера.

— Тогда начнем, — сказал он. — Мне звонила женщина из соседнего города. У нее пропал сын. Два года назад. Она чувствует, что он не умер — застрял.

Аня посмотрела в окно. За стеклом занимался новый день — серый, пасмурный, но обещающий рассвет.

— Едем, — сказала она.

Она встала, надела пальто, взяла мешочек с землей. На прощание оглянулась на комнату матери — пустую, холодную, но хранящую память.

— Я вернусь, мама, — прошептала она. — Я всегда буду возвращаться.

И вышла в дождь, в холод, в новую жизнь. Без матери, но с нею в сердце. С тьмой внутри, но со светом в душе. С Айдыном — человеком, который стал ей семьей.

За спиной оставалась могила, на которой уже таял последний снег. Впереди ждали те, кто слышит кабаргу. Те, кому нужна была помощь. Те, кто не мог уйти, потому что их держала боль.

Глава 10. Разрыв

Сорок дней после смерти матери Аня жила как во сне. Точнее — как в кошмаре, от которого нельзя проснуться, потому что реальность была страшнее любых сновидений.

Она делала вид, что всё нормально. Вставала утром, чистила зубы, варила кофе (хотя пить его не могла — от одного запаха тошнило). Она сидела за ноутбуком и набирала тексты для фирмы, которые никто никогда не прочтет. Она отвечала на звонки вежливым голосом: «Да, все хорошо. Нет, я не одна. Да, я справлюсь». Она врала. Врала всем — соседям, редким знакомым, медицинской страховой, которая требовала справки. Врала Айдыну. И себе.

Айдын видел. Конечно, видел. Он жил с ней в одной квартире, спал на раскладушке в зале, каждое утро готовил завтрак, которого она почти не касалась. Он видел, как она худеет, как под глазами залегают черные круги, как взгляд становится стеклянным, пустым. Он пытался говорить с ней — по-хорошему, с нежностью, с болью.

— Аня, ты должна выплакать это. Ты держишь в себе, а нельзя. Горе должно выходить, иначе оно отравит тебя изнутри.

— Я плакала на похоронах.

— Этого мало. Ты не спала ночами, когда помогала духам. Ты отдала столько сил, что внутри не осталось ничего, кроме пустоты. А в пустоту приходят они.

— Кто?

— Ты знаешь.

Аня знала. Но не хотела думать об этом. Она закрывала глаза, и вместо мамы видела черные фигуры на стенах. Слышала шепот, который становился все громче с каждым днем. Чувствовала, как ее собственная тьма — та, которая проснулась в битве с черной женщиной, — растет, требует выхода, пищи, крови.

Иногда, по ночам, когда Айдын засыпал, а город затихал, она подходила к зеркалу и смотрела на себя. Шрамы на лице — старые, от ногтей, и новые, от той ночи, когда она рвала черную женщину. Они пересекались, образуя странный узор, похожий на древнюю руну. Аня проводила по ним пальцами и чувствовала, как под кожей что-то двигается. Живое. Голодное.

— Что ты такое? — шептала она своему отражению.

В отражении ее глаза на секунду становились черными — без белков, без зрачков, как у той женщины, которую она убила. А потом снова нормальными. Но Аня знала — это не игра света.

Она сходила с ума. Медленно, неотвратимо, как сходит снег с горных вершин — сначала маленькие трещины, потом лавина.

Все началось с мелочи. Кухонный нож, который она мыла, выскользнул из рук и упал на пол — не остро, не опасно, просто глухой стук металла о линолеум. Но Аня смотрела на него так, как будто увидела привидение. Она подняла нож, поднесла к глазам, провела пальцем по лезвию. Кровь выступила мгновенно — тонкая красная нить на подушечке указательного пальца.

— Аня, что ты делаешь? — Айдын вошел на кухню как раз в этот момент.

— Ничего, — ответила она, пряча руку за спину. — Нож упал.

— Ты порезалась. Покажи.

— Не надо. Ерунда.

Но он уже взял ее руку, разжал пальцы. Крови было больше, чем следовало — лезвие было острым, порез глубоким. Айдын промыл рану, перевязал пластырем, и все это время молчал. Аня видела, как он смотрит на нее — с тревогой, с болью, со страхом.

— Ты специально? — спросил он тихо.

— Что — специально?

— Порезалась. Ты смотрела на нож так, будто хотела проверить, острый ли он. Я видел это выражение. У людей, которые хотят почувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Аня выдернула руку.

— Не говори ерунды. Я не псих.

— Я не говорю, что ты псих. Я говорю, что тебе больно. И ты ищешь способы справиться с этой болью. Но порезы — не выход.

— А что выход? — закричала Аня, неожиданно для себя самой. — Скажи мне, Айдын, что выход?! Мама умерла у меня на руках! Я смотрела, как из нее высасывают жизнь, и ничего не могла сделать! А теперь ты говоришь мне, что я неправильно справляюсь с болью?! Как правильно, а?! Как?!

Она швырнула кружку об стену. Та разбилась на тысячу осколков, которые разлетелись по всей кухне, звеня, как маленькие колокольчики. Айдын не отшатнулся. Он стоял и смотрел на нее, и в глазах его была только любовь.

— Аня, — сказал он. — Я здесь. Я не уйду. Ты можешь кричать, можешь бить посуду, можешь плакать. Но не причиняй себе боль. Пожалуйста.

Аня смотрела на осколки. И вдруг увидела — в каждом отражении ее лицо. Искаженное, страшное, с черными глазами. Она зажмурилась, замотала головой.

— Мне страшно, — прошептала она. — Я не знаю, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что я чувствую их — тех, кто умер. Не тех, кому помогаю. А тех, кто во мне. Кого я убила.

— Ты никого не убивала.

— Убила. Черную женщину. Я убила ее. И когда я смотрела на нож, я подумала — а что, если я убью себя? Тогда тьма, которая во мне, умрет вместе со мной. И никому не будет больно.

Айдын сделал шаг, обнял ее. Крепко, как когда-то обнимал отец, которого она почти не помнила.

— Ты не умрешь, — сказал он. — Я не дам. Ты нужна тем, кто страдает. Ты нужна мне.

— А мама? — спросила Аня в его плечо. — Я была нужна маме. Но я не спасла ее.

— Ты не могла ее спасти. Она сама выбрала. Она хотела защитить тебя. И она это сделала. Не обесценивай ее жертву своей смертью.

Аня подняла голову, посмотрела на него. В глазах его были слезы — первый раз за все время, что они были вместе. Сильный, молчаливый Айдын плакал. Из-за нее.

— Прости, — прошептала Аня. — Прости меня. Я постараюсь.

— Не обещай, — ответил он. — Просто будь здесь. Со мной.

Она кивнула. И они простояли так долго, посреди разбитой кружки, под пристальным взглядом осколков, в которых ее глаза то и дело вспыхивали черным.

Через неделю Аня решила, что должна вернуть мать.

Не просто вызвать ее дух — она и так чувствовала мамино присутствие иногда, ночью. Нет. Она хотела вернуть ее полностью. В тело, в этот мир, в свою жизнь. Она знала, что это невозможно. Знала, что законы природы нерушимы. Но тьма внутри шептала: «Возможно. Ты сильная. Ты можешь все. Только открой дверь».

Айдын не знал о ее планах. Он уходил на работу, и в эти часы Аня оставалась одна. Она доставала книги Тулбэра — те, которые он оставил ей на память, с запретными ритуалами, которые не для слабых духом. В них было написано о том, как вернуть мертвого. Цена была чудовищна — чужая жизнь. Но тьма нашла лазейку: «Не чужая. Твоя. Отдай часть себя, и она вернется. Не целиком, но достаточно, чтобы говорить, касаться, улыбаться».

Аня решилась.

Она выбрала ночь безлунную, когда границы между мирами тоньше всего. Айдына она усыпила отваром из трав — несильным, чтобы он просто спал крепко и не проснулся от шума. Комнату матери она превратила в алтарь — поставила ее фотографию, зажгла черные свечи, разложила кости животных, купленные на рынке у бабки-знахарки.

Мешочек с землей висел на шее и гудел, как растревоженный улей. Земля не одобряла то, что она делала. Но Аня не слушала. Она заперла дверь, задернула шторы и начала.

Кровь — свою, из вены на локте — она смешала с маминой кровью, которую сохранила с бинтов после той ночи. Она чертила круги, произносила слова на древнем языке, которые срывались с губ сами собой, как будто кто-то диктовал их изнутри. Тени в комнате сгустились, зашевелились. Они не были враждебными — они были любопытными. Они смотрели на Аню и ждали.

— Мама, — позвала Аня. — Вернись. Я отдаю половину своей жизни. Половину своего света. Только вернись.

Фотография на столе задымилась. Черный дым потянулся к потолку, сворачиваясь в кольца. И в этих кольцах Аня увидела лицо. Не мамы — чужое. Древнее. С глазами, горящими красным.

— Ты зовешь, — сказало лицо. — Мы слышим. Мы поможем. Но цена выше.

— Какая?

— Не половина жизни. Вся. Твоя жизнь за ее. Согласна?

Аня замерла. Она ожидала чего-то подобного, но не такой конкретики. Вся жизнь. Ее жизнь — за мамину.

— Мама не захочет, — прошептала она.

— Мама не узнает, — ответило лицо. — Мы сделаем так, что она будет жить своей жизнью, а ты исчезнешь. Она даже не вспомнит, что у нее была дочь.

— Это не то, что я хочу.

— Ты хочешь вернуть мать. Мы делаем это. Остальное не важно.

Аня смотрела в красные глаза, и тьма внутри нее пела. Она хотела этого. Хотела исчезнуть, раствориться, перестать чувствовать боль. Но где-то глубоко, там, где еще оставался свет, голос мамы шептал: «Нет. Не делай этого».

— Я не согласна, — сказала Аня твердо.

— Тогда мы уходим, — сказало лицо. — Но дверь, которую ты открыла, останется. И кто-то может войти. Кто-то, кто не спросит твоего согласия.

Лицо растаяло. Свечи погасли. Комната погрузилась в темноту, и в этой темноте Аня услышала шаги. Тяжелые, медленные. Кто-то шел по коридору. К квартире. К ней.

Она вскочила, схватила мешочек с землей, выбежала из комнаты. Айдын спал — она видела его в темноте, он даже не пошевелился. Ей было страшно его будить — она была одна, и это ее выбор.

Шаги остановились у двери. Аня слышала дыхание — тяжелое, хриплое, как у зверя. И запах — гнилой, сладковатый, как от давно умершего тела.

— Открой, — прошептал голос из-за двери. — Ты звала. Я пришел.

— Уходи, — ответила Аня, прижимаясь спиной к стене.

— Не уйду. Ты открыла дверь. Теперь я здесь.

Дверь начала плавиться — не гореть, а именно плавиться, как воск. В проеме показалась рука — длинная, серая, с когтями. И лицо. Без глаз, без рта, без носа. Гладкая кожа, на которой, как родинки, проступали красные точки.

— Я — То, Что Приходит После, — сказало лицо. — Я ем тех, кто открывает двери без спроса. Ты открыла. Теперь ты моя.

Аня запела. Тот самый звук — низкий, вибрирующий. Но лицо не отступало. Оно втекало в квартиру, как дым, заполняя коридор, комнаты, кухню. Аня чувствовала, как оно касается ее, холодное, липкое, мерзкое.

— Айдын! — закричала она. — Проснись!

Но он не просыпался. Трава, которой она его напоила, была слишком сильной.

— Помоги мне, — прошептала Аня, обращаясь не к Айдыну — к тьме внутри.

И тьма отозвалась.

