Те, кто слышит кабаргу
Пролог: Те, кто молчат в ночи
В истоках Хемчика, там, где Саяны перестают быть просто горами и становятся богами, сложенными из камня и векового льда, старики до сих пор шепчут внукам одну историю. Ее не рассказывают громко, потому что ветер слушает. Ее не поют под бубен, потому что огонь запоминает.
Они говорят, что мир не делится на живых и мертвых. Мир делится на тех, кто говорит, и тех, кто слушает. А есть еще третьи. Те, кто слышит неправильно.
В этих горах живет зверь. Кабарга. Сибирский олень с клыками, как у тигра, но с душой, тонкой, как первый лед на ручье. Сама природа ошиблась, создавая ее: травоядному дала оружие хищника, а хищнику – беззащитность детеныша. Кабарга не ревет, она свистит, тонко и жалобно, когда боится. А боится она всегда.
Шаманы говорят, что в кабарге живет не дух, а эхо. Эхо чужих мыслей, чужих слез, чужой боли, которую люди побоялись выплакать сами. Когда кабарга умирает, особенно страшно, особенно в темноте, это эхо ищет новый дом. Оно ищет того, кто умеет слышать слишком хорошо. Или того, кто умеет кричать слишком громко, но только внутри себя.
В тот вечер, когда все случилось, над хребтом Догой стояла тишина. Но тишина в горах никогда не бывает пустой. Она ждала.
Глава 1. Голоса под кожей
Аня ненавидела слово «тишина».
Врачи в санатории, куда мать запихивала ее каждое лето, говорили: «Тебе нужно учиться слушать тишину, Аня. Там, внутри тишины, покой». Они были дураками. Тишина – это самое громкое, что есть на свете.
Сейчас, стоя на остановке на окраине города, под низким, набрякшим дождем небом, она понимала это особенно остро. Город шумел, но городской шум был как вата в ушах. Машины шуршали по асфальту, как мыши по стекловате. Люди говорили, но Аня слышала их ртами.
В том-то и была проблема. Вернее, одна из проблем.
Она всегда слышала слишком много. В детстве она думала, что все люди такие. Что можно стоять в очереди в поликлинике и отчетливо понимать, что тетка в синем пальто на самом деле кричит, хотя ее губы сжаты в нитку. Что мальчик, ковыряющий в носу, зовет маму, хотя он просто смотрит в стену.
Потом она поняла: так слышит только она. Она слышит не слова. Она слышит мысли. Но не те мысли, которые люди думают про себя. Нет. Это было бы слишком просто и, наверное, слишком интересно. Она слышала мысли, которые люди никогда бы не подумали. Мысли, которые они прятали так глубоко, что сами о них забыли. Они выходили наружу не через рот, а как-то иначе. Сквозь кожу, сквозь поры, сквозь тишину между ударами сердца.
И эти мысли звучали.
Вот женщина в маршрутке поправляет прическу. А Аня слышит голос: «Сдохни. Сдохни. Сдохни, кривая морда, зачем ты смотришь на меня». Но женщина просто улыбается и поправляет челку.
Вот мужчина покупает хлеб. А под этим – визг: «Холодно. Ноги отнимаются. Я умру сегодня вечером, и никто не придет». Мужчина берет сдачу, прячет кошелек и идет домой, к жене и детям.
Аня не могла это контролировать. Голоса приходили волнами. Иногда тихо, иногда – накатывали, как приступы мигрени. Санатории помогали слабо. Врачи ставили то «тревожное расстройство», то «сенсорную гиперстезию», то «шизотипическое расстройство». Пилили таблетками. От таблеток голоса становились ватными, далекими, но она все равно их слышала. Просто ей становилось все равно. А потом проходило, и голоса возвращались, злые оттого, что их игнорировали.
Сейчас, в октябре, она сбежала из очередного санатория. Не выдержала. Сбежала вечером, без денег, без телефона (выбросила в сугроб, потому что телефон тоже шептал), и теперь тряслась на этой проклятой остановке, пытаясь вспомнить, где живет ее школьная подруга, которая когда-то обещала приютить, если что.
Подруга жила где-то здесь, в частном секторе на выезде из города. Аня помнила только название улицы – Заречная. А автобусы сюда ходили редко.
Она села на холодную металлическую скамью. Дождь прекратился, но воздух стал таким плотным и влажным, что его можно было жевать. Начинало темнеть. Октябрьское солнце не садилось, а проваливалось куда-то под землю, размазывая по небу грязную оранжевую слизь.
И тут они начали.
Сначала зашептал фонарный столб. Нет, не сам столб, конечно. Просто рядом с ним стоял парень в капюшоне, ждал чего-то. Аня не смотрела на него, но голос ударил в уши, холодный и четкий:
«Разрезать. Тонко, как лук. Сначала сухожилия под коленями, чтобы не убежала. Потом шею. Она тонкая. Я могу задушить ее одной рукой. Интересно, захрустит?»
Аня вздрогнула и вжала голову в плечи. Она знала, что парень не опасен. Что этот голос – просто шум, просто эхо какого-то фильма, или книги, или просто темноты в его собственной голове, которую он сам не осознает. Но слышать это было невыносимо.
Она встала и пошла вдоль дороги, подальше от него. Гравий хрустел под ногами. Стемнело совсем. Фонари здесь горели через один, создавая коридоры из желтого света и чернильной тьмы.
Она свернула не туда. Зашла в какой-то тупик, упирающийся в пустырь, за которым чернел лес. Вдалеке, на объездной трассе, гудели редкие фуры. Свет их фар на миг выхватывал из темноты мокрый асфальт, и он блестел, как спина огромного червя.
Аня поняла, что заблудилась. Холод пробрался под легкую куртку. Паника подкатила к горлу кислым комком.
И тут она услышала это.
Сначала ей показалось, что зашептал лес. Но лес молчал. Тогда она подумала, что это ветер. Но ветер замер. Тишина стала абсолютной, звенящей, как натянутая струна.
А потом струна лопнула.
Голоса. Сотни голосов. Они выли из-под земли, из-за забора, из темноты пустыря. Они не говорили словами. Они кричали болью. Это был хор агонии, записанный на невидимую пленку и прокрученный прямо в ее мозг.
«Помогииии…»
«Больно… Глаза… Глаза вытекают…»
«За что? За что? Я же просто бежал…»
«Сломали… Все сломали… Кровь во рту…»
Аня зажала уши ладонями. Но голоса были внутри. Они раздирали череп изнутри. Это было сильнее, чем обычно. Это был не один человек. Это было что-то большое, живое и умирающее.
Она упала на колени прямо на мокрый гравий. Ее вырвало желчью. Перед глазами плыли круги. Самый громкий голос, перекрывающий остальные, был не человеческий. Он был тонкий, свистящий, похожий на плач ребенка, которого режут. Он бился в ее сознании, как птица в клетке.
А потом – удар.
Далекий, глухой удар с трассы. Визг тормозов. И тишина.
Голоса в голове Ани оборвались все разом. Как будто кто-то щелкнул выключателем. Стало пусто и звонко. Так пусто, что заложило уши.
Аня сидела на коленях, глотая воздух, по щекам текли слезы и сопли. Дрожь пробирала до костей. Она смутно осознала, что, кажется, прямо сейчас, на той трассе, что за пустырем, случилась авария. Кого-то сбили.
Она поднялась. Ноги не слушались. Мысль была одна: домой. К маме. К таблеткам. К тишине, пусть даже под таблетками.
Она побрела назад. Как нашла дорогу – не помнила. Ноги принесли ее к облезлой пятиэтажке на соседней улице, где когда-то жила бабушка. Квартира пустовала, мать оставила ключи, велела присматривать. Это был ее единственный шанс на ночлег.
Лифт не работал. Она поднялась на пятый этаж пешком, хватаясь за перила. В коридоре пахло кошками и капустой. Она открыла дверь трясущимися руками, вошла в темную прихожую, заперлась на все замки.
Квартира встретила ее запахом пыли и заброшенности. Аня не стала включать свет. Прошла в комнату, села на пол перед большим трюмо с мутным старым зеркалом. Луна, вынырнувшая из туч, тускло осветила ее лицо.
В зеркале сидела девушка. Бледная, с дикими, расширенными зрачками, с мокрыми от дождя и слез волосами. Губы тряслись.
– Я не хочу… – прошептала Аня. – Не хочу больше слышать.
Голоса молчали. Впервые за много лет в ее голове была пустота. Но эта пустота была страшнее любого крика. Она давила.