Аня почувствовала, как ее тело меняется. Глаза стали черными, руки — тяжелыми, кожа — холодной, как лед. Она подняла руку, и из пальцев вырвались черные нити, опутали То, Что Приходит После. Лицо зашипело, задергалось.

— Ты не человек, — сказало оно.

— Нет, — ответила Аня голосом, в котором звучали тысячи. — Я — дверь. Я — тьма. Я — та, кто слышит. И я повелеваю тебе уйти.

— Ты не можешь повелевать мной, — прошептало лицо. — Я старше.

— Посмотрим.

Аня сжала пальцы. Черные нити впились в плоть лица, разрывая ее. То, Что Приходит После, завыло, заметалось, пытаясь вырваться, но тьма внутри Ани была сильнее. Она питалась ее болью, ее горем, ее отчаянием — и становилась непобедимой.

— Прошу, — прошептало лицо. — Отпусти. Я уйду.

— Никогда, — ответила Аня. — Ты не вернешься. Ты останешься здесь. Во мне. Я буду носить тебя вечно.

Она втянула черные нити обратно, и вместе с ними — То, Что Приходит После, впиталось в нее, как вода в сухую землю. Боль была невыносимой — как будто ей вливали в вены расплавленный свинец. Она упала на колени и закричала.

Айдын проснулся от ее крика. Он вбежал в коридор, увидел Аню — всю в черной слизи, с горящими глазами, с руками, которые пульсировали черными венами.

— Аня! Что ты сделала?!

— Впустила его, — прошептала она. — Чтобы защитить нас. Теперь он во мне. Как кабарга. Как черная женщина. Как все, кого я убила.

— Ты не убивала их. Ты их останавливала.

— Какая разница? — Аня подняла на него глаза — черные, бездонные. — Они внутри. Все внутри. Я — ходячий склеп. Я — кладбище духов.

Айдын опустился рядом, обнял ее, не боясь черной слизи, которая пачкала его одежду.

— Мы что-нибудь сделаем, — сказал он. — Тулбэр поможет. Я помогу. Ты не одна.

— Я уже не одна, — ответила Аня. — Внутри меня целая армия.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту.

Она очнулась в своей постели. За окном был день — солнечный, весенний, с птицами и первыми листьями на деревьях. Айдын сидел рядом, держал ее за руку, смотрел пустыми от бессонницы глазами.

— Сколько я спала? — спросила Аня.

— Два дня. Ты бредила. Кричала на непонятных языках. Твое тело горело, как в лихорадке.

— А теперь?

— Теперь температура спала. Но ты другая. Я чувствую.

Аня приподнялась на локтях, посмотрела на свои руки. Черные вены исчезли, но кожа стала сероватой, как у мертвеца. Ногти потемнели, стали похожи на когти.

— Я чудовище, — сказала она.

— Нет, — ответил Айдын. — Ты — моя Аня. Даже если внутри тебя тьма. Даже если ты сделала что-то, чего не должна была делать.

— Ты злишься?

— Я боюсь. За тебя. Ты играешь с силами, которые не понимаешь. Ты впускаешь в себя древнее зло, думая, что сможешь его контролировать. А когда не сможешь — оно уничтожит тебя. И всех, кто рядом.

— Я знаю.

— Знаешь — и все равно делаешь.

— Потому что я не могу иначе, — сказала Аня, и голос ее сорвался. — Я не могу сидеть и смотреть, как тени пожирают мир. Я не могу жить, зная, что мама умерла, а я ничего не сделала, чтобы вернуть ее. Я не могу быть слабой, Айдын. Я должна быть сильной. Даже если эта сила — тьма.

Она заплакала. Впервые за долгое время — не тихо, не сдерживаясь, а навзрыд, как ребенок. Айдын обнял ее, и они сидели так долго, пока за окном не стемнело.

— Я не брошу тебя, — сказал он наконец. — Что бы ни случилось. Даже если ты превратишься в чудовище, я буду рядом. Потому что я люблю тебя. Ту, которая сражается. Ту, которая помогает. Ту, которая плачет по маме. Ту, которая иногда ошибается.

Аня подняла голову. В ее глазах — обычных, серых, усталых — стояли слезы.

— Любишь?

— Люблю, — сказал он. — С первого дня, как увидел тебя в тамбуре поезда. Раненую, напуганную, немую. Я понял, что готов умереть за тебя. И жить — тоже.

Аня протянула руку, коснулась его лица. Щека была колючей — он не брился все эти дни, не ел, не спал. Только сидел рядом, ждал, когда она очнется.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она. — Только боялась признаться. Думала — если открою сердце, то потеряю. Как маму.

— Не потеряешь, — сказал он. — Я буду беречь себя. Ради тебя.

Он поцеловал ее — первый раз, нежно, как целуют хрупкое, что может разбиться. Аня ответила — и в этот миг тьма внутри затихла. Не исчезла, но отступила, давая место свету.

Тулбэр приехал через три дня. Он был не один — с ним пришли двое шаманов из соседних стойбищ, старые, морщинистые, с глазами, которые видели слишком много. Они вошли в квартиру, оглядели стены, покрытые черными пятнами, и покачали головами.

— Чем ты занималась, девочка? — спросил один из них, самый высокий, с длинной седой бородой.

— Тем, что должна была, — ответила Аня. — Защищала себя. И Айдына.

— Темной магией. Кровью. Призывами. Ты открыла двери, которые должны были оставаться закрытыми.

— А что мне оставалось? Смотреть, как нас убивают?

— Ты могла позвать нас.

— Я не знала, что вы существуете.

Старики переглянулись. Тулбэр молчал, но в его глазах была боль.

— Ты нарушила равновесие, — сказал третий шаман, самый низкий, похожий на корень дерева. — Ты впустила в себя сущность, которую даже мы не решались тревожить. То, Что Приходит После, питается теми, кто нарушает границы. Теперь оно в тебе. И будет расти.

— Я справлюсь.

— Не справишься, — жестко сказал высокий. — Оно сильнее тебя. Оно древнее. Оно сломает тебя, как ломает сухую ветку. А когда ты падешь, ты станешь новой черной женщиной. Ты будешь охотиться на таких же, как сама.

Аня посмотрела на свои руки — серые, с черными ногтями.

— Я не стану, — сказала она. — Я не позволю.

— Ты уже стала, — прошептал низкий. — Посмотри на себя. Ты наполовину мертва. Твоя душа — поле битвы. И битва еще не кончена.

Айдын шагнул вперед, заслоняя Аню.

— Не трогайте ее. Она спасла меня. Она спасла многих. Да, она ошиблась. Но она сделала это из любви. Из боли. Из желания защитить.

— Любовь не оправдание, — сказал высокий. — Темная магия всегда зло. Она развращает душу, меняет суть человека. Твоя подруга уже не человек. Она — что-то среднее между живым и мертвым.

— Тогда помогите ей, — сказал Айдын. — Вы шаманы. Вы можете.

Старики молчали. Тулбэр наконец заговорил:

— Я предупреждал ее. Я говорил, что тьма опасна. Она не слушала. Теперь цена — ее душа. Единственное, что мы можем сделать — запечатать тьму в ней, чтобы она не вырвалась наружу. Но это сделает Аню живым сосудом. Она будет чувствовать все, что чувствует тьма — голод, ярость, ненависть. И не сможет ничего с этим сделать.

— Я согласна, — сказала Аня. — Лишь бы оно не вырвалось.

— Ты не понимаешь, — сказал низкий шаман. — Это хуже смерти. Ты будешь жить в аду, который создала сама. Каждый день, каждую ночь ты будешь слышать голоса тех, кого ты убила. Тех, кого ты впустила. Они будут кричать, плакать, проклинать. И ты не сможешь заткнуть уши.

— Я привыкла к голосам, — ответила Аня. — Я носила кабаргу. Выдержу и это.

Старики переглянулись. Тулбэр кивнул.

— Делаем, — сказал он.

Ритуал проходил в подвале дома, где когда-то нашли тело девочки Кати. Место было выбрано не случайно — границы между мирами здесь были тонкими, и сила духов была близко.

Аня стояла в центре круга, выложенного из камней, костей и земли. Шаманы расположились по трем углам, ударяя в бубны и распевая заклинания. Айдын сидел в стороне, сжимая в руке нож — на случай, если ритуал пойдет не так и придется защищаться.

Аня закрыла глаза. Она чувствовала, как тьма внутри нее пробуждается, ворочается, не понимая, что происходит.

«Что они делают?» — спросила тьма голосом черной женщины.

— Запечатывают тебя, — ответила Аня. — Чтобы ты не вырвалась.

«Я не хочу быть запечатанной. Я хочу свободы».

— Ты получишь свободу, когда я умру. А пока — терпи.

«Ты пожалеешь».

— Я уже жалею.

Ритуал длился шесть часов. Аня кричала, билась в конвульсиях, изо рта у нее текла черная кровь. Тьма сопротивлялась, пыталась вырваться, но бубны держали ее, а голоса шаманов вплетались в нее, как нити, связывая по рукам и ногам.

В какой-то момент Аня увидела мать. Та стояла на краю круга, прозрачная, печальная, смотрела на дочь с такой болью, что сердце разрывалось.

— Мама, — прошептала Аня. — Прости меня.

— За что, доченька?

— За то, что не смогла защитить тебя. За то, что впустила тьму. За то, что стала чудовищем.

— Ты не чудовище, — сказала мать. — Ты — моя дочь. И я люблю тебя. Всегда буду любить. Даже когда ты станешь тенью.

Она протянула руку, и Аня почувствовала прикосновение — теплое, нежное, как в детстве. И в этот миг тьма внутри нее затихла. Не исчезла — сжалась, свернулась в клубок, как змея, которая готовится к спячке.

— Запечатано, — сказал Тулбэр, опуская бубен.

Аня открыла глаза. Она лежала на земле, в круге из камней, и над ней было небо — чистое, звездное, огромное. Она чувствовала внутри себя тяжесть — как будто проглотила камень. Тьма была здесь. Она дышала, думала, ждала. Но не двигалась.

— Я жив, — сказала Аня.

— Ты жив, — ответил Тулбэр. — Но это не жизнь. Ты стала тюремщиком. И твой узник не забудет о тебе.

— Я знаю.

Она встала, шатаясь. Айдын подбежал, обнял ее.

— Пойдем домой.

— Домой, — повторила Аня.

Она оглянулась на шаманов. Они смотрели на нее с жалостью и уважением — жалостью к тому, кем она стала, и уважением к тому, что выдержала.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил высокий. — Ты теперь наша сестра. Сестра по тьме.

Аня кивнула и пошла прочь с Айдыном, держась за его руку, как слепой за поводыря. Внутри нее билась тьма. Но где-то рядом, совсем близко, билось сердце Айдына. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Дни шли. Аня училась жить с тьмой внутри. Это было похоже на сосуществование с агрессивным соседом — ты слышишь его шаги за стеной, знаешь, что он там, и стараешься не злить. Тьма требовала крови — животной, человеческой, любой. Аня не давала. Она кормила ее своей болью — каждую ночь, когда засыпала, она чувствовала, как тьма пьет ее горе, как утоляет голод слезами.

Айдын не оставлял ее ни на минуту. Он бросил работу, жил на сбережения Татьяны, которых хватило бы на пару месяцев. Он готовил, убирал, стирал, держал ее за руку, когда она кричала во сне. Он был ее якорем, ее светом, ее надеждой.

— Я хочу помочь одной женщине, — сказала Аня однажды утром. — Ей звонила знакомая. У нее муж умер, а она не может отпустить. Он приходит по ночам, садится на край кровати, молчит. Она сходит с ума.

— Ты уверена, что сможешь? — спросил Айдын. — После всего?

— Я должна попробовать. Иначе зачем все это? Зачем мамина смерть? Зачем тьма внутри? Если не помогать, то какой смысл?