Аня смотрела на свое лицо. На щеки, на рот. Ей вдруг показалось, что это не ее лицо. Что оно чужое. Что оно натянуто на череп, как маска. И под этой маской – копошатся те голоса. Они хотят вырваться. Они там, под кожей. Они шевелятся. Она чувствовала их движение.
– Замолчите, – выдохнула она громче.
Тишина.
– Замолчите, я сказала!
Она вцепилась ногтями в правую щеку. Не больно, просто чтобы почувствовать, что кожа есть. Что она отдельно. Что под ней – только мясо и кости, а не этот вой.
Ногти оставили белые полосы, которые быстро налились красным.
– Вы там? – спросила она у зеркала. – Вы там, да?
И в этот момент в глубине пустой квартире ей почудился звук. Тонкий, свистящий выдох. Как у зверя.
Это подтолкнуло ее.
Она надавила сильнее. Ногти вошли в кожу. Было больно, но это была правильная боль. Настоящая. Она сдирала с себя невидимую пленку, за которой прятались чужие мысли. Она рвала щеку сверху вниз, от скулы к подбородку. Кровь потекла теплая и липкая, заливая шею, капая на белую блузку.
Она не чувствовала боли. Только освобождение. Только злость.
– Я вас выпущу! – хрипела она, впиваясь в другую щеку. – Я вас всех выпущу! Не орите! Не надо! Я вам помогу!
Ногти рвали тонкую кожу. Кровь заливала глаза, рот, подбородок. Вкус железа и соли. В зеркале на нее смотрело чудовище. Красное, разодранное, с белыми полосами мышц и жира.
Она зацепила пальцами уголок губ. Дернула. Треск. Боль пронзила челюсть, ушла в висок. Ей показалось, что она слышит, как рвется не только кожа, но и тишина.
Последнее, что она увидела перед тем, как сознание померкло от боли и потери крови – свое отражение. Рот разорван до ушей, щеки висят лоскутами. Она улыбалась? Кричала? Она не знала.
Аня упала боком на холодный пол, лицом в лужу собственной крови.
В это же самое время на объездной трассе, в пяти километрах от того места, где Аня упала на колени, милицейский УАЗик светил фарами на обочину.
Молодой лейтенант, позевывая, записывал показания водителя фуры. Мужик, трясущийся и бледный, курил одну за одной.
– Я не видел, начальник! Честное слово! Она выскочила из леса, как бешеная! Прямо под колеса! Я даже тормознуть не успел!
– Кто «она»? – устало спросил лейтенант, хотя уже знал ответ.
– Кабарга… Олень такой, с клыками. Тьфу, гадость. Прямо мордой под колесо. Ее отбросило аж на отбойник.
Второй сотрудник, постарше, ветеринар из районной станции, приехавший на вызов, сидел на корточках над тушей. Зверь был еще жив. Глаза, огромные, черные, как две бездны, смотрели в темное небо. Грудная клетка ходила ходуном. Из разбитой морды, сломанной, перекрученной, хлестала кровь. Верхняя челюсть была смята, клыки торчали в разные стороны. Зрелище было жутким. Неживым.
– Добивать надо, – сказал ветеринар. – Мучиется.
Он достал нож. Но когда наклонился, зверь вдруг дернулся. Не в агонии, а осмысленно. Его разбитые глаза сфокусировались. Не на ветеринаре, не на лейтенанте. Куда-то сквозь них, в сторону города.
Из разорванной глотки вырвался звук. Не свист, не хрип. А низкий, вибрирующий гул, от которого у ветеринара свело скулы. У лейтенанта потемнело в глазах. Водитель фуры выронил сигарету и зажал уши, хотя звук был негромким.
Гул длился секунду. Потом тело кабарги обмякло окончательно. Глаза остекленели.
Ветеринар перекрестился дрожащей рукой. Он работал тридцать лет, но такого не видел. Ему показалось, что в момент смерти из разбитой пасти зверя вылетело что-то невидимое. Темное, как дым, и острое, как клык. И унеслось туда, к огням города.
Аня не слышала, как открылась дверь в квартире. Не слышала шагов матери, которая, не дозвонившись, примчалась сюда первой. Она не слышала крика, который вырвался из груди женщины, увидевшей дочь в луже крови с разорванным лицом.
Она была глубоко внутри себя.
Ей снилась темнота. И в этой темноте кто-то бежал. Легкий, быстрый, испуганный. Бежал через лес, через ночь, через боль. А за ним гнались. Гнались фары, гнался грохот, гналась смерть. Удар. Хруст. И падение.
А потом она почувствовала, что падает вместе с ним. Что они – одно.
И в этот момент рот ей запечатало чем-то горячим и плотным. Губы склеились, язык онемел, горло сжал спазм.
Она попыталась закричать – и не смогла.
Глава 2. Кричащая тишина
Сознание возвращалось не звуком, не светом и не болью. Оно возвращалось запахом.
Первый запах, который уловил нос Ани, был запах хлорки. Едкий, убивающий всё живое, приторно-больничный. Он смешивался с другим – металлическим, сладковатым, пугающе знакомым. Запах крови. Ее собственной крови, которая, как ей казалось, всё еще текла, хотя прошло уже много часов.
Вторым пришло ощущение белизны.
Она открыла глаза и не поняла, открыла ли их вообще. Вокруг было белое всё. Белый потолок с трещиной в углу. Белые стены, выкрашенные масляной краской, местами облупившейся до желтизны. Белая простыня, жесткая, как накрахмаленная бумага, впивалась в подбородок. И свет. Белый, люминесцентный, гудящий, льющийся из-под потолка и не оставляющий теней.
Аня моргнула. Веки двигались с трудом, как будто их присыпали песком. Она попыталась пошевелить рукой, но рука не поднялась. Не потому, что была парализована. Просто к ней тянулась тонкая прозрачная трубка – капельница. Игла была воткнута в вену на сгибе локтя, и каждый миллиметр этого вторжения чувствовался с кристальной ясностью.
«Где я?» – подумала она.
И тут же поймала себя на мысли, что подумала это слишком тихо. Обычно, когда человек думает, в голове звучит голос. Ее голос всегда был чуть хрипловатым, с интонациями вечно уставшего подростка. Сейчас же внутри черепной коробки было пусто. Не глухо, не звонко, а именно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Паника подкатила не сразу. Сначала было недоумение. Она попыталась вспомнить, что случилось. Последнее, что осталось в памяти – зеркало. Свое лицо в зеркале. Свое лицо, которое она… она…
Аня дернулась. Захотела закричать. Захотела позвать маму, позвать кого угодно, позвать хоть кого-то из тех, чьи голоса так бесили ее всю жизнь.
Она открыла рот.
Воздух вышел из легких, прошел через гортань, коснулся голосовых связок… И всё. Тишина. Изо рта вырвался не крик, а сип. Тонкий, жалкий, похожий на шипение проколотого мяча. Звук, который не мог сложиться в слово, потому что ему не хватало силы.
Аня попробовала снова. Сильнее. Напрягла мышцы шеи так, что они закаменели. В глазах потемнело от натуги. Из горла вырвалось нечто среднее между хрипом и кашлем – и снова тишина.
Язык. Она ощупала языком небо, зубы, внутреннюю сторону щек. Язык был на месте, подвижный, влажный, послушный. Но когда она пыталась произнести «а-а-а», кончик языка упирался куда-то не туда, или воздух шел не так, или… Она не знала. Ее тело больше не умело говорить.
Дверь палаты открылась без звука. Аня дернулась и уставилась на вошедшую.
Это была женщина в белом халате. Медсестра. Лет сорока, с усталым лицом и крашеными хной волосами, собранными в пучок. В руках она держала лоток с бинтами и какими-то пузырьками.
– Очнулась? – спросила медсестра буднично, даже не взглянув Ане в глаза. – Ну, здравствуй. Натерпелась ты, милая.
Аня замычала. Она пыталась спросить: «Что со мной? Где мама? Почему я не говорю?» Но из горла вырывалось только мычание, низкое, вибрирующее, похожее на звук, который издает раненое животное.
Медсестра подошла ближе, поправила капельницу, проверила трубочку. Потом посмотрела на Аню, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, быстро смененную профессиональной отстраненностью.
– Не кричи, – сказала она. – Врачи сказали, ты теперь немая. Нервное, говорят. Психогенное. Голосовые связки целы, а говорить не можешь. Пройдет, может. А может и нет. У Бога не спрашивали. Ты главное не дергайся, а то швы разойдутся.
Швы.
Аня дернулась к лицу руками, но слабая кисть, опутанная проводами, только дернула капельницу. Медсестра цыкнула и придержала ее за плечи.
– Лежи, кому сказала! Всё с твоей мордой будет в порядке. Хирурги молодцы, как пазл собрали. Красавицей не будешь, но жить можно.
Она наклонилась и начала менять повязку на лице Ани. Аня чувствовала, как холодные пальцы касаются лба, щек, подбородка. Чувствовала натяжение ниток, которыми была зашита ее кожа. Чувствовала, как под марлей что-то саднит и зудит, как заживающая рана.
Медсестра закончила, бросила старые бинты в лоток и пошла к выходу.
– Мать твоя в коридоре сидит, – бросила она через плечо. – Второй день. Не спит, не ест. Я пущу ее сейчас, но ты не пугай ее сильно. И не мычи. Молчи уже, раз молчанка вышла.
Дверь закрылась.
Аня осталась одна в белой комнате. Мысли заметались, как птицы в горящем сарае. «Немая. Я немая. Я никогда не заговорю. Мать в коридоре. Швы на лице. Что я наделала? Что я наделала?»
Но посреди этого хаоса, посреди паники и ужаса, вдруг возникло нечто странное. То, что заставило ее замереть.
Тишина.
В ее голове действительно было пусто. Ни одного голоса. Ни шепота из-под пола, ни крика от соседнего пациента, ни бормотания медсестры, которое она должна была бы слышать как подтекст.
Впервые за много лет Аня слышала только себя. Только свои мысли. И эти мысли были… обычными. Человеческими. Простыми.
Она не знала, плакать ей от счастья или от горя. Она лишилась голоса, но обрела тишину внутри. Стоила ли такая сделка того? Стоило ли рвать свое лицо ногтями, чтобы заткнуть этот проклятый хор?
Ответ пришел не изнутри. Снаружи.
В углу палаты, там, где белая стена встречалась с белым полом, что-то шевельнулось.
Аня не повернула голову. Она просто перевела взгляд. Сначала ей показалось, что это игра света, тень от лампы. Но лампы были потолочные, они не давали теней. А это было именно темное. Клочок тьмы, неправильный, плотный, как будто вырезанный из ночного неба и вклеенный в реальность.
Она смотрела на этот клочок, и клочок смотрел на нее. У него не было глаз. Но Аня чувствовала взгляд. Холодный, испуганный и одновременно злой. Взгляд загнанного зверя.
Очертания тьмы менялись. Они вытягивались, приобретали форму. Аня увидела тонкие ноги, подобранное тело, маленькую голову с чем-то странным, выступающим вперед. Клыки? Нет, не клыки. Это были скорее зубы, длинные, торчащие из верхней челюсти вниз, как у доисторического хищника.
Кабарга.
Она никогда не видела этого зверя вживую, только на картинках в энциклопедиях, которые листала в детстве. Но сейчас она знала точно: перед ней стоит кабарга. Прозрачная, сотканная из теней и боли, с разбитой, перекошенной мордой. Та самая, которую сбили на трассе. Та, чья смерть оборвала голоса в ее голове.
Зверь смотрел на нее. Потом, не разжимая пасти, издал звук. Аня не услышала его ушами. Она почувствовала его вибрацию где-то в груди, в самом центре существа. Это был свист, тонкий и жалобный, как у брошенного ребенка. В этом свисте не было угрозы. Была мольба.
«Зачем ты пришел?» – подумала Аня, глядя на тень.
Зверь дернул головой. С его разбитой морды стекло что-то черное, похожее на кровь, но гуще, тягучее, как смола.
«Я не приходил, – раздалось в голове Ани, но это был не ее внутренний голос. Это был чужой голос, беззвучный, но отчетливый. – Ты позвала. Ты открыла дверь».
– Я не звала, – прошептала Аня вслух, забыв, что не может говорить. Но губы ее шевелились, и воздух выходил, и зверь, казалось, слышал.
«Ты рвала свое лицо, – ответила тень. – Ты хотела выпустить боль наружу. Ты открыла рот, и я вошел. Теперь мы вместе».
Аня замотала головой. Нет. Нет, она не хотела этого. Она не хотела ни с кем быть вместе. Она хотела тишины.
«Тишины не бывает, – ответил зверь, и в его беззвучном голосе послышалась грусть. – Бывает только боль. И ее эхо. Я – эхо. Я ношу в себе боль всех, кто кричал, но не был услышан. Ты тоже носила. Теперь мы будем носить вместе».
Зверь шагнул к ней. Аня попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Тень приблизилась, нависла над кроватью, и Аня почувствовала холод. Не тот холод, что бывает от открытой форточки. А тот, что бывает в морге. Холод неживого.
Тень коснулась ее лица. Там, где она прошлась по швам, боль утихла, сменилась странным онемением.
«Спи, – сказал зверь. – Тебе нужно много спать. Твое тело слабое. А нам предстоит долгий путь».
Сознание Ани поплыло. Белая комната завертелась, смешиваясь с чернотой. И в последний момент перед тем, как провалиться в сон, она увидела, как тень кабарги втягивается в нее, в ее грудь, под ребра, прямо в сердце. Это не было больно. Это было похоже на глоток ледяной воды в жаркий день.
Она заснула.
Татьяна Петровна сидела на жестком больничном стуле в коридоре вторые сутки. Стул стоял прямо напротив двери в палату интенсивной терапии, и она не отводила взгляда от белой, крашенной масляной краской двери с номером «7», написанным от руки на картонке, вставленной в металлический держатель.
Она не спала. Глаза опухли и покраснели, но слез больше не было. Слезы кончились в первую же ночь, когда ей позвонили из больницы и сказали: «Ваша дочь в реанимации, приезжайте». Тогда она рыдала в такси, потом в приемном покое, потом когда увидела Аню, всю в крови, с лицом, закрытым марлей, похожую на мумию. Потом слез не осталось. Осталась только сухость в глазах и тяжесть в груди, как будто там лежал камень.
Она думала. Думала всё время, прокручивая в голове одни и те же вопросы: «Почему? За что? Где я ошиблась?». Аня всегда была странным ребенком. В три года она могла сидеть в углу и разговаривать с кем-то невидимым. В семь лет она сказала Татьяне: «Мама, папа тебя не любит. Он думает о другой тете». Через год отец ушел к другой женщине. Татьяна тогда испугалась не столько ухода мужа, сколько того, как Аня это сказала. Спокойно, без злорадства, как констатацию факта.
Потом были врачи. Неврологи, психиатры, психотерапевты. Аня росла, и ее «странности» росли вместе с ней. Она слышала голоса? Нет, говорила она, не слышала. Она знала. Просто знала, что люди думают на самом деле. И это знание делало ее замкнутой, злой, нервной. В школе ее травили. Одноклассники чувствовали, что она «не такая», и зверели. Аня отвечала им молчанием, а потом приходила домой и била посуду. Или резала свою руку тупым ножом, глядя на кровь с каким-то холодным любопытством.
Татьяна возила ее по санаториям, по клиникам, по бабкам-шептухам. Всё было бесполезно. Аня становилась только старше, а ее глаза – только пустее.
И вот теперь это.
Татьяна услышала шаги. По коридору шла медсестра, та самая, что меняла Ане повязку.
– Очнулась ваша, – сказала медсестра, поравнявшись с Татьяной. – Можете зайти. Только недолго и без истерик. Ей нельзя волноваться.
Татьяна вскочила, как ужаленная. Ноги подкосились, пришлось опереться о стену. Она толкнула дверь и вошла.
Палата была маленькая, рассчитанная на одну койку. Аня лежала на спине, укрытая тонким одеялом, с забинтованной головой, из-под бинтов торчали спутанные волосы. Глаза ее были открыты. Они смотрели на мать, и в них было что-то новое. То, чего Татьяна никогда раньше не видела. Не пустоту, не злость, не отстраненность. А страх. Настоящий, животный страх.
– Анечка, – выдохнула Татьяна и бросилась к кровати.
Она упала на колени, схватила дочь за руку, свободную от капельницы, прижалась щекой к холодной ладони.
– Анечка, доченька, что же ты… что же ты наделала… Зачем? Зачем?
Аня дернула рукой, пытаясь что-то сказать. Из ее горла вырвался сип. Татьяна подняла голову и увидела, как дочь отчаянно шевелит губами, пытаясь произнести слово.
– Ты чего, доча? Говори тихо, я рядом.
Аня замычала громче, замотала головой, указала пальцем на рот. Татьяна похолодела.