— Смысл в тебе, — сказал Айдын. — В том, чтобы ты была жива и здорова.

— Я не буду здорова никогда, — ответила Аня. — Но жить — буду. И помогать — буду. Пока могу.

Они поехали к той женщине — в соседний город, на электричке, через поля, леса, маленькие станции с вечно сонными кассирами. Женщина встретила их на пороге — старая, седая, с красными глазами.

— Вы Аня? — спросила она. — Та Аня, что слышит мертвых?

— Да, — ответила Аня. — Я та, кто слышит.

Она вошла в квартиру, и тьма внутри нее зашевелилась. Здесь пахло смертью — не трупной, а той, что бывает, когда душа не может уйти. В углу комнаты, на старом кресле, сидел мужчина. Прозрачный, печальный, с руками, сложенными на коленях.

— Здравствуйте, — сказала Аня ему. — Вы муж?

— Да, — ответил он. — Я не могу уйти. Она не отпускает.

— Я помогу.

Ритуал был простым — Аня села напротив женщины, взяла ее за руки и начала петь. Не тот низкий, вибрирующий звук, который заставлял отступать духов, а другую песню — тихую, печальную, о любви, которая сильнее смерти. Женщина плакала, и в ее слезах мужчина таял, становился все прозрачнее, пока не исчез совсем, оставив после себя только легкое дуновение ветра.

— Ушел, — сказала Аня. — Он в покое. И вы будете в покое, если позволите себе жить дальше.

Женщина упала на колени, обняла Аню за ноги.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что вернули мне жизнь.

Аня гладила ее по седым волосам и чувствовала, как тьма внутри ее довольно урчит. Она накормила ее — не кровью, а чужим горем, которое переработала в освобождение. Может быть, это и есть правильный путь? Не избегать тьмы, а использовать ее для добра?

Она не знала. Но знала, что будет идти по этому пути до конца. Даже если он приведет ее в ад.

Вернувшись домой, Аня застала в квартире Тулбэра. Старый шаман сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно.

— Я знал, что ты поедешь, — сказал он. — И знал, что вернешься.

— Вы следите за мной?

— Нет. Я просто знаю тебя.

Он повернулся к ней, и в его глазах была та же боль, что и в день похорон.

— Тьма внутри тебя растет, Аня. Ты думала, что запечатала ее, но печать слабеет. Каждый раз, когда ты помогаешь, ты открываешь дверь. И тьма питается этим.

— Я не могу не помогать.

— Тогда ты умрешь. Или станешь той, кого мы запечатывали.

Аня села напротив, взяла его руки в свои.

— Тулбэр, вы верите в судьбу?

— Я верю в выбор.

— Я выбираю помогать. Даже если это убьет меня. Потому что если я остановлюсь, то умру еще быстрее — от пустоты, от бессмысленности. Тьма внутри меня — это не враг. Это часть меня. И я сделаю ее своей союзницей.

Тулбэр долго смотрел на нее. Потом вздохнул и достал из мешка маленький предмет — кинжал с костяной рукоятью, на которой была вырезана кабарга.

— Это тебе, — сказал он. — Кинжал шамана. Он режет не плоть — тьму. Если внутри тебя что-то пойдет не так, ударь себя в сердце. Он выжжет чужеродное.

— Вы даете мне оружие против себя?

— Я даю тебе свободу выбора. Умереть человеком или жить чудовищем.

Аня взяла кинжал. Он был холодным, тяжелым, и от него пахло древностью — как от самых старых вещей, которые помнят времена, когда люди еще не умели говорить.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — ответил Тулбэр. — Проклянешь еще.

Он встал, собрался и ушел, оставив Аню одну с кинжалом в руках и тьмой в сердце.

Айдын вошел на кухню, увидел кинжал, помрачнел.

— Зачем он тебе?

— На всякий случай.

— Какой случай?

— Когда я перестану быть собой.

— Этого не случится, — сказал Айдын. — Я не дам.

Он сел рядом, взял ее за руку. Аня сжала его ладонь и почувствовала, как тьма внутри затихает, уступая место чему-то теплому, живому. Любви. Надежде. Будущему.

— Айдын, — сказала она.

— Что?

— Я не хочу больше бояться. Ни теней, ни тьмы, ни смерти. Я хочу жить. По-настоящему. С тобой.

— Живи, — ответил он. — Я с тобой.

Они сидели на кухне, сжимая руки, и за окном вставало солнце — новое, весеннее, обещающее. Тьма внутри Ани молчала. Может быть, она спала. Может быть, выжидала. А может быть, она тоже хотела мира.

Она была готова к любому исходу.

Глава 11. Нож в тумане

Май пришел в город непривычно жарким. Солнце плавило асфальт, воздух дрожал над крышами, и даже в тени было душно, как в бане. Аня сидела на подоконнике в своей комнате, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на двор, где дети играли в вышибалы, а старухи на лавочке обсуждали последние новости. Обычная жизнь. Такая далекая, такая чужая.

Тьма внутри нее затихла после визита Тулбэра. Затихла, но не ушла — свернулась в клубок где-то под сердцем, дышала ровно и глубоко, как спящий зверь. Аня чувствовала ее присутствие постоянно — как тяжесть, как чужую волю, как напоминание о том, что она больше не принадлежит себе полностью.

Айдын спал в зале на раскладушке. Последние дни он выглядел уставшим — бессонница мучила его почти так же сильно, как ее. Он просыпался по ночам от того, что Аня кричала во сне, и бежал к ней, чтобы успокоить, обнять, прошептать что-то теплое и бессмысленное, но такое нужное.

Аня знала, что он устал. Знала, что он не спал нормально уже несколько недель. Знала, что он худеет, что под глазами залегают тени, что взгляд стал тусклым, как у человека, который слишком долго смотрит в огонь. Но ничего не могла с собой поделать — страх одиночества был сильнее жалости.

— Айдын, — позвала она тихо.

Он не ответил. Спал.

— Айдын, — повторила она громче.

Тишина.

Аня слезла с подоконника, прошла в зал. Он лежал на спине, раскинув руки, и дышал ровно, глубоко. Лицо его во сне было спокойным, почти детским — без той настороженности, которая появлялась в присутствии Ани. Она села на край раскладушки, провела пальцем по его щеке. Кожа была теплой, гладкой, живой.

— Прости, — прошептала она. — Что я такая.

Он не проснулся. Аня поцеловала его в лоб, встала и пошла на кухню. Тьма внутри нее шевельнулась — недовольно, как будто ревнуя.

«Ты тратишь на него слишком много сил, — прошептал голос, похожий на тот, что был у черной женщины. — Он тебя ослабляет. Он не нужен тебе».

— Заткнись, — сказала Аня вслух.

«Ты не сможешь меня заткнуть. Я — часть тебя».

— Ты — паразит. И я найду способ от тебя избавиться.

Голос засмеялся — тихо, мерзко, и затих. Аня налила себе чаю, села за стол и уставилась в стену. На обоях, там, где когда-то было черное пятно, теперь виднелась только бледная тень — след, напоминание о том, что стены помнят.

Она пила чай и думала о том, как сильно изменилась ее жизнь за последние месяцы. Из девочки, которую лечили от шизофрении, она превратилась в проводника между мирами. Из дочери, которая боялась теней, — в женщину, которая сама стала тенью. Мать умерла у нее на руках. Внутри жило древнее зло. А единственным, кто остался рядом, был парень, которого она встретила в поезде.

— Слишком много, — прошептала Аня. — Слишком много для одного человека.

Она допила чай, помыла кружку и пошла спать. Завтра нужно было ехать в соседний город — женщина с пропавшим сыном, та самая, что звонила на прошлой неделе, попросила приехать. Аня не могла отказать. Не могла, даже если бы хотела.

Она легла на кровать, закрыла глаза. И провалилась в сон.

Сон был тяжелым, липким, как смола. Сначала была темнота — густая, непроглядная, давящая на глазные яблоки. Потом — звук. Тонкий, высокий, похожий на плач, но не человеческий — звериный. Аня открыла глаза и поняла, что стоит в лесу.

Но лес был странным. Деревья были красными — стволы, ветки, даже мелкие листья, которые еще только распускались. Небо было красным — багровым, как закат, но закат не двигался, застыл на месте. Земля была красной — мягкой, податливой, как сырая глина, и на ней виднелись следы. Много следов. Человеческих и звериных.

— Где я? — спросила Аня вслух. Голос прозвучал глухо, как в пустой комнате.

Ответа не было. Только плач — все громче, все настойчивее.

Аня пошла на звук. Ноги вязли в красной земле, оставляя глубокие отпечатки. Лес расступался перед ней, как живой, и за спиной деревья смыкались, отрезая путь назад.

«Не бойся, — прошептала тьма внутри. — Это твой сон. Ты здесь хозяйка».

— Я ничья здесь хозяйка, — ответила Аня. — Я просто гостья.

«Гостья? — усмехнулась тьма. — Ты — часть этого леса. Как и я. Как и все, кто когда-либо умирал с болью в сердце».

Аня шла дальше. Плач становился все громче, и теперь она различала в нем слова. Непонятные, на древнем языке, но смысл доходил до нее сквозь звуки, как сквозь воду.

«Помоги помоги отпусти»

На поляне, куда вывела ее тропа, стоял камень. Огромный, черный, с острыми гранями, как будто вырубленный гигантским топором. И в камне торчал меч.

Он был длинным, почти в рост Ани, с лезвием из темного камня, от которого исходило слабое свечение — синеватое, холодное, как свет луны в зимнюю ночь. Рукоять была обмотана черной кожей, и на навершии блестел красный камень, похожий на глаз.

— Что это? — спросила Аня, приближаясь.

«Это твое, — ответила тьма. — Ты искала оружие. Вот оно. Меч, который режет тьму. Который отделяет мертвых от живых. Который может убить даже того, кто уже умер».

— Откуда он взялся?

«Ты создала его. Своей болью. Своей кровью. Своей любовью. Всякий раз, когда ты помогала духам, ты вплетала в него нить. Всякий раз, когда ты плакала, ты закаляла его. Всякий раз, когда ты теряла кого-то, ты добавляла ему остроты».

Аня протянула руку, коснулась лезвия. Камень был холодным, гладким, и под пальцами он пульсировал, как живой. Меч звал ее. Просил, чтобы его вытащили.

Она схватилась за рукоять и потянула. Камень не отпускал. Меч сидел глубоко, врос в черную породу, как корень.

— Не выходит, — сказала Аня.

«Попробуй еще, — подсказала тьма. — Вложи в него свою волю. Свою тьму. Свой свет».

Аня закрыла глаза, глубоко вздохнула и потянула снова. На этот раз меч поддался — сначала медленно, с противным скрежетом, потом быстрее, и наконец выскочил из камня, оставив в нем черную дыру.

Воздух наполнился звоном. Меч светился в руке Ани, и свет его был таким ярким, что больно было смотреть. Она подняла оружие над головой, и в этот момент лес затих. Плач прекратился. Тишина стала абсолютной.

— Что теперь? — спросила Аня.

Но ответа не было. Сон начал таять, как утренний туман, и Аня почувствовала, что проваливается в темноту, а из темноты тянется чья-то рука — теплая, знакомая.

— Аня! Аня, проснись!

Она открыла глаза. Над ней склонялся Айдын, бледный, встревоженный.

— Ты кричала во сне, — сказал он. — Разбудила меня.

— Кричала? Я не помню.

— Ты звала кого-то. На непонятном языке.

Аня села на кровати. Голова кружилась, во рту был привкус крови, и руки — она посмотрела на них — были покрыты синими огнями, которые медленно гасли.

— Ты вся светилась, — сказал Айдын. — Как лампочка. Я испугался.