– Ты… ты чего? Аня, скажи что-нибудь. Скажи «мама».
Аня открыла рот. Воздух вышел с шумом. Но звука не было.
– Мама, – повторила Татьяна, уже начиная трястись. – Скажи «мама», Анечка!
Тишина.
Аня смотрела на мать, и по ее щекам, по бинтам, текли слезы. Они размачивали марлю, добирались до швов, щипали раны. Но она не могла даже закричать от боли. Только мычала и мычала, как теленок.
Татьяна поняла. Она отшатнулась, прижала руки к груди.
– Немая? Ты… ты немая? Господи, Аня, ты немая?
Она вскочила и выбежала в коридор.
– Доктора! – закричала она диким голосом. – Доктора! Почему моя дочь не говорит?!
Началась суета. Прибежал молодой врач, за ним медсестры. Аню начали осматривать, заглядывать в рот, светить фонариком в глаза. Аня позволяла всё это делать, не сопротивляясь. Она только смотрела мимо них, в угол палаты, где висела тень. Тень была там. Она ждала.
Врач, пожилой мужчина с усталым лицом и седыми висками, вышел в коридор к Татьяне. Говорил он тихо, стараясь не привлекать внимание других пациентов.
– Понимаете, Татьяна… это сложный случай. Физически ее голосовой аппарат не поврежден. Связки целы, гортань в порядке, нервы работают. Но она не говорит. В психиатрии это называется мутизм. Психогенный мутизм. Часто возникает после сильного стресса, шока. Организм как бы… блокирует функцию речи, чтобы защитить психику от перегрузки.
– Это лечится? – спросила Татьяна, комкая в руках носовой платок.
Врач вздохнул.
– По-разному. Кому-то помогает психотерапия, медикаменты. Кто-то… не заговаривает уже никогда. Но есть еще один момент. Мы провели МРТ, хотели проверить мозг, исключить органику. На снимках увидели странное образование. Не опухоль, нет. Какое-то затемнение, в стволе головного мозга, в области, отвечающей за… ну, за многое. Мы не знаем, что это. Будем наблюдать.
Татьяна слушала и не слышала. В голове стучало только одно слово: «никогда». Ее дочь никогда не скажет ей «мама». Никогда не позовет на помощь. Никогда не спросит, что на ужин.
Она вернулась в палату. Аня лежала все так же, глядя в потолок. Татьяна села на стул рядом, взяла ее за руку.
– Ничего, доча, – сказала она, и голос ее дрогнул. – Ничего. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Я тебя вытащу, слышишь? Я тебя вытащу откуда угодно. Даже из этой тишины.
Аня повернула голову и посмотрела на мать. В ее взгляде была такая бездна боли, что Татьяна едва сдержала крик.
«Мама, – подумала Аня, глядя на мать. – Мама, я не одна. Во мне кто-то есть. Он слышит меня. Он не дает мне говорить. И он смотрит на тебя».
В углу палаты тень качнулась, как от ветра, которого не было.
Прошло три дня.
Аня медленно приходила в себя. Швы заживали, боли становились меньше, врачи разрешили садиться в кровати и даже вставать, чтобы дойти до туалета в сопровождении медсестры. Капельницу убрали, остались только таблетки – антибиотики, успокоительные, витамины. Глотать их было трудно, потому что каждый глоток напоминал, что глотать – это всё, на что теперь способно ее горло.
Она привыкла к тишине в голове. Это было странное привыкание. Словно всю жизнь носила тяжелый рюкзак с камнями, а теперь сняла его и не знала, куда девать возникшую легкость. Но легкость была обманчивой. Потому что пустота быстро заполнялась другим.
Зверем.
Он появлялся каждую ночь. Не сразу, а ближе к рассвету, когда сон становился самым глубоким, а граница между явью и сном – самой тонкой. Аня чувствовала, как он выходит из-под ребер, как расправляет невидимые лапы, как дышит ей в затылок. Он не делал ничего плохого. Он просто был рядом. Смотрел. Ждал.
Аня пробовала с ним разговаривать. Мысленно.
«Кто ты?»
Ответ приходил не словами, а образами. Она видела лес. Густой, темный, еловый, с валежником и мхом. Видела луну, пробивающуюся сквозь ветки. Видела свой бег – легкий, быстрый, почти полет. И страх. Постоянный, фоновый страх. Страх перед светом фар, перед запахом бензина, перед грохотом. И боль. Боль в разбитой морде, текущая кровь, хруст костей.
«Ты умер, – думала Аня. – Тебя сбили. Ты должен уйти. Уйти туда, откуда пришел».
«Я не могу, – отвечал зверь. – Во мне слишком много боли. Она не отпускает. Она привязала меня к этому миру. А ты открыла дверь. Теперь мы связаны».
«Я не хочу быть связана с тобой».
«Ты не выбирала. Как и я. Мы просто встретились в темноте».
Разговоры эти выматывали. После них Аня просыпалась разбитой, с тяжестью в груди и странным чувством голода. Не обычного голода, когда хочется есть. А какого-то другого, глубокого, нутряного. Ей хотелось чего-то, чего она никогда раньше не ела. Чего-то живого? Зеленого? Сочного?
На четвертый день принесли обед. Больничная еда – жидкий суп, пюре с котлетой, компот. Аня посмотрела на котлету, и ее едва не вывернуло. Запах мяса ударил в ноздри так сильно, что закружилась голова. Это был запах смерти. Запах крови, которую пролили. Запах боли, которая предшествовала этой котлете.
Она отодвинула тарелку. Медсестра, наблюдавшая за ней, удивилась.
– Ты чего не ешь? Есть надо, силы нужны.
Аня помотала головой, указала на котлету и скорчила гримасу отвращения.
– Мясо не хочешь? Ладно, ешь тогда пюре.
Пюре Аня съела. И компот выпила. Но голод не ушел. Он остался, глубокий и странный.
Ночью, когда больница затихла, а в коридоре погасили верхний свет, оставив только дежурные лампы, Аня проснулась от этого голода. Он жег изнутри, сводил желудок. Ей хотелось… травы. Свежей, молодой, сочной травы. Или хвои. Или коры. Она вспомнила, как в детстве грызла смолу с вишневых деревьев – тягучую, терпкую, пахнущую лесом.
Она села на кровати. В палате было темно, только свет из коридора падал полосой на пол. В углу, как всегда, стояла тень. Но сейчас тень была гуще, чернее. Кабарга вышла вперед, приблизилась к кровати.
«Ты хочешь есть, – сказала она. – Я тоже хочу. Мы хотим одного и того же».
«Я не хочу твоей еды», – подумала Аня.
«Хочешь. Просто ты еще не знаешь этого. Пойдем. Я покажу».
Аня встала. Ноги слушались плохо, но она дошла до окна. Окно в палате было старое, деревянное, с толстым стеклом. За ним была ночь. Октябрьская, холодная, звездная. Внизу росло несколько деревьев – городские тополя, уже почти голые, с редкими желтыми листьями. А под ними, прямо у стены больницы, Аня увидела траву. Она еще не пожухла, не умерла, стояла зелеными кустиками, пользуясь теплом, идущим от здания.
Аня прижалась лбом к холодному стеклу. Голод стал невыносимым. Она представила, как выходит на улицу, как рвет эту траву руками, как жует ее, чувствуя горьковатый сок, хруст клетчатки на зубах.
«Не здесь, – сказала тень за спиной. – Здесь плохо. Пахнет смертью и лекарствами. Нам нужно в лес. Там настоящая еда».
Аня зажмурилась, прогоняя наваждение. Когда открыла глаза, тени в углу не было. Но голод остался. И странная влажность на губах. Она провела языком – губы были в слюне. Ее организм готовился жевать траву.
Она отшатнулась от окна и заползла обратно в кровать, накрылась одеялом с головой. «Это не я, – думала она. – Это он. Он хочет есть траву. Он хочет жить. Он внутри меня».
Спать она не могла до самого утра.
Татьяна не уходила из больницы. Она брала отгулы на работе, работала она бухгалтером в маленькой фирме, начальница, женщина пожилая и сердобольная, отпустила без вопросов, приносила Ане передачи – фрукты, йогурты, домашние бульоны. Но Аня бульоны не ела. Вообще перестала есть что-либо, кроме растительного. Хлеб, печенье, яблоки, бананы. Если в еде попадалось мясо или даже запах мясного, Аню начинало тошнить.
Врачи разводили руками. Психиатр, которого пригласили на консультацию, говорил о психогенной анорексии, о возможном обострении шизофрении, о необходимости перевода в специализированную клинику. Татьяна слушала и кивала, а в голове билась одна мысль: «Не верю. Это не ее болезнь. Это что-то другое».