— Мне приснился меч, — сказала Аня. — Огромный, из черного камня. Я вытащила его из камня. Он был такой тяжелый

— Тебе просто приснилось.

Аня покачала головой. Она чувствовала — не просто. Что-то изменилось. Тьма внутри шевелилась, но не агрессивно, а как-то удовлетворенно, как сытая кошка.

— Айдын, — сказала она. — Дай мне воды.

Он встал, пошел на кухню. Аня опустила ноги с кровати и вдруг почувствовала, что под подушкой что-то есть. Она засунула руку — пальцы коснулись чего-то холодного, гладкого. Меч. Маленький, размером с кухонный нож, но формы того самого — с лезвием из темного камня и красным камнем на навершии.

— Этого не может быть, — прошептала она.

Она вытащила меч из-под подушки. Он был тяжелым, холодным, пульсировал в руке, как живой. Лезвие не было острым в обычном смысле — оно было опасным по-другому, на грани реальности.

— Аня, ты смотришь, — сказал Айдын, входя с водой.

Она подняла голову, и он увидел меч. Замер на пороге. Стакан выпал из его рук и разбился, расплескивая воду по полу.

— Что это? — спросил он, и в голосе его был страх.

— Я не знаю, — ответила Аня. — Оно пришло из сна.

Она встала, сжимая меч в руке. И в этот момент тьма внутри нее проснулась окончательно. Не как спящий зверь — как хищник, который учуял добычу.

«Убей его, — прошептала тьма. — Он слабый. Он тянет тебя вниз. Без него ты станешь сильнее».

— Нет, — сказала Аня вслух.

«Убей, — повторила тьма. — Ты хочешь этого. Давно. Он тебе надоел».

— Нет!

Аня закричала, но тело не слушалось. Оно бросилось на Айдына с мечом, занесенным для удара. Айдын не успел увернуться — лезвие вошло ему в плечо, прямо под ключицу, глубоко, с хрустом.

Кровь брызнула фонтаном — яркая, алая, горячая. Айдын закричал, отшатнулся, прижимая руку к ране. Аня смотрела на меч, на кровь на лезвии, и не верила своим глазам.

— Айдын! — закричала она. — Я я не хотела!

— Знаю, — прохрипел он, оседая на пол. — Вызови скорую.

Аня бросила меч на кровать, схватила телефон, набрала 112. Голос дрожал, слова путались, но она смогла объяснить адрес и что случилось. Диспетчер сказала ждать.

— Айдын, не умирай, — прошептала Аня, прижимая к его ране полотенце. Кровь пропитывала ткань мгновенно, и она меняла полотенце снова и снова, снова и снова. — Пожалуйста, не умирай.

— Я не умру, — ответил он, и в глазах его, сквозь боль, была любовь. — Но ты должна пообещать мне кое-что.

— Что?

— Избавиться от этого меча.

Аня посмотрела на кровать, где лежало оружие. Оно светилось — синеватым, холодным светом, и на лезвии все еще была кровь Айдына.

— Избавлюсь, — сказала она. — Обещаю.

Айдына увезли на скорой. Врачи сказали, что рана глубокая, но жизненно важные органы не задеты — повезло. Сделали операцию, зашили, положили в палату. Аня сидела в коридоре, на жестком пластиковом стуле, и смотрела на свои руки. Кровь Айдына засохла под ногтями, и она не могла заставить себя смыть ее.

«Ты ранила его, — шептала тьма, но теперь в ее голосе было не злорадство, а удивление. — Ты правда ранила его. Я не думала, что ты способна».

— Заткнись, — устало сказала Аня. — Это ты заставила меня.

«Я подсказала. Ты сделала сама. Ты хотела этого. Где-то глубоко, там, где ты прячешь свои настоящие желания».

— Я ничего такого не хотела.

«Хотела. Ты устала от него. Он тебя тяготит. Его любовь давит на тебя, как камень».

— Его любовь — единственное, что меня держит. Без нее я бы уже ушла в тьму.

Тьма замолчала. Аня закрыла глаза и провалилась в тяжелую дремоту.

Ей приснилась та же поляна, тот же камень, но меча в нем уже не было. Вместо него стояла женщина — высокая, черная, с красными глазами.

«Ты сделала первый шаг, — сказала она. — Теперь ты моя».

— Я ничья, — ответила Аня. — Я принадлежу только себе.

«Ты принадлежишь тьме. Ты впустила ее. Ты кормишь ее. Ты уже не человек».

— Я человек. Я ошибаюсь, страдаю, люблю. Это и делает меня человеком.

«Человек не ранит любимого человека», — усмехнулась женщина.

— Ошибается — ранит. Я ранила. И буду жить с этим.

Женщина растаяла. Аня осталась одна на поляне, под красным небом, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Меч — тот, маленький, который она вытащила из-под подушки, — вернулся. Он лежал у ее ног, пульсировал, ждал.

Она взяла его, и в этот раз он не обжег. Не потребовал крови. Он просто лежал в ее руке, тяжелый, холодный, опасный. И Аня поняла — он часть ее. Как тьма. Как дар. Как боль по матери. Она не может от него избавиться. Может только научиться с ним жить.

Она проснулась оттого, что кто-то тронул ее за плечо. Медсестра, молодая, с усталыми глазами.

— Ваш друг пришел в себя. Можете зайти.

Аня встала, вошла в палату. Айдын лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке, но глаза его были открыты и смотрели на нее с той же любовью, что и всегда.

— Ты пришла, — сказал он. — А я боялся, что не придешь.

— Как я могла не прийти? — Аня села на край кровати, взяла его за здоровую руку. — Я ранила тебя. Я чуть не убила тебя.

— Ты не хотела.

— Это не оправдание.

— А я и не ищу оправданий. Я просто люблю тебя. Даже после того, как ты меня ранила. Даже если внутри тебя тьма. Даже если ты принесешь мне нож.

Аня заплакала. Слезы текли по щекам, падали на больничную простыню, и она не вытирала их. Пусть текут.

— Я избавлюсь от меча, — сказала она. — Обещаю.

— Не избавишься, — ответил Айдын. — Я видел, как ты на него смотрела. Как на часть себя. Ты не можешь от него отказаться. Он — твой дар. Проклятый, страшный, но твой.

— Что же мне делать?

— Учиться им владеть. Не для того, чтобы убивать живых. Для того, чтобы защищать мертвых. И живых. Как ты и делала раньше, только с оружием в руках.

Аня посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда веришь, что я смогу?

— Я всегда в тебя верил, — ответил Айдын. — Даже когда ты в себя не верила.

Она наклонилась и поцеловала его — в губы, нежно, благодарно. Айдын ответил, и в этот миг тьма внутри затихла. Не исчезла, но перестала требовать. Может быть, она тоже поняла — эта любовь не враг. Может быть, она — спасение.

Айдына выписали через неделю. Рана заживала хорошо, но врачи предупредили — шрам останется на всю жизнь. Аня смотрела на повязку на его плече и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Она сделала это. Ее рукой. Ее мечом.

Меч она спрятала в шкаф, завернув в несколько полотенец. Но знала — он там. Он ждал. Он звал.

— Съездим на озеро? — спросил Айдын, когда они вернулись домой. — То, где ты нашла меч. Может, там есть ответы.

— Оно не здесь. Оно было во сне.

— А ты уверена? Может, это не сон был.

Аня задумалась. Она чувствовала связь с тем местом — красным лесом, черным камнем. Что-то тянуло ее туда, как будто невидимая нить.

— В городе нет озера, — сказала она.

— А за городом есть. Я знаю одно. Далеко, в лесу. Говорят, там место силы.

Аня согласилась. Собрала рюкзак, взяла меч, на всякий случай, хотя и боялась его касаться, и они поехали на электричке, а потом на попутке — в глубь леса, туда, где не было ни дорог, ни людей.

Озеро оказалось маленьким, круглым, как чаша. Вода в нем была черной — не от грязи, от глубины. Вокруг росли сосны, старые, с корявыми стволами, и тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

— Здесь, — сказала Аня, чувствуя, как меч в рюкзаке нагревается. — Оно зовет меня.

Она достала оружие. На свету оно выглядело еще более странным — лезвие переливалось синим, красный камень на рукояти горел, как уголек. Аня подошла к озеру, опустилась на колени.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она.

Вода забурлила. Из глубины поднялись пузыри, лопающиеся с тошнотворным звуком. И в этих пузырях Аня увидела лица. Тех, кого она отпустила. Катю, маленькую девочку из подвала. Михаила из болота. Аню Ковалеву — живую, улыбающуюся. И маму.

— Мама, — прошептала Аня.

Мать стояла на воде, как на твердой земле, прозрачная, светлая. Она улыбалась и протягивала руки.

«Ты нашла его, — сказала она. — Меч, который режет тьму. Он твой по праву».

— Я не хочу его, мама. Он ранил Айдына.

«Ты ранила. Не он. Оружие не виновато. Виноват тот, кто им владеет. Ты должна научиться владеть собой».

— А если не смогу?

«Сможешь. Ты — моя дочь. А я в тебя верю».

Мать растаяла. Аня осталась стоять на коленях у озера, сжимая меч в руке. Вода успокоилась, стала гладкой, как зеркало. И в этом зеркале Аня увидела свое отражение — не искаженное, не страшное, а просто — себя. Усталую, израненную, но живую.

Она опустила меч в воду. Лезвие вошло в озеро без плеска, как в масло. И когда она вытащила его обратно, камень стал еще темнее, еще глубже, а красный камень на рукояти засиял, как маленькое солнце.

— Теперь он твой, — сказал Айдын, подходя.

— Теперь он мой, — повторила Аня.

Она встала, поцеловала его в щеку и пошла обратно, к дороге, к дому, к новой жизни. С мечом в руке и тьмой в сердце. Но со светом в душе.

Через три дня к Ане пришла женщина — та самая, с пропавшим сыном. Ее звали Надежда, и она была учительницей в сельской школе, старой, усталой, с седыми волосами и красными от слез глазами.

— Я слышала, вы помогаете, — сказала она, переступая порог. — Мой сын пропал два года назад. Все говорят — утонул, но тела не нашли. Я не верю. Я чувствую — он здесь. В этом городе.

— Почему вы так думаете? — спросила Аня, приглашая ее на кухню.

— Снятся сны. Каждую ночь. Он стоит у окна и смотрит на меня. Не говорит, не плачет. Просто смотрит. А потом уходит. Я просыпаюсь, а на стекле — отпечатки пальцев. Детских пальцев.

Аня закрыла глаза. Она чувствовала — в квартире есть кто-то еще. Не живой. Маленький, испуганный. Он стоял в углу, за спиной Надежды, и дрожал.

«Помоги, — прошептал он. — Мне холодно. Я хочу домой».

— Как его зовут? — спросила Аня.

— Коля. Коля Лукин. Двенадцать лет.

— Он здесь, — сказала Аня. — Он стоит у вас за спиной.

Надежда обернулась, но ничего не увидела. Аня видела. Мальчик был худым, бледным, в той же одежде, в которой пропал — джинсы, куртка, кеды. На лбу у него была рана — глубокая, черная, из которой сочилась не кровь, а тьма.

— Его кто-то держит, — сказала Аня. — Не дух, не человек. Что-то другое. Темное. Оно пьет его силу и не отпускает.

— Что делать? — прошептала Надежда.

— Я попробую его освободить.

Аня достала меч. Надежда увидела оружие и отшатнулась.

— Не бойтесь, — сказала Аня. — Он не для живых.

Она подошла к мальчику, опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Коля, — сказала она. — Я здесь, чтобы помочь. Ты должен мне довериться.

— Оно не отпустит, — прошептал мальчик. — Оно сильное. Оно смеется над тобой.

— Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Аня запела — тот самый звук, низкий, вибрирующий. Меч в ее руке засветился синим, и свет этот проник в рану на лбу мальчика, выжигая тьму. Коля закричал, забился, но Аня держала его за плечи, не давая вырваться.

— Выходи, — прошептала она. — Выходи, тварь. Или я вырежу тебя.

Тьма вышла. Из раны, из глаз, изо рта мальчика полилась черная жижа, которая сворачивалась в клубок и пыталась уползти. Аня ударила мечом — не по живому, по тени. Клубок распался, зашипел и исчез, оставив после себя только запах горелой плоти.

Коля упал на пол, обессиленный, но свободный. Аня подняла его, прижала к себе.

— Ты можешь идти, — сказала она. — Твоя мама ждет.

Мальчик открыл глаза, посмотрел на Надежду. Та стояла на коленях, протягивая руки.

— Мама, — прошептал Коля. — Я так скучал.

— Я тоже, сынок, — заплакала женщина. — Я тоже.

Мальчик подошел к ней, обнял. И в этот миг он стал прозрачным, светлым, как утреннее солнце.

— Я люблю тебя, мама, — сказал он. — Но мне пора.

— Иди, — прошептала Надежда. — Я всегда буду помнить тебя.

Коля улыбнулся и растаял.

Аня стояла в углу, сжимая меч в руке, и смотрела на женщину, которая потеряла сына, но обрела покой. Тьма внутри нее молчала. Не потому, что нечего было сказать — потому, что она слушала. И училась.

Вечером Аня и Айдын сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат. Небо было розовым, золотым, фиолетовым — как будто кто-то разлил акварель.

— Ты молодец, — сказал Айдын. — Справилась.

— Не одна. Ты был рядом.

— Я всегда рядом.

Аня положила голову ему на плечо. Болело все — тело, душа, сердце. Но впервые за долгое время ей было не страшно. Меч лежал у ее ног — черный, опасный, но теперь уже не чужой.

— Айдын, — сказала она.

— Мм?

— Прости меня за тот раз. За рану.

— Я простил, — ответил он. — Еще в больнице. Ты не виновата.

— Виновата. Я не сдержала тьму.

— Ты научишься. Время есть.

Они замолчали. За окном зажигались звезды — первые, робкие, еще не яркие. Аня смотрела на них и думала о том, что где-то там, в небе, есть души тех, кого она отпустила. Мама. Катя. Михаил. Коля. Они смотрят на нее, и им не больно. Им хорошо. Это ли не счастье?

— Я хочу жить, — сказала она вдруг. — По-настоящему. Не бояться. Не страдать. Просто жить.

— Живи, — ответил Айдын. — Я с тобой.

Он поцеловал ее в макушку, и Аня закрыла глаза. Тьма внутри спала — крепко, мирно. Может быть, ей тоже нужен был покой. Может быть, она тоже устала.

Меч лежал у ног, пульсировал в такт сердцу. Аня взяла его, подняла над головой. Лезвие блеснуло в свете звезд — холодно, красиво, опасно.

— Ты мой, — сказала она мечу. — И я твоя. Мы вместе будем помогать тем, кто страдает. Ты будешь резать тьму, а я буду петь. Договорились?

Меч вспыхнул синим — один раз, как будто кивнул.

Аня улыбнулась и опустила оружие.

— Айдын, — сказала она.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Я знаю, — ответил он. — И я тебя люблю.

Они сидели на балконе, обнявшись, и смотрели на звезды. Где-то там, в темноте, ждали новые тени. Новые просьбы о помощи. Новая боль. Но сегодня, сейчас, была только ночь, только они и только тишина. Тишина, которая не кричала. Тишина, которая лечила.

Аня закрыла глаза и заснула — спокойно, без снов, прижавшись к плечу Айдына. Меч лежал рядом, охраняя их сон.

Глава 12. Гнев

Июнь пришел в город неожиданно жарким. Температура подскочила до тридцати градусов, асфальт плавился под ногами, и даже ночью не было прохлады — только душный, липкий воздух, который втекал в открытые окна и не приносил облегчения.

Аня сидела на подоконнике в своей комнате, сжимая в руке меч из черного камня. Последние недели она была спокойна — как никогда раньше. Тьма внутри затихла, почти не напоминала о себе, и Аня начала верить, что победила. Что она научилась контролировать свое проклятие, что может жить нормальной жизнью, помогать людям, любить Айдына.

Айдын.

Он изменился в последнее время. Стал отстраненным, редко улыбался, часто уходил из дома, ссылаясь на работу или дела. Аня не придавала этому значения — думала, что он устал, что ему трудно смотреть на ее шрамы, на ее меч, на ее тьму. Она старалась не давить, не спрашивать, не ревновать.

Она была дурой.

Сегодня Айдын сказал, что ему нужно уехать на пару дней — в соседний город, помочь другу с переездом. Аня не возражала, хотя что-то внутри — та самая тьма, которая спала, — шевельнулось и тихо прошептало: «Он врет».

— Не врет, — ответила Аня вслух, чтобы заглушить голос. — Он никогда не врал.

Тьма замолчала. Но не исчезла.

Утром Аня проснулась от странного чувства — как будто ее сердце вырвали из груди и заменили куском льда. Она села на кровати, прижала руку к груди. Меч на тумбочке пульсировал синим светом — тревожно, часто, как сердцебиение.

— Что случилось? — спросила она у меча.

Меч не ответил. Но Аня вдруг поняла — она знает, где Айдын. Не в соседнем городе, не у друга. Здесь. В этом городе. У той, которую она видела в кошмарах последние три ночи.

Молодая шаманка. Злата.

Она появилась в их жизни месяц назад. Тулбэр привез ее из глухой таежной деревни — девушку лет двадцати, с длинными черными волосами, зелеными глазами и кожей такой белой, что казалась светящейся. Злата была шаманкой — настоящей, обученной, с даром, который передавался в ее семье веками.

Тулбэр сказал, что она будет помогать Ане. Что ей нужно учиться у той, кто сильнее, кто прошла через большее. Аня не возражала — она привыкла к одиночеству, но не боялась компании. Злата казалась ей странной — слишком тихой, слишком вкрадчивой. Она смотрела на Аню как-то особенно, будто изучала, и Ане это не нравилось.

Но Айдыну Злата понравилась сразу. Аня видела, как он смотрит на шаманку — с интересом, с восхищением, с чем-то еще, что заставило тьму внутри Ани зашевелиться. Она не придала значения — подумала, что ревнует, что это пройдет. Она доверяла Айдыну. Доверяла безоговорочно.

Какая же она была глупая.

Сегодня, сидя на подоконнике с мечом в руке, Аня поняла, что доверие было ошибкой. Меч показывал ей правду — не словами, не образами, а чувствами. Она чувствовала Айдына — там, на другом конце города, в маленькой квартире, где жила Злата. Чувствовала его руки на теле шаманки. Чувствовала его губы. Чувствовала предательство.

— Нет, — прошептала Аня. — Этого не может быть.

Но меч не врал.

Она не помнила, как вышла из дома. Как шла по улицам, сжимая в руке меч, который светился все ярче с каждым шагом. Как люди шарахались от нее, как кто-то кричал, вызывал полицию. Она ничего не видела и не слышала — только чувствовала предательство, которое жгло ее изнутри, как кислота.

Тьма проснулась. Не та, что спала, — другая. Голодная, злая, жаждущая крови. Она шептала Ане: «Убей их. Обоих. Он заслужил. Она заслужила. Они над тобой смеялись».

— Заткнись, — сказала Аня, но голос был слабым, как у умирающего.

«Ты позволила ему войти в твою жизнь. Ты доверилась ему. А он выбрал другую. Более красивую. Более здоровую. Без шрамов на лице».

— Я сказала — заткнись!

Аня побежала. Ноги несли ее сами, и она не удивилась, когда оказалась у старой пятиэтажки на окраине города — там, где жила Злата. Дверь подъезда была открыта — как будто ждала ее. Аня поднялась на третий этаж, остановилась у квартиры 45.

Из-за двери доносились звуки. Тяжелое дыхание, смех, стоны. Она узнала голос Айдына — прерывистый, с хрипотцой, такой знакомый и такой чужой одновременно.

Аня подняла меч и ударила им по двери. Старая древесина разлетелась в щепки, как будто по ней ударили тараном. Она вошла в квартиру — и увидела их.

Айдын стоял посреди комнаты, голый по пояс, с расстегнутыми джинсами. Злата, тоже полураздетая, сидела на подоконнике, закинув ногу на ногу, и курила тонкую сигарету. В комнате пахло сексом, табаком и еще чем-то сладковатым, приторным — магией.

— Аня, — сказал Айдын, и в его голосе был не страх, а удивление. — Я я не ожидал

— Молчи, — сказала Аня. Голос ее был спокойным — слишком спокойным, холодным, как лед. — Я пришла не говорить.

— Аня, прости, — сказал Айдын, делая шаг к ней. — Я не хотел тебя обидеть. Это ничего не значит. Это просто

— Просто что? — перебила Аня. — Просто трах? С той, кто должна была помогать мне? С той, кто втерлась в доверие, чтобы украсть тебя?

— Я не крала, — сказала Злата, выпуская клуб дыма. — Он сам пришел. Сам хотел. Ты ему надоела, Аня. Твои шрамы, твоя тьма, твой меч. Он устал быть нянькой при сумасшедшей.

— Заткнись, — сказала Аня, поворачиваясь к ней. — Ты не имеешь права говорить о том, чего не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — усмехнулась Злата. — Я шаманка. Я вижу твою тьму. Она сожрет тебя, Аня. И всех, кто рядом. Айдын это понял. И выбрал жизнь.

— Он выбрал тебя?

— Он выбрал себя. Ты для него — обуза. А я — отдых.

Аня засмеялась. Смех был страшным — сухим, надорванным, как у человека, который потерял все.

— Отдых, — повторила она. — Ты думаешь, я пришла за ним? Я пришла за тобой.

Она подняла меч. Лезвие вспыхнуло синим, и Злата перестала улыбаться.

— Ты не посмеешь, — сказала она, вставая. — Я шаманка. Мои духи защищают меня.

— Твои духи? — переспросила Аня. — Посмотри на них.

Злата оглянулась. В углах комнаты стояли тени — черные, огромные, с горящими белыми глазами. Те самые, которые когда-то были детьми черной женщины. Те, кого Аня запечатала внутри себя.

— Это твои духи? — спросила Аня. — Они теперь мои.

— Невозможно, — прошептала Злата. — Ты не можешь управлять чужими духами.

— Я не управляю. Я — их хозяйка. Они добровольно служат мне, потому что я дала им свободу. А ты — ты использовала их для своих грязных дел. Для приворотов. Для обмана.

Злата побледнела. Она действительно использовала магию, чтобы привлечь Айдына — слабый приворот, не смертельный, но достаточный, чтобы он потерял голову. Аня чувствовала это сейчас — остатки чужой магии на теле Айдына, липкие, как паутина.

— Зачем? — спросила Аня. — Зачем тебе это?

— Потому что я хотела быть тобой, — прошептала Злата, и в ее голосе впервые прозвучало что-то настоящее — боль, зависть, отчаяние. — Ты — та, кто слышит. Ты — та, кого боятся духи. Ты — та, кто прошла через смерть и вернулась. Я мечтала о такой силе. А когда увидела, что ты слабая, что ты зависишь от него — я решила забрать то, что ты не ценишь.

— Ты решила, что я не ценю Айдына?

— Ты не ценишь себя. И его заодно.

Аня смотрела на нее долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Айдына.

— Это правда? — спросила она. — Ты пришел к ней потому, что она тебя приворожила? Или потому, что хотел?

Айдын молчал. Его глаза бегали по сторонам — от Ани к Злате, от Златы к теням в углах.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Я запутался.

— Ты запутался? — Аня усмехнулась. — Ты бросил меня, когда мне было больнее всего. Когда я едва не сошла с ума от потери матери. Ты пошел трахаться с шаманкой, которая пыталась украсть мою силу. И теперь ты говоришь, что запутался?

— Я не хотел причинять тебе боль.

— Не хотел? — закричала Аня, и тьма внутри нее взревела. — Ты сделал мне больнее, чем все духи вместе взятые! Я доверяла тебе! Я любила тебя! А ты

Она не договорила. Тьма вырвалась наружу — не контролируемая, не направляемая, просто — взрыв. Комнату заполнил черный дым, в котором мелькали лица тех, кого Аня убила, кого отпустила, кого носила в себе.

— Уходи, — сказала Аня Айдыну. — Уходи, пока я не убила тебя.

— Аня

— УХОДИ!

Айдын выбежал из квартиры, на ходу застегивая джинсы. Аня осталась одна с Златой.

— А теперь — ты, — сказала она, поворачиваясь к шаманке.

Злата не убегала. Она стояла посреди комнаты, окруженная тенями, и смотрела на Аню с вызовом.

— Ты не убьешь меня, — сказала она. — Ты не убийца.

— Ты уверена? — спросила Аня, сжимая меч.

— Да. Твоя тьма сильна, но ты сама слаба. Ты не сможешь переступить черту. Ты не сможешь стать чудовищем.

— Я уже чудовище, — ответила Аня. — Ты просто не понимала этого.

Она подняла меч, и в этот момент Злата вскинула руки. Из ее пальцев вырвались молнии — синие, трескучие, они ударили в Аню, но та даже не пошатнулась. Тьма внутри нее впитала магию, как губка — воду.

— Твоя магия не работает против меня, — сказала Аня. — Потому что я — это тьма. А тьма не боится света.

— Ты не тьма, — прошептала Злата, пятясь к окну. — Ты — дверь. Открытая дверь, в которую может войти каждый. Я только заглянула. А ты впустила меня.

— Ты сама впустила себя. Своим приворотом. Своей завистью. Своей жадностью.

Аня сделала шаг вперед. Меч в ее руке горел синим, и свет этот выжигал все вокруг — мебель, обои, саму реальность.

— Я дам тебе шанс, — сказала Аня. — Уйди из этого города. Уйди из моей жизни. И никогда не возвращайся. Если я увижу тебя снова — я убью тебя. Не покалечу, не испугаю — убью. Мечом. Руками. Тьмой. Я найду способ.

— Ты блефуешь, — сказала Злата, но голос ее дрожал.

— Проверь.

Злата посмотрела в глаза Ани — черные, бездонные, в которых не было ни капли человеческого. И поняла — не блефует.

— Я уйду, — сказала она. — Но ты еще пожалеешь. Твой Айдын — не твой. Он никогда не был твоим. Он был моим. С первого дня, как я увидела его.

— Он ничей, — ответила Аня. — Он свободный человек. И если он выбрал тебя — пусть. Я не держу. Но ты — убирайся.

Она опустила меч. Тени в углах расступились, освобождая проход к двери. Злата шагнула вперед, но на пороге обернулась.

— Ты слабая, Аня. Ты думаешь, что сильная, потому что носишь тьму. Но тьма — это не сила. Это слабость. И однажды она сожрет тебя.

— Может быть, — ответила Аня. — Но не сегодня. И не тобой.

Злата ушла.

Аня осталась одна в пустой квартире, среди разбитой мебели и черных пятен на стенах. Она опустилась на колени, уронила меч на пол и заплакала. Плакала долго, навзрыд, как не плакала даже после смерти матери.

Тьма внутри нее молчала. Ей нечего было сказать. Гнев прошел, и осталась только пустота — огромная, холодная, бесконечная.

Аня не помнила, как вернулась домой. Очнулась уже в своей комнате, на полу, в луже собственных слез. Меч лежал рядом, тусклый, почти не светящийся.

— Зачем я отпустила ее? — спросила она у пустоты. — Почему не убила?

«Потому что ты не убийца», — ответила тьма, и в ее голосе впервые не было злости — только усталость.

— Я убивала. Я убила черную женщину.

«Ты защищалась. Это другое».

— А сейчас я защищалась?

«Нет. Ты мстила. Месть и защита — разные вещи».

— Я хотела убить ее. Честно. Я чувствовала, как мои руки чешутся сделать это. Что со мной не так?

«С тобой всё так. Ты человек. Человек хочет мстить тому, кто причинил боль».

— Но я не должна была хотеть. Я должна быть выше этого.

«Зачем? Кто тебе сказал, что ты должна быть выше? Боги? Духи? Люди? Ты — человек, Аня. Со всеми недостатками. Со всей болью. Со всей тьмой».

Аня подняла меч, посмотрела на свое отражение в лезвии. Темное, искаженное, с горящими глазами.

— Я не хочу быть человеком, — сказала она. — Слишком больно.

«А кем ты хочешь быть?»

— Никем. Я хочу исчезнуть.

«Этого нельзя. Ты — дверь. Двери не исчезают. Они либо открыты, либо закрыты».

— Тогда закрой меня.

«Я не могу. Ты сама должна это сделать».

Аня закрыла глаза. И в темноте, за веками, она увидела себя — маленькую девочку с большими глазами, которая боится темноты, но не может отвести взгляд.

— Ты — это я, — сказала Аня.

— Да, — ответила девочка. — Я — твоя боль. Твоя слабость. Твоя любовь. Твоя ненависть. Я — все, что ты чувствуешь.

— Я хочу от тебя избавиться.

— Нельзя. Я — это ты.

— Тогда научи меня жить с тобой.

Девочка улыбнулась — грустно, мудро, как улыбаются только те, кто пережил слишком много.

— Ты уже умеешь. Ты просто забыла.

— Напомни.

— Прими боль. Не борись с ней. Не прячься от нее. Просто — прими. Скажи себе: да, мне больно. Да, меня предали. Да, я одна. И живи дальше.

— Как?

— Дыши. Ешь. Пей. Спи. Помогай тем, кто нуждается. Не думай о будущем. Живи здесь и сейчас.

Аня открыла глаза. Меч перестал светиться. Тьма внутри затихла — не исчезла, но успокоилась, как море после шторма.

— Спасибо, — прошептала Аня.

— Не за что, — ответила тьма.

Он пришел на следующий день. Бледный, осунувшийся, с красными глазами — не спал, не ел, не пил.

— Аня, — сказал он, стоя на пороге. — Можно мне войти?

— Зачем? — спросила она, не поднимая головы.

— Поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Мне есть что сказать.

Аня подняла голову, посмотрела на него. Он выглядел жалким — не герой-любовник, не спаситель, а просто человек, который совершил ошибку и не знал, как ее исправить.

— Говори, — сказала она.

— Я не хотел тебя предавать. Честно. Я не знаю, что на меня нашло. Злата она что-то сделала со мной. Я не мог думать ни о чем, кроме нее.

— Приворот. Я знаю.

— Ты знала и отпустила ее?

— Я не убийца.

— А я — дурак, — сказал Айдын, опускаясь на колени. — Я люблю тебя, Аня. Только тебя. Всегда любил. То, что случилось — это была не я. Это была магия.

— Ты сам выбрал пойти к ней. Магия не заставляет тебя идти — она только подталкивает.

— Но я пришел! — он повысил голос. — Я здесь, перед тобой, на коленях. Я прошу прощения. Что мне сделать, чтобы ты поверила?

— Ничего, — сказала Аня. — Я тебе не верю. И, наверное, уже не поверю никогда.

— Аня

— Уходи, Айдын. Пожалуйста. Я не хочу на тебя кричать. Не хочу тебя бить. Не хочу убивать. Просто — уходи.

Айдын встал. В его глазах были слезы — первый раз Аня видела его плачущим.

— Я не перестану тебя любить, — сказал он. — Даже если ты меня прогонишь.

— Любовь не оправдание.

Он повернулся и вышел. Аня слышала его шаги по лестнице — медленные, тяжелые, как у старого человека. Потом хлопнула входная дверь. Потом тишина.

Она осталась одна. В пустой квартире, с мечом в руке и тьмой в сердце.

— Я справлюсь, — сказала она вслух. — Я справлюсь без него.

«Справишься, — ответила тьма. — Ты всегда справлялась. Просто раньше у тебя была поддержка».

— Теперь поддержка — я сама.

«И этого достаточно».

Аня встала, подошла к окну. За стеклом был закат — багровый, красный, как кровь. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Боль не ушла — она превратилась во что-то другое. В гнев. В решимость. В холодную, твердую, как лед, силу.

— Я не прощу, — сказала она. — И не забуду. Но я не буду мстить. Я буду жить.

Она подняла меч, поцеловала лезвие. Тот отозвался теплой пульсацией, как живой.

— Мы будем жить, — сказала она мечу. — И помогать тем, кто страдает. А остальное — не важно.

Ночью Аня собрала вещи Айдына — немного: смену одежды, бубен, книгу Тулбэра. Сложила в рюкзак, вышла на лестничную площадку и поставила у двери. Взяла лист бумаги, написала:

«Айдын, забери свои вещи. И не приходи больше. Нам нужно время. Очень много времени. Может быть, вся жизнь. Не звони, не пиши, не ищи. Я сама тебя найду, если захочу. Аня».

Она приклеила записку скотчем к рюкзаку и вернулась в квартиру.

Тьма внутри нее шевельнулась — не зло, а одобрительно.

«Правильное решение».

— Я знаю, — ответила Аня.

Она села на подоконник, взяла меч на колени и начала напевать — тихо, грустно, как поют на поминках. Это была песня о прощании. О конце одной жизни и начале другой.

За окном занимался рассвет — серый, холодный, без надежды. Но Аня знала — это не конец. Это только начало.

Через три дня к Ане пришли духи.

Не те, что служили Злате, — другие. Древние, как этот мир, темные, как бездна. Они явились в виде теней — огромных, бесформенных, с глазами, горящими красным.

«Мы слышали о твоей боли», — сказал один из них, самый большой.

— И что вам нужно? — спросила Аня, сжимая меч.

«Мы предлагаем тебе союз. Ты сильна. Мы сильны. Вместе мы сможем уничтожить тех, кто причинил тебе боль».

— Я не хочу никого уничтожать.

«А зря, — прошептал другой дух, поменьше, но злее. — Они заслужили смерть. Она — за воровство. Он — за предательство».

— Я не судья.

«Ты — та, кто слышит. Ты — голос тех, кто не может говорить. Ты — мстительница, если захочешь».

— Я не хочу.

«Тогда зачем тебе меч? Зачем тьма внутри? Зачем сила, если не использовать ее?»

Аня задумалась. В словах духов была правда — горькая, страшная, но правда. Она получила силу не для того, чтобы сидеть на подоконнике и жалеть себя. Она получила силу, чтобы менять мир. А мир не меняется добрыми словами.

— Я подумаю, — сказала она.

«Думай быстро, — ответили духи. — Они не будут ждать. Злата собирает армию. Она хочет вернуться и забрать то, что считает своим».

— Что она считает своим?

«Тебя. Твою силу. Твоего Айдына. Все, что принадлежит тебе, она хочет присвоить».

Аня встала, подошла к духам. Они были огромными, черными, они пахли смертью и древностью. Но она не боялась.

— Передайте ей, — сказала Аня. — Если она придет — я буду ждать. Если она тронет Айдына — я убью ее. Если она тронет меня — я уничтожу не только ее, но и всех, кто с ней. Я — дверь. Я — тьма. Я — та, кто слышит. И мне нет равных.