Она видела, как изменилась Аня. Не только внешне – шрамы, немота. Внутренне. В ее глазах появилось что-то звериное. Какая-то настороженность, постоянное прислушивание к чему-то невидимому. Она часто смотрела в углы, на пустые места, и Татьяна готова была поклясться, что дочь видит там кого-то.
– Аня, – спросила она однажды вечером, когда они остались вдвоем. – Ты видишь что-то? Там, в углу?
Аня долго смотрела на мать, потом медленно кивнула.
– Что? Что ты видишь, доча?
Аня указала пальцем сначала на угол, потом на себя, потом на рот. Татьяна не поняла. Аня повторила жест, потом взяла мать за руку, приложила ее к своей груди, к тому месту, где сердце. И замерла.
Татьяна почувствовала. Под ладонью, под тонкой больничной пижамой, билось сердце дочери. Но билось оно странно. Неровно, с перебоями, как будто внутри боролись два ритма. И вдруг – толчок. Сильный, резкий, как удар копытом. Татьяна отдернула руку, испуганно глядя на дочь.
– Аня, что это?
Аня развела руками и пожала плечами. Мол, я не знаю. Но в ее глазах плескался такой ужас, что Татьяне стало не по себе.
Она вышла в коридор, присела на тот самый стул и задумалась. Врачи не помогут. Психиатры запрут Аню в дурку, накачают лекарствами, превратят в овощ. А дочь не овощ. В ней что-то живет. Что-то чужое, сильное и, кажется, несчастное.
И тут она вспомнила.
Года три назад, когда Аню в очередной раз положили в санаторий, Татьяна познакомилась там с одной женщиной. У той был сын, мальчик лет десяти, тоже с проблемами. Не слышал, не разговаривал, но не как Аня – он вообще не реагировал на внешний мир, сидел в углу и раскачивался. Врачи говорили – ранний детский аутизм, тяжелая форма. А женщина эта, звали ее Нина, рассказывала, что возила сына в Хакасию, к шаману. Не к знахарке, не к бабке, а к настоящему шаману, в тайгу. И шаман тот что-то сделал. Мальчик начал говорить. Не сразу, через полгода, но начал. И раскачиваться перестал.
Татьяна тогда отнеслась к этому скептически. Но Нина дала телефон. Сказала: «Если совсем прижмет – позвони. Его Тулбэром зовут. Он дорого берет, но помогает. Только к нему ехать далеко, за Саяны, почти до монгольской границы. Он в глухой деревне живет, куда дороги только зимой нормальные».
Татьяна порылась в старой сумке, нашла записную книжку, куда годами записывала нужные телефоны. Номер был. Она смотрела на него, и сердце колотилось, как бешеное. «Шаман. Настоящий шаман. Если я это сделаю, если повезу дочь к шаману, меня саму упекут в психушку. Но если не повезу, Аня умрет здесь. Замолчит навсегда, сойдет с ума от этого зверя в груди».
Она приняла решение. Зашла в палату, села рядом с Аней.
– Доченька, – сказала она тихо. – Я знаю, ты не веришь ни в бога, ни в черта. Но есть один человек. Он далеко, в тайге. Говорят, он шаман. Я хочу отвезти тебя к нему.
Аня подняла на мать глаза. В них не было удивления. Было что-то похожее на надежду.
Татьяна взяла ее за руку.
– Ты как? Поедешь?
Аня кивнула. Медленно, но твердо.
– Тогда готовься. Завтра иду выписывать. На свой страх и риск.
Ночью Аня снова не спала. Она сидела на кровати, подобрав ноги, и смотрела в окно. Луна была полная, яркая, заливающая комнату мертвенным светом. Тень кабарги стояла рядом.
«Он хочет нас видеть, – сказал зверь. – Шаман. Он почувствовал меня. Он будет пытаться выгнать».
«Ты уйдешь?» – спросила Аня.
«Не знаю. Я не хочу уходить. Мне страшно. Там, куда я должен идти, еще темнее, чем здесь. И холодно. Там только боль. Я не хочу туда один».
Аня вдруг почувствовала к этому зверю что-то, чего не ожидала. Жалость. Он был таким же потерянным, как она сама. Таким же испуганным. Таким же запертым в клетке, только клеткой было ее тело.
«Я не хочу, чтобы ты уходил в боль, – подумала она. – Но я не хочу, чтобы ты оставался во мне».
«Понимаю, – ответил зверь. – Если шаман сильный, он сможет отпустить меня по-хорошему. Если нет… Он попытается разорвать нас. Тогда мы оба умрем. Или сойдем с ума».
«Ты боишься смерти?»
«Я боюсь одиночества. Я всю жизнь был один. В лесу, среди других зверей – все равно один. Я носил в себе чужую боль, но своей у меня не было. Теперь есть. И я не хочу с ней расставаться. Она моя».
Аня поняла. Это была самая странная исповедь, которую она когда-либо слышала. Дух, влюбленный в собственную боль.
Она протянула руку к тени. Та не шевельнулась. Но Аня почувствовала, как холод коснулся ее пальцев, пробежал по ладони, поднялся к запястью. Не больно. Почти нежно.
«Спасибо, что не гонишь», – сказал зверь.
И растаял в лунном свете.
Выписка прошла быстро. Врачи, узнав, что Татьяна забирает дочь под свою ответственность, только вздохнули с облегчением – меньше отчетов, меньше проблем. Выдали кучу бумаг, направление к психиатру по месту жительства, рецепты на успокоительное. Татьяна сложила все в пакет и повела Аню к выходу.
Аня шла медленно, придерживаясь за стены. Три недели в постели сделали свое – мышцы ослабли, ноги дрожали. Лицо ее было закрыто марлевой повязкой, из-под которой виднелись только глаза – огромные, темные, настороженные. В вестибюле на них оглядывались, но никто ничего не говорил.
На улице был октябрь. Холодный, ветреный, с низким серым небом, обещающим снег. Аня вдохнула воздух полной грудью и едва не закашлялась. Он был другой. Не больничный, стерильный, пропитанный хлоркой. Живой. Пахло прелыми листьями, выхлопными газами и еще чем-то далеким, лесным, что ветер принес с окраин.
Татьяна поймала такси. Дома, в своей квартире, Аня не была почти месяц. Когда они вошли, она остановилась в прихожей и огляделась. Все было знакомым до мелочей: старый ковер на стене, вешалка с маминым пальто, запах маминых духов и кофе. Но все было чужим. Как будто она смотрела на декорации к фильму, в котором не играла.
Татьяна суетилась, готовила чай, доставала из холодильника фрукты, которые Аня теперь ела. Аня села на диван и закрыла глаза.
«Здесь пахнет тобой, – раздался внутри голос зверя. – Твоим детством. Твоей болью. В этой комнате ты плакала, когда никто не видел».
«Не надо, – попросила Аня. – Не трогай прошлое».
«Я не трогаю. Я чувствую. Это мой дар – чувствовать чужую боль. Здесь много боли. Твоей матери. Твоей. Даже тех, кто жил здесь до вас. Стены помнят».
Аня открыла глаза. Ей стало не по себе. Она встала и прошла в свою комнату. Комната была такой, какой она ее оставила: книги на полках, плакаты с группами, которые она уже не слушала, кровать, застеленная старым пледом. На столе лежал ее дневник. Она подошла, открыла его. Последняя запись была сделана за неделю до того вечера.
«Сегодня слышала мужика в автобусе. Он думал, что хочет убить свою жену. Просто так, за то, что она плохо приготовила ужин. Он никогда этого не сделает. Но мысль была. Я слышала. Мне страшно. Я не хочу так жить. Лучше умереть».
Аня захлопнула дневник. Бумага зашуршала под пальцами, и этот звук показался ей оглушительно громким.
«Ты была очень одна», – сказал зверь.
«Да».
«Я тоже. Мы похожи».
Аня не ответила. Она вышла из комнаты и вернулась на кухню, где мать наливала чай.
– Аня, – сказала Татьяна, ставя чашку перед дочерью. – Я договорилась с Ниной, той женщиной из санатория. Она дала точный адрес. Это далеко, почти тысяча километров. Но есть поезд до Абакана, а оттуда на машине, там, говорят, можно заказать. Дорого, конечно, но я взяла все сбережения. Если надо – квартиру продадим.
Аня взяла мать за руку. Сжала. В ее глазах стояла благодарность.
– Ты не бойся, доча. Я с тобой. Я ни за что тебя не брошу. Мы вытащим этого… этого зверя. Или договоримся с ним. Я не знаю как, но мы справимся.
Они сидели на кухне, пили чай, и за окном темнело. А Аня чувствовала, как внутри нее бьется второе сердце, дышат вторые легкие, смотрят вторые глаза. И это существо, этот зверь, тоже смотрело на мать, тоже слушало ее слова, и, кажется, впервые за свою посмертную жизнь, тоже чувствовало что-то похожее на надежду.
Поезд отправлялся вечером. Татьяна взяла билеты в плацкарт – денег было в обрез, а на купе не хватало. Аня не возражала. Ей было все равно, где ехать, лишь бы двигаться, лишь бы приближаться к цели, которую она сама до конца не понимала.
Вокзал встретил их шумом, толчеей, запахом чебуреков и сигаретного дыма. Аня шла, прижимаясь к матери, как маленькая, и ловила на себе взгляды. Люди смотрели на ее забинтованное лицо, отводили глаза, потом снова смотрели. Она привыкла к таким взглядам. Всю жизнь на нее смотрели как на больную.
В поезде было тесно. Их места оказались на боковушках, напротив друг друга. Соседи уже были: молодая пара с ребенком, который беспрерывно плакал, и старушка с котом в корзине, едущая к дочери. Аня забилась в угол, поджала ноги под себя и уставилась в окно.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни города, потом частный сектор, потом поля, потом лес. Аня смотрела, как темнота сгущается, как звезды высыпают на небо, как луна, все еще почти полная, висит над горизонтом.
«Лес, – прошептал зверь внутри. – Я чувствую лес. Он близко. Он зовет».
«Мы едем в лес», – ответила Аня.
«Я знаю. Там мой дом. Я боюсь».
«Чего?»
«Что, когда я увижу его, мне захочется остаться. И я не смогу уйти из тебя. Разорву тебя пополам. Я сильный. А ты слабая».
«Я не слабая, – подумала Аня с неожиданной злостью. – Я прожила с вами, голосами, всю жизнь. Я выжила. Я не сдохла в том зеркале. Я здесь. С тобой. Я сильнее, чем ты думаешь».
Зверь замолчал. Потом, спустя долгую минуту, ответил:
«Может быть. Может быть, ты права».
Ночью, когда соседи уснули и в вагоне погасили свет, оставив только синие ночники, Аня вышла в тамбур. Ей хотелось подышать воздухом, в котором меньше людей. Тамбур был холодный, грязный, пахло табаком и мазутом. Она прижалась лбом к холодному стеклу двери и смотрела на проносящиеся мимо черные силуэты деревьев.
– Не спится?
Голос раздался сзади, и Аня вздрогнула. Она обернулась. В тамбуре, прислонившись к стене, стоял парень. Лет двадцати пяти, высокий, худой, в черной куртке и с рюкзаком за плечами. Он курил, и огонек сигареты освещал его лицо – острое, скуластое, с темными глазами, в которых плясали блики.
Аня молчала. Она не могла ответить.
Парень, кажется, не ждал ответа. Он докурил, бросил окурок в урну и подошел ближе. Посмотрел на ее забинтованное лицо, на ее глаза, полные страха и настороженности, и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была странная – не злая, но какая-то понимающая. Словно он знал о ней больше, чем мог знать.
– Ты к Тулбэру едешь, да? – спросил он тихо.
Аня замерла. Сердце пропустило удар. Откуда он знает?
Она не кивнула, но, видимо, все было написано у нее на лице, даже под бинтами.
– Я так и подумал, – сказал парень. – Меня Айдын зовут. Я тоже к нему. Только я не лечиться. Я у него живу. Учусь. Возвращаюсь из города, продукты купил. Увидел тебя на вокзале, когда вы садились, и понял. Ты не такая, как все. В тебе кто-то есть.
Аня попятилась. Этот парень был опасен. Он видел то, что никто не должен был видеть.
– Не бойся, – сказал Айдын, поднимая руки в примирительном жесте. – Я не причиню вреда. Я просто хочу сказать: готовься. Тулбэр – он суровый. Он будет гнуть свою линию. Если ты позволишь зверю себя сломать, он тебя выгонит вместе с ним. Если будешь бороться – может, и останешься человеком.
– Я немая, – попыталась сказать Аня губами, но звука не было.
Айдын, кажется, понял.
– Ты не просто немая. Ты запечатанная. Это зверь забрал твой голос, чтобы ты не могла позвать на помощь. Чтобы он был главным. Но ты не сдавайся. Поняла?
Аня кивнула. В глазах стояли слезы. Впервые за долгое время кто-то говорил с ней не как с больной, а как с человеком, который может бороться.
Айдын протянул руку и осторожно, едва касаясь, коснулся ее плеча.
– Держись, – сказал он. – В тайге свои законы. Но там и воздух другой. Может, легче дышать станет.
Он развернулся и ушел в вагон, оставив Аню одну в тамбуре, под стук колес и завывание ветра.
Она смотрела ему вслед, и внутри нее зверь вдруг зашевелился, забеспокоился.
«Он пахнет огнем, – сказал зверь. – И дымом. Он прошел обряды. Он сильный. С ним надо быть осторожной».
«Он мне поможет», – подумала Аня.
«Он поможет шаману выгнать меня. Ты этого хочешь?»
Аня не ответила. Она сама не знала, чего хочет.
Поезд мчался в ночь, унося ее все дальше от привычного мира, в тайгу, в сердце тьмы, где ее ждала встреча с тем, кто мог либо спасти, либо уничтожить.
Остаток ночи Аня провела без сна. Она сидела на своей полке, глядя, как за окном проплывают редкие огоньки станций, и слушала дыхание спящих людей. Зверь внутри тоже не спал. Он притих, затаился, но Аня чувствовала его присутствие, как чувствуют затылком взгляд.
«Что ты видишь, когда смотришь на меня?» – спросила она мысленно.
«Я вижу девушку, – ответил зверь. – Израненную, испуганную, но живую. В тебе много света. Даже больше, чем боли. Ты не замечала?»
«Света? Во мне? Я всегда думала, что я – сплошная тьма».
«Тьма – это я. И те голоса, что ты слышала. Они были эхом чужой тьмы. Но твоя собственная – она светлая. Поэтому я и пришел к тебе. Свет притягивает тьму, как луна притягивает воду. Мы нужны друг другу, чтобы быть в равновесии».
Аня задумалась. Никогда она не думала о себе в таких категориях.
«Если шаман выгонит тебя, равновесие нарушится?»
«Да. Ты можешь стать слишком светлой. Или слишком темной, если часть меня останется. Никто не знает. Ритуал – это всегда риск. Но если не сделать ничего, мы срастемся навсегда. И ты перестанешь быть человеком. Станешь мной. А я стану тобой. И никто уже не разберет, где зверь, а где девушка».
«Этого нельзя допустить».
«Нельзя, – согласился зверь. – Поэтому мы едем к шаману. И будем надеяться, что он знает, что делает».
За окном начало светлеть. Серый, холодный рассвет поднимался над тайгой, окрашивая верхушки сосен в розовый цвет. Аня смотрела на эту красоту, и на душе у нее становилось спокойнее. Лес был огромен. Лес был вечен. Лес принимал всех – и людей, и зверей, и духов.
«Мы почти приехали», – сказал зверь.
Аня кивнула сама себе.
Поезд замедлял ход, приближаясь к станции, за которой начиналась неизвестность. И где-то там, в глубине тайги, ее ждал человек, который должен был разорвать связь между девочкой и зверем.
Или сделать ее неразрывной навсегда.
Глава 3. Тот, кто видит сквозь
Поезд остановился так резко, что Аня, задремавшая под мерный стук колес, чуть не слетела с полки. За окном было серое утро, густо замешанное на тумане. Перрон, который она увидела, больше походил на бетонную плиту, брошенную посреди тайги по ошибке. Ни здания вокзала, ни киосков, ни людей. Только ржавый фонарный столб, покосившаяся табличка с названием станции – «Туран» – и стена леса, подступившая вплотную, как живая изгородь.
– Приехали, – сказала Татьяна, вставая и начиная суетливо собирать вещи. – Аня, вставай, доча. Дальше на машине.
Аня спустилась с полки. Тело ломило после бессонной ночи, голова кружилась. Зверь внутри молчал, но она чувствовала его напряжение. Он принюхивался, прислушивался, вбирал в себя запахи тайги, долетавшие даже через закрытое окно.