Духи замерли. Потом низко поклонились — огромные тени, кланяющиеся девушке со шрамами на лице.

«Мы передадим, — сказали они. — Будь готова».

Они растаяли. Аня осталась одна — с мечом в руке и решением в сердце.

Она больше не будет ждать. Она больше не будет надеяться на чудо. Она сама станет чудом — для одних, кошмаром — для других. Но она будет делать то, ради чего родилась. Помогать тем, кто страдает. Наказывать тех, кто причиняет боль.

Это ее путь. И она пройдет его до конца.

Через неделю Аня переехала в новую квартиру — маленькую, однушку на окраине, с окнами во двор, где росли старые липы. Там было тихо, и Аня наконец могла дышать.

Меч она повесила на стену — как картину, как напоминание о том, кто она есть и кем стала. Тьма внутри почти не беспокоила — она приняла ее, как принимают хроническую болезнь: она есть, она мешает, но с ней можно жить.

Айдын не звонил. Не приходил. Вещи забрал через неделю, даже не поднявшись в квартиру — попросил соседку.

Аня не плакала. Она просто смотрела в окно и думала о будущем.

— Ты готова? — спросила она у меча.

Меч вспыхнул синим — как будто сказал «да».

— Тогда начнем, — сказала Аня.

Она встала, надела пальто, взяла меч — не пряча, в открытую, как ходят с зонтом или сумкой. Вышла на улицу. Солнце светило ярко, и птицы пели, и жизнь продолжалась.

Впереди было много работы. Духи, застрявшие между мирами. Люди, потерявшие надежду. Те, кто слышит кабаргу и не знает, как жить с этим даром.

Аня знала. Она научилась. И готова была научить других.

— Я иду, — сказала она городу. — Иду помогать.

Город молчал. Но за спиной Ани, в тени деревьев, шевелились тени — духи, которые выбрали ее своей хозяйкой.

Глава 13. Костры под луной

Июльским вечером, когда солнце медленно провалилось за горизонт, окрасив небо в цвет запекшейся крови, Аня получила весть от Тулбэра. Старый шаман пришел не в облике человека — он явился в ее сон, стоя на берегу черного озера, в окружении древних лиственниц.

— Время пришло, — сказал он, и голос его звучал не из горла, а из самой земли, из глубин, где спят предки. — Великое камлание состоится в ночь полнолуния. Твоя тьма, твой меч, твоя боль — все это нужно проверить и закалить, как сталь. Ты должна прийти. И он тоже.

— Айдын? — спросила Аня, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. — Зачем он нужен?

— Затем, что между вами неразорванная связь. Любовь и предательство — два конца одной нити. Пока нить не разрезана, вы оба будете тянуть друг друга на дно. Ритуал либо восстановит, либо уничтожит эту связь. Ты должна быть готова к любому исходу.

Аня хотела возразить, сказать, что не желает видеть предателя, что скорее перережет горло собственному мечу, чем сядет рядом с ним в круг. Но Тулбэр уже растворился в утренней дымке, и Аня проснулась с тяжелой головой и странной уверенностью — она пойдет. Не ради Айдына. Ради себя.

Через три дня Аня выехала на север, в тайгу, туда, где в глубине веков шаманы устраивали свои главные камлания. С собой она взяла только меч, мешочек с землей и смену одежды. Айдын догнал ее на вокзале — бледный, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами и взлохмаченными волосами.

— Аня, — сказал он, хватая ее за руку.

Она выдернула руку, как от огня.

— Не прикасайся.

— Тулбэр сказал, я должен быть там. Ради тебя.

— Ради меня? — усмехнулась Аня. — Ты уже сделал для меня достаточно. Измена. Ложь. Подлость. Что дальше? Убьешь меня во сне?

— Аня, пожалуйста, — в голосе Айдына звучало отчаяние, такое искреннее, что у Ани на миг сжалось сердце. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я даже не прошу его. Но я должен быть там. Если после ритуала ты захочешь убить меня — я подставлю шею. Но не лишай меня шанса быть рядом, пока ты в опасности.

— Я всегда в опасности, — ответила Аня, отвернувшись. — Привыкай.

Она вошла в вагон, оставив его на перроне. Но когда поезд тронулся, Айдын сидел на соседнем месте — молчал, не смотрел на нее, просто ждал. Аня не выгнала его. Не потому что простила. Потому что силы тратить не хотелось.

Место, куда они прибыли на рассвете, было сокрыто от глаз обычных людей. Дорога к нему шла через болота, через перевалы, через леса, где деревья росли в странных, неестественных позах, словно танцующие скелеты. Аня чувствовала, как земля под ногами вибрирует, как воздух звенит от невидимых голосов, как меч в рюкзаке нагревается все сильнее с каждым шагом.

Стойбище раскинулось на поляне посреди кедрового леса. В центре возвышался огромный чум, обтянутый шкурами с нарисованными на них духами — кабаргами, волками, медведями, орлами. Вокруг горели костры, и в их свете двигались тени — не простые тени, а живые, подчиняющиеся воле шаманов.

Их встретил Тулбэр. Старый шаман был в полном облачении: на голове — шапка из медвежьего меха, украшенная рогами оленя и железными подвесками, звенящими при каждом движении; на плечах — накидка из кожи, расшитая бисером и конским волосом, с изображениями духов-помощников; на груди — нагрудник из кости и камня, каждый элемент которого имел свое значение; в руках — бубен, обтянутый кожей кабарги, с рисунком, изображающим мировое древо.

— Добро пожаловать, — сказал он, и голос его был глубже, чем обычно, словно в нем говорили духи. — Раздевайтесь. Одежду и украшения оставите здесь. Вы войдете в круг нагими, как в день рождения.

— Нагими? — переспросил Айдын, смутившись.

— Тело — лишь одежда для души, — ответил Тулбэр. — Чтобы душа открылась, тело должно остаться без защиты.

Аня разделась без стеснения. Она давно перестала стыдиться своего израненного, испещренного шрамами и черными венами тела. Пусть смотрят. Пусть видят, во что превратила ее жизнь.

Айдын, напротив, ежился и отводил взгляд. Аня заметила, как его глаза скользнули по ее обнаженной фигуре и тут же отпрянули, как ужаленные.

— Не смотри, — бросила она ледяным тоном. — Ты потерял это право.

— Я помню, — ответил он, опуская голову.

Внутри большого чума их ждали другие шаманы — шестеро, трое мужчин и трое женщин, все в роскошных облачениях, которые Аня рассматривала с замиранием сердца.

Первый шаман, старец с длинной белой бородой, был одет в плащ из перьев филина — каждое перо было вручную вплетено в сетку из оленьих жил, и при каждом движении плащ шелестел, как крылья ночной птицы. На голове его была корона из веток березы, украшенная сухими ягодами рябины — символами крови и жизни.

Второй шаман, низкорослый, но широкий в плечах, носил рубаху из кожи лося, расшитую кабаньей щетиной — защита от злых духов. На поясе его висели медвежьи когти, и при ходьбе они звенели, как колокольчики.

Шаманка, молодая женщина с пронзительными синими глазами, была облачена в платье из рыбьей кожи — тонкой, полупрозрачной, переливающейся на свету, как вода. Ее волосы были распущены и украшены раковинами каури, а на шее висело ожерелье из волчьих зубов.

Другая шаманка, старая, с лицом, покрытым татуировками — спиралями, змеями, птицами, — носила нагрудник из человеческих позвонков. Аня вздрогнула, увидев его, но Тулбэр успокаивающе положил руку ей на плечо.

— Это позвонки предков, — сказал он. — Они просили служить защитой для живущих.

Третий шаман был самым странным — его лицо скрывала маска из березовой коры, расписанная красной охрой. В прорезях маски горели глаза — черные, живые, полные древней мудрости.

— Они будут вести ритуал, — сказал Тулбэр. — А вы будете стоять в центре круга. Ты, Аня, держи свой меч. А ты, Айдын, — свою боль.

Айдын опустил голову. Аня сжала рукоять меча.

Ночь опустилась на поляну, черная, как смоль, но без темноты — костры горели ярко, отбрасывая на лица шаманов живые, меняющиеся тени. Тулбэр взмахнул рукой, и шаманы начали петь. Это была не музыка в обычном понимании — это был крик земли, стон ветра, шепот листьев. Каждый звук имел форму и цвет, Аня видела их в воздухе — переливающиеся нити, которые вплетались в круг, отделяя мир живых от мира мертвых.

Первый шаман ударил в свой бубен — глухо, мерно, как бьется сердце беременной матери. За ним вторил второй, потом третий, и бубны зазвучали в унисон, создавая ритм, под который Аня почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Идите в круг, — сказал Тулбэр, и голос его прозвучал как приказ.

Аня шагнула вперед. Айдын пошел следом, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы Аня чувствовала его тепло.

Круг был выложен из камней — больших, темных, с древними письменами. В центре горел огонь — не костер, а именно огонь, вырывающийся из трещины в земле, будто сама земля дышала жаром.

— Встаньте лицом друг к другу, — велел Тулбэр.

Аня подняла голову и впервые за долгое время посмотрела прямо в глаза Айдыну. Он был красив — даже после всех дней в грязи и бессоннице, даже с ввалившимися щеками и красными веками. Но эта красота больше не трогала Аню. Она видела в ней только предательство.

— Не смотри на него как на врага, — сказала шаманка в платье из рыбьей кожи. — Смотри как на часть себя, которую ты потеряла.

— Я не теряла, — ответила Аня. — Он сам ушел.

— Он ушел, потому что его позвали. А ты не звала. Молчание — тоже ответ, — сказала старуха с татуировками.

— Я не молчала. Я кричала. Но он не слышал.

— Он глухой, — сказал третий шаман, тот, что в маске. — Сделай так, чтобы услышал.

Тулбэр поднял руки, и все замолчали. Даже бубны замерли. Тишина стала абсолютной — Аня слышала, как кровь шумит в ушах, как сердце Айдына колотится где-то рядом, как дыхание земли под ногами.

— Духи предков, — начал Тулбэр на древнем языке, — сойдитесь в этот круг. Мы привели к вам двух, чьи судьбы переплелись. Один обманул, другая страдала. Один раскаялся, другая не простила. Рассудите их. Покажите путь. Если они достойны быть вместе — соедините их заново. Если нет — разорвите связь навсегда.

Он ударил в бубен, и в тот же миг все шаманы запели — громко, страшно, так, что у Ани заложило уши. Из бубнов вырвались золотистые нити, опутали ее, опутали Айдына, потянули друг к другу.

Они стояли в центре круга, опутанные магическими нитями, и перед ними, в языках пламени, начали возникать фигуры. Духи предков — прозрачные, светящиеся, одетые в древние одежды, которых не носили уже тысячу лет.

Первый дух был мужчиной с орлиным носом и длинной седой косой. Он был одет в плащ из шкур и высокую шапку, украшенную клыками.

«Ты, Айдын, — сказал он, и голос его был как треск льда на реке, — нарушил кодекс. Ты предал ту, что доверилась тебе. Как ты оправдаешься?»

Айдын опустил голову, но не промолчал.

— Я не стану оправдываться, — сказал он, и голос его был тверже, чем когда-либо. — Я совершил зло. Я предал любовь. Я причинил боль. Никакие слова не исправят этого. Я здесь не для оправданий. Я здесь, чтобы принять наказание.

«Наказание не исправит прошлое, — сказал второй дух, женщина с лицом, покрытым рунами. — Оно только утолит жажду мести. Ты этого хочешь, Аня?»

Аня сжала меч. Тьма внутри зашевелилась, завыла, заскрежетала зубами. Она хотела крови. Хотела боли. Хотела, чтобы Айдын испытал то, что испытала она.

Но где-то глубоко, там, где еще оставался свет, голос мамы прошептал: «Не становись той, кого ненавидишь».