Поезд вздохнул паровозным гудком и тронулся дальше, оставив их на этом пустом перроне вдвоем с матерью и огромным количеством чемоданов, которые Татьяна, по своей привычке, набрала с запасом на месяц вперед.
– Сейчас, сейчас, – бормотала Татьяна, оглядываясь. – Нина сказала, что тут будет машина, встречают. Наверное, договорилась.
Аня стояла, вцепившись в ручку чемодана, и смотрела на лес. Он был совсем рядом, метрах в пятидесяти, и от него веяло такой древней, равнодушной силой, что становилось не по себе. Ели и сосны уходили в небо, закрывая его своими лапами. Туман стелился между стволами, делая лес похожим на декорацию к страшной сказке.
«Это оно, – раздался внутри голос зверя. – Место, где люди и духи говорят на одном языке. Я чувствую их. Много духов. Старых, сильных. Они смотрят на нас».
Аня поежилась. Ей показалось, что из-за деревьев действительно кто-то смотрит. Много кто. И взгляды эти были недобрыми.
– Аня, смотри! – воскликнула Татьяна.
От леса отделился и покатил по разбитой грунтовке к перрону старенький УАЗик, зеленый, облепленный грязью, с заляпанными окнами. Он подъехал, чихая и кашляя мотором, и остановился прямо у перрона. Из кабины вылез мужчина.
Аня узнала его сразу. Это был тот парень из поезда, Айдын. Он переоделся в другую куртку, более теплую, и теперь был похож на настоящего таежного жителя – подтянутый, собранный, с острым взглядом, который сразу же нашел Аню.
– Здравствуйте, – сказал он, подходя к Татьяне. – Я от Тулбэра. Он просил встретить. Садитесь, дорога дальняя.
Татьяна засуетилась, благодаря, загружая чемоданы в багажник, который больше походил на отсек для перевозки чего-то живого. Аня стояла и смотрела на Айдына. Тот подошел к ней.
– Ну как ты? – спросил он тихо. – Не боишься?
Аня помотала головой. Врать было бесполезно – боялась. Но признаваться в этом не хотелось.
– Молодец, – сказал Айдын. – Страх – это нормально. Страх значит, что ты живая. Мертвые не боятся.
Он открыл дверцу УАЗа, помог Ане забраться внутрь. Салон пах бензином, собачьей шерстью и еще чем-то горьким, травяным. На заднем сиденье уже сидел кто-то. Аня вздрогнула, но это оказался всего лишь спальный мешок и пара рюкзаков.
Татьяна устроилась рядом, Айдын сел за руль. Мотор взревел, машина дернулась и покатила по дороге, уходящей прямо в лес, в туман, в неизвестность.
УАЗ трясло так, что Ане казалось, ее внутренности сейчас перемешаются в однородную массу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, представляла собой две колеи, прорезанные в глине тяжелыми лесовозами, с торчащими корнями деревьев и глубокими лужами, в которых машина вязла по самые оси.
Айдын вел уверенно, без суеты, объезжая ямы по краям, иногда выскакивая на обочину, где колеса вязли в мху, но мотор, надрываясь, вытаскивал их дальше.
За окнами плыл лес. Бесконечный, однообразный, величественный. Ели, сосны, редкие березы с облетевшей листвой, серый мох, свисающий с ветвей, как борода стариков. Иногда мелькали звериные тропы, уходящие в чащу, иногда – остатки костровищ, черные круги на земле, рядом с которыми стояли деревянные идолы, грубо вытесанные топором, с глазницами-угольками.
Аня смотрела на этих идолов, и каждый раз, когда они проплывали мимо, ей казалось, что они провожают ее взглядом. И взгляды эти были тяжелыми, как камни.
– Это что? – спросила Татьяна, показывая на одного из идолов.
– Духи, – коротко ответил Айдын. – Хранители дороги. Их здесь много. Каждый перевал, каждый ручей, каждая гора – у всего есть хозяин. Им оставляют угощение, просят разрешения пройти.
– А мы попросили? – насторожилась Татьяна.
– Я попросил, – усмехнулся Айдын. – Еще когда выезжал. Вы не беспокойтесь, духи здешние меня знают. Я с детства тут живу.
– А ты сам откуда? – спросила Татьяна, пытаясь завязать разговор, чтобы отвлечься от тряски.
– Я из детдома, – ответил Айдын спокойно. – В Абакане рос. А потом Тулбэр меня забрал. Сказал, что у меня дар, что я должен учиться. Я и учусь. Уже десять лет.
– Десять лет? – удивилась Татьяна. – А сколько ж тебе сейчас?
– Двадцать пять. Меня в пятнадцать привезли. Дар, говорит Тулбэр, просыпается в этом возрасте, если ему помочь. У меня проснулся.
Аня слушала этот разговор, но мысли ее были далеко. Она смотрела на лес, и лес смотрел на нее. Она чувствовала, что здесь, в этой тайге, все по-другому. Дома, в городе, голоса были чужими, враждебными, они мучили ее. Здесь голосов не было. Здесь было что-то другое – присутствие. Огромное, древнее, спокойное. Оно не давило, оно просто было. Как стена. Как небо.
«Здесь хорошо, – прошептал зверь внутри. – Здесь можно дышать. Здесь меня не гонят».
«Ты рад?» – спросила Аня.
«Я боюсь. Но рад. Это мой мир. Я почти забыл его, пока сидел в тебе. А теперь вспомнил».
Дорога пошла в гору. УАЗ завыл, полез на перевал. За окнами мелькнул просвет, и вдруг лес расступился, открыв невероятную картину. Внизу, в огромной котловине, окруженной горами, лежало озеро. Оно было темным, почти черным, и гладким, как стекло. Горы вокруг него, покрытые лесом, отражались в воде, создавая иллюзию двойного мира. Небо над озером было чистым, и солнце, пробившееся сквозь тучи, золотило верхушки скал.
– Красота-то какая, – выдохнула Татьяна.
– Озеро мертвых, – сказал Айдын. – Так его местные называют. Не потому что мертвые там плавают, а потому что вода в нем не замерзает зимой. Говорят, там вход в Нижний мир. Тулбэр недалеко от него живет.
Аня смотрела на озеро, и в груди у нее что-то переворачивалось. Вход в Нижний мир. Туда, откуда пришел зверь. Туда, куда он должен вернуться. Или не должен?
Машина начала спуск, озеро скрылось за деревьями, и снова потянулся лес, но теперь он был другим – более редким, более светлым. И вскоре среди деревьев показались постройки.
Поселок, в который они въехали, больше походил на стойбище, чем на деревню. Несколько деревянных домов, рубленых из толстых бревен, стояли вокруг поляны. Крыши были крыты чем-то вроде дерна, из которого торчала пожухлая трава. Рядом с домами возвышались конусообразные чумы, крытые шкурами, и высокие шесты с лентами, которые трепетали на ветру. Между постройками ходили собаки – лайки, пушистые, с острыми мордами, – и курился дым из труб, пахнущий можжевельником и смолой.
УАЗ остановился у самого большого дома. Айдын заглушил мотор и вышел.
– Приехали, – сказал он. – Вы пока сидите, я схожу, скажу.
Он скрылся в доме. Аня смотрела на это место, и ей было и страшно, и странно спокойно. Здесь не было суеты города, не было гудков машин, не было голосов. Только ветер, шум леса да лай собак.
Из дома вышел человек. Он был стар, но не дряхл. Высокий, сухой, как жердь, с длинными седыми волосами, заплетенными в тонкую косичку, и узкими глазами, в которых горел такой яркий, такой живой огонь, что становилось жутко. Одет он был в длинную рубаху из грубой ткани, поверх которой была накинута безрукавка из меха, и сапоги из оленьей кожи, расшитые бисером.
На груди у него висела странная подвеска – фигурка кабарги, вырезанная из кости, с глазами из темного камня.
Он подошел к машине, открыл дверцу и посмотрел на Аню. Смотрел долго, не мигая. Ане показалось, что этот взгляд проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, прямо туда, где таился зверь.
Зверь внутри зашевелился, забеспокоился, заскулил.
– Выходи, – сказал старик. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но странно молодой для его возраста. – Я Тулбэр. Ты знала, к кому едешь.
Аня вышла. Ноги подкашивались. Она стояла перед шаманом, и ей казалось, что она голая, что он видит все ее тайны, все страхи, всю боль.
Тулбэр перевел взгляд на Татьяну.
– Мать? – спросил он.