— Я хочу правды, — сказала Аня. — Я хочу понять, почему он это сделал. Не для того, чтобы простить. Для того, чтобы принять.

— Я сделал это, потому что был слаб, — сказал Айдын, и в его глазах стояли слезы. — Я смотрел на тебя — сильную, темную, страшную — и боялся, что не достоин. Что ты уйдешь к духам, оставив меня одного. И когда Злата предложила мне забвение, я согласился. Я хотел забыть страх потерять тебя. И забыл — тебя.

— Ты забыл меня, потому что был трусом, — сказала Аня. — А не потому, что тебя приворожили. Приворот только ослабил волю. Но выбор сделал ты.

— Да, — согласился Айдын. — Я сделал выбор. И теперь я здесь, чтобы принять последствия.

Шаманы запели громче. Ритм бубнов стал бешеным, как сердцебиение загнанного зверя. Духи предков начали кружиться вокруг Ани и Айдына, вычерчивая в воздухе знаки — спирали, треугольники, солярные символы. Из земли поднялись тени — те, кого Аня отпустила, и те, кого она носила внутри.

Катя, маленькая девочка из подвала, подошла к Айдыну и посмотрела на него пустыми глазницами.

«Ты причинил ей боль, — сказала она голосом, похожим на шелест листьев. — Такую же, как мне причинили дяди в черном. Ты хуже них. Они были чужими. А ты был своим».

Айдын упал на колени. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью — он прокусил губу, чтобы не закричать.

«Прости, — прошептал он. — Прости меня».

Девочка покачала головой и растаяла. Но на ее месте появился Михаил из болота — лесной дух, которого Аня освободила из черных корней.

«Ты предал ту, что спасла меня, — сказал он, и голос его был тяжелым, как камень. — Ты предал свет, который она носила в себе. Как ты теперь посмотришь в глаза тем, кому она помогала?»

— Я не смотрел, — ответил Айдын. — Я прятал глаза.

«Хватит прятать, — сказала женщина с рунами на лице. — Хватит плакать. Хватит оправдываться. Просто прими. Ты сделал это. Ты был слаб. Но ты можешь стать сильнее, если перестанешь бояться своей слабости».

— Аня, — сказал Айдын, поворачиваясь к ней. — Я не прошу простить. Я не прошу забыть. Я прошу только об одном — дай мне шанс быть рядом, когда ты сражаешься. Я не буду прикасаться, не буду говорить о любви. Я просто буду держать твой меч, когда у тебя не будет сил. Я буду закрывать твою спину. Я буду умирать за тебя, если понадобится.

— Твоя смерть мне не нужна, — ответила Аня. — Мне нужна была твоя верность. А ты предпочел страсть.

— Это была не страсть. Это была трусость.

— Какая разница? Результат один.

Духи закружились быстрее. Пламя в центре круга взметнулось до небес, и в его свете Аня увидела себя — не такую, как сейчас, а такую, какой была до измены. Светлую, доверчивую, счастливую. И рядом — Айдына. Тоже другого. С открытым взглядом и чистыми руками.

— Они умерли, — сказала Аня вслух. — Те люди. Вы оба. Вы умерли в тот день.

«Умерли, — согласились духи. — И теперь вы — другие. Вопрос в том, кто вы теперь. Враг и жертва? Или два человека, которые могут начать заново, помня о прошлом, но не будучи его рабами?»

— Я не могу забыть, — сказала Аня.

«И не нужно, — ответил третий дух, тот, что в маске. — Забвение — это ложь. Память — это правда. Ты можешь жить с правдой. Или умереть от лжи».

Тулбэр подошел к Ане, взял ее за руку, поднес к лезвию меча.

— Капля крови, — сказал он. — Твоей и его. Смешать. Если меч примет — связь останется, но очистится. Если отвергнет — порвется навсегда.

— Я не хочу смешивать кровь с предателем, — сказала Аня.

— Ты уже смешала, — ответил Тулбэр. — Любовью. Теперь осталось только признать.

Аня посмотрела на Айдына. Тот стоял на коленях, протягивая руку.

— Я согласен, — сказал он. — Даже если меч отвергнет меня — я приму.

Аня медленно поднесла лезвие к пальцу, порезалась. Кровь потекла по темному камню, свернулась в маленький шарик, засветилась.

— Твоя очередь, — сказала она.

Айдын взял меч за лезвие — не боясь, что тот порежет, — и провел пальцем по острию. Кровь брызнула, и две капли встретились на камне, зашипели, заклубились паром.

Меч вспыхнул. Синий свет, холодный и чистый, заполнил всю поляну, разогнал тени, заставил шаманов зажмуриться. Аня чувствовала, как сквозь лезвие проходит что-то — боль, гнев, обида — и уходит, оставляя после себя пустоту.

— Связь очищена, — сказал Тулбэр, когда свет погас. — Вы больше не враги. Но вы и не любовники. Вы — союзники. Те, кто вместе идут по одной дороге, но каждый сам по себе.

Аня опустила меч. Айдын поднялся с колен.

— Я не жду ничего, — сказал он. — Но я буду рядом.

— Посмотрим, — ответила Аня.

Ритуал подходил к концу. Шаманы замолчали, бубны затихли, и в наступившей тишине Аня услышала знакомый звук — тонкий, высокий, похожий на свист.

Кабарга.

Она стояла на краю поляны, белая, как первый снег, с глазами-безднами. Не тень — живая, настоящая, такая, какой была при жизни.

— Ты пришла, — сказала Аня.

«Я всегда здесь, — ответила кабарга. — Я твоя память. Твоя боль. Твоя сила. Ты думала, что избавилась от меня, но я — это ты».

— Я знаю.

«Тогда зачем ты ищешь прощения у него? Ты должна простить себя. Себя — за то, что не уберегла мать. Себя — за то, что впустила тьму. Себя — за то, что поверила тому, кто предал».

— А если я не могу?

«Можешь. Ты уже простила. Просто боишься признаться».

Аня подошла к кабарге, протянула руку. Зверь ткнулся носом в ее ладонь — холодным, как лед, и теплым, как живое сердце.

— Прощаю, — сказала Аня. — Себя. Его. Всех.

Кабарга кивнула и растаяла, оставив на ладони Ани маленький белый след — как будто от поцелуя.

Ритуал закончился, когда первые лучи солнца коснулись верхушек кедров. Шаманы устало опустились на землю, сняли свои тяжелые облачения, и под ними оказались обычные люди — уставшие, потные, с глазами, в которых горел огонь пережитого.

Тулбэр подошел к Ане, положил руку на плечо.

— Ты выдержала, — сказал он. — Теперь ты не просто та, кто слышит. Ты — та, кто режет тьму. Та, кто очищает связи. Та, кто может и наказывать, и миловать.

— Я не хочу наказывать, — ответила Аня. — Я слишком устала для этого.

— И правильно, — кивнул Тулбэр. — Наказание — это слабость. Милосердие — это сила. Ты выбрала силу.

Она посмотрела на Айдына, который сидел у потухающего костра и перевязывал пораненный палец. Он выглядел потерянным, но спокойным — как человек, который наконец-то сделал выбор и готов нести ответственность.

— Айдын, — сказала Аня.

Он поднял голову.

— Я не прощаю тебя, — сказала она. — И, наверное, никогда не прощу. Но я не буду мстить. Я не буду ненавидеть. Я просто буду жить дальше. Если хочешь быть рядом — будь. Но не прикасайся.

— Хорошо, — ответил он. — Спасибо.

— Не за что, — сказала Аня и отвернулась.

Солнце вставало над тайгой, золотое, теплое, обещающее новый день. Шаманы собирали инструменты, гасили угли, готовились к долгой дороге домой. Аня стояла на краю поляны, сжимая в руке меч, и смотрела вдаль, туда, где между деревьев мелькнула белая тень.

Кабарга прощалась. Но Аня знала — они еще встретятся.

— Я готова, — сказала она вслух. — К новым битвам. К новым потерям. К новой жизни.

Тьма внутри не ответила. Но Аня чувствовала — она улыбается. Не зло, не насмешливо — тепло, как старая подруга, которая знает все твои секреты и любит тебя несмотря ни на что.

— Пойдем, — сказал Айдын, подходя.

— Пойдем, — ответила Аня, и они пошли в лес — не вместе, но рядом, как два человека, которым суждено идти по одной дороге, даже если между ними пропасть.

Позже, уже дома, Аня долго не могла забыть шаманские облачения. Они запали в душу, как узоры на коже — навсегда.

Она достала лист бумаги и попыталась зарисовать то, что видела. Первой на память пришла старуха с татуировками. Ее лицо было покрыто спиралями, которые, как объяснил позже Тулбэр, символизировали путь души от рождения к смерти и обратно. На левой щеке у нее была звезда о восьми концах — знак шаманского посвящения. На правой — полумесяц, защита от темных духов. На лбу — третий глаз, нарисованный синей хной, чтобы видеть то, что скрыто от обычных людей.

Шаманка в платье из рыбьей кожи была украшена раковинами каури — их было ровно сто, по числу священных песен ее рода. Каждая раковина была надрезана особым образом, чтобы при движении издавать тонкий, едва уловимый звон — это, как говорили, отгоняло злых духов и привлекало добрых.

Плащ из перьев филина принадлежал старейшему шаману. Перья были расположены в строгом порядке: самые темные на плечах, самые светлые — на подоле. Каждое перо было подписано руной — невидимой, но ощущаемой. Этот плащ не шили, не вырезали — его плели духи, которых шаман вызывал долгими камланиями. Говорили, что в нем он мог летать между мирами, становясь невидимым для врагов.

Нагрудник из костей предков был самым страшным и самым священным. Каждая кость принадлежала шаману, ушедшему в Нижний мир, но оставившему часть своей силы для защиты живущих. Аня чувствовала, как эти кости пульсируют, как будто в них еще теплилась жизнь. Она коснулась одной из них — и ей показалось, что чья-то рука сжала ее пальцы в ответ. Не страшно — утешающе.

Маска из березовой коры была вырезана так искусно, что казалась лицом самого духа леса. Красно-белые узоры складывались в изображение кабарги — не настоящей, а мифической, с рогами, уходящими в небо. Глазницы были выложены углями, и в темноте они горели красным, как два маленьких костра.

Тулбэр объяснил, что каждый элемент костюма имеет значение: подвески звенят, чтобы духи слышали шамана; бахрома на рукавах символизирует дождь — очищение; нашитые на спину изображения птиц помогают душе покидать тело во время транса.

Аня слушала и понимала — она тоже часть этого мира. Ее меч — не просто оружие, а инструмент ритуала. Ее шрамы — не уродство, а священные знаки. Ее тьма — не проклятие, а сила, которую она научилась направлять.

На обратном пути в поезде Аня сидела у окна и смотрела на лес. Айдын сидел в другом конце вагона, не приближаясь, но и не уходя далеко. Между ними было пустое сиденье — как символ пропасти, которую они не могли перепрыгнуть, но могли перешагнуть со временем.

— Аня, — сказал он, когда поезд остановился на маленькой станции.

— Что?

— Ты сказала, что не прощаешь, но позволила быть рядом. Спасибо.

— Не за что, — ответила она, не оборачиваясь.

— Я сделаю все, чтобы стать лучше. Чтобы быть достойным даже этого — просто сидеть в одном вагоне и смотреть на один лес.

— Лес большой, — сказала Аня. — Места хватит.

Она положила меч на колени, закрыла глаза. Поезд тронулся, и под стук колес ей приснился сон — светлый, без теней, без криков. В нем она шла по тайге, и рядом с ней, не касаясь, не говоря, шел Айдын. А впереди, на краю поляны, стояла кабарга и ждала.