– Да, я мать, – залепетала Татьяна, выбираясь из машины. – Спасибо вам огромное, что согласились… Мы заплатим, сколько скажете, у меня есть сбережения, я еще…
– Помолчи, – оборвал ее Тулбэр, но не зло, а устало. – Не о деньгах речь. О душе речь. Иди в дом, отдыхай. Айдын покажет. А мы с девушкой поговорим.
Татьяна замялась.
– Но она немая… Она не может говорить.
– Она может говорить, – усмехнулся Тулбэр. – Только не ртом. А нам этого достаточно.
Он взял Аню за руку. Ладонь у него была горячая, сухая, с мозолями, как у человека, который много работает руками. И повел ее не в дом, а мимо домов, по тропинке, уходящей в лес.
Аня оглянулась на мать. Татьяна стояла, прижав руки к груди, и смотрела им вслед с таким выражением, будто провожала дочь на казнь.
– Не бойся, – сказал Тулбэр, не оборачиваясь. – Я не кусаюсь. И убивать тебя не буду. Ты и так наполовину мертвая.
Тропинка привела их к небольшому озерцу, скрытому от посторонних глаз. Оно было круглым, как чаша, и вода в нем казалась черной из-за торфяного дна. Вокруг росли старые лиственницы, их корни, похожие на щупальца спрутов, сползали прямо в воду.
Тулбэр остановился на берегу, отпустил Анину руку и сел на большой плоский камень, покрытый мхом. Жестом пригласил Аню сесть напротив, на траву.
Аня села, поджав под себя ноги. Тулбэр смотрел на нее, и она смотрела на него. Так прошло несколько минут. Тишина стояла такая, что было слышно, как падают иголки с лиственниц.
– Ты знаешь, кто вошел в тебя? – спросил наконец Тулбэр.
Аня кивнула.
– Скажи.
Аня показала рукой, изображая рога, потом клыки, потом провела пальцем по горлу – убита.
– Кабарга, – понял Тулбэр. – Темная. Хара. Много боли впитала, много слез. Машина сбила, да?
Аня кивнула.
– В тот же вечер, когда ты лицо разодрала? – прищурился шаман.
Аня замерла. Откуда он знает?
– Я много чего знаю, – усмехнулся Тулбэр. – Не потому что я всевидящий, а потому что ты вся в крови была, когда к Айдыну в поезд села. И не своей кровью. На тебе кровь кабарги. Духовная кровь. Я ее за версту чую.
Он помолчал, потом продолжил:
– Ты не просто так это сделала. Ты не сумасшедшая, хотя врачи так думают. Ты слышала голоса. Мертвые голоса. Эхо чужой боли. Это дар. Страшный дар, но дар. Кабарга тоже слышит такие голоса. Только она их в себя вбирает, чтобы мир не захлебнулся горем. Она – губка для чужой боли. Когда она умирает, боль выплескивается наружу. Ищет, к кому прилепиться. К тому, кто тоже слышит. К тебе.
Аня слушала, боясь дышать. Он говорил то, что она сама чувствовала, но не могла оформить в слова.
– Сейчас этот зверь в тебе, – продолжал Тулбэр. – Он не хочет зла. Он хочет покоя. Но он не уйдет просто так. Он слишком долго носил чужую боль, она стала его частью. Если я просто выгоню его силой, он умрет по-настоящему. Не физически – он уже мертв, – а духовно. Растворится в Нижнем мире, станет ничем. Но вся его боль останется в тебе. Ты сойдешь с ума. Или умрешь.
Аня замотала головой. Нет, она не хотела этого.
– Есть другой путь, – сказал Тулбэр. – Мы можем договориться с ним. Объяснить, что ему пора уходить. Что ты не сможешь носить его вечно. Что он должен отпустить боль. Сам. Добровольно.
Аня указала на себя, потом на сердце, потом развела руками – как?
– Через тебя, – ответил Тулбэр. – Ты станешь проводником. Я буду говорить с ним, а ты – переводить. Не словами, конечно. Вы уже связаны. Ты чувствуешь его, он – тебя. Я помогу вам услышать друг друга по-настоящему.
Он встал, подошел к озеру, зачерпнул пригоршню черной воды и выплеснул ее в воздух. Вода, падая, засверкала в лучах солнца, и на миг Ане показалось, что в этих каплях отражаются лица. Много лиц. Странные, древние, с глазами без зрачков.
– Сегодня полнолуние, – сказал Тулбэр. – Сегодня границы тонкие. Сегодня мы попробуем. Ты готова?
Аня не была готова. Но она кивнула.
До заката оставалось несколько часов. Аню отвели в маленький домик на краю стойбища, где уже обустроилась Татьяна. Мать суетилась, раскладывала вещи, пыталась накормить Аню ужином, но та ничего не ела. Сидела у окна и смотрела, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая небо в багровые тона.
– Анечка, может, поешь хоть немного? – просила Татьяна. – Ты совсем исхудала.
Аня мотнула головой. Она не могла есть. Желудок сжимался от страха.
В дверь постучали. Вошел Айдын, неся в руках какой-то сверток.
– Тулбэр просил передать, – сказал он, кладя сверток на кровать. – Это одежда для обряда. Надень, когда стемнеет.
Он посмотрел на Аню, и в его взгляде было что-то теплое, ободряющее.
– Не бойся, – сказал он тихо. – Тулбэр сильный. Он не даст тебе пропасть. И я рядом буду.
Аня кивнула, благодаря.
– Можно, я тут посижу немного? – спросил Айдын. – С вами? До темноты еще есть время.
Татьяна засуетилась, предлагая чай, но Айдын отказался. Он сел на табурет у двери и замолчал, глядя в пол. Аня смотрела на него и чувствовала странное успокоение. Рядом с ним было не так страшно.
– Расскажи о Тулбэре, – попросила Татьяна. – Как он стал шаманом?
Айдын поднял голову.
– Это долгая история, – сказал он. – Но я расскажу, если хотите. Чтобы время прошло.
И он начал рассказ.
– Тулбэр не всегда был шаманом. Он был обычным охотником, жил в тайге, промышлял пушнину. У него была семья – жена, двое детей. Жили они в маленькой деревне, недалеко отсюда, только дальше в горы. Всё было хорошо, пока не случилась беда.
Однажды зимой жена Тулбэра пошла к соседям через лес и не вернулась. Пурга началась внезапно, она сбилась с пути, замерзла. Ее нашли только весной, когда снег сошел. Тулбэр сам нашел ее тело. Говорят, он тогда чуть с ума не сошел. Три дня сидел над ней, не ел, не пил, не спал. А на четвертый день ушел в тайгу и пропал на месяц.
– Искали его? – спросила Татьяна.
– Искали. Не нашли. Думали, тоже погиб. А он вернулся. Другой. Похудевший, почерневший, с глазами, как у волка. И сказал, что видел Нижний мир. Что ходил туда, к жене. Что она ему велела жить и помогать другим не сходить с ума от горя. Что у него теперь дар – видеть духов и говорить с ними.
Сначала люди не верили. Думали, спятил. А потом начали замечать. Он мог найти пропавшую скотину, просто закрыв глаза. Мог предсказать погоду. Мог вылечить болезнь, от которой врачи отказывались. К нему потянулись. Сначала из своей деревни, потом из соседних, потом из города стали приезжать. А он всех принимал, никому не отказывал. Только жить в деревне не мог. Говорил, духи мешают, слишком много людей. Перебрался сюда, на озеро. И здесь уже тридцать лет живет.
– А ты как у него оказался? – спросила Татьяна.
Айдын усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
– А я из детдома сбежал. Мне пятнадцать было, достали все – воспитатели, учителя, пацаны. Сбежал в тайгу. Думал, сгину. А набрел на это стойбище. Тулбэр меня нашел в лесу, полумертвого, выходил. А потом сказал: «У тебя дар. Будешь учиться». Я сначала не верил. А потом увидел. Первый раз увидел духа – у озера. Черный, высокий, без лица. Стоял и смотрел. Я чуть не умер от страха. А Тулбэр сказал: «Не бойся. Это твой предок. Он пришел тебя защищать». И с тех пор я здесь.
Он замолчал. За окном начало темнеть. Аня слушала и думала о том, что у каждого здесь своя боль, своя история, свой зверь внутри. Только у кого-то зверь добрый, а у кого-то – темный, как у нее.
За окном раздался звук бубна. Глухой, ритмичный, он вплетался в шум ветра и заставлял сердце биться быстрее.
– Пора, – сказал Айдын, вставая. – Одевайся. Я подожду снаружи.
Он вышел. Аня развернула сверток. Внутри была длинная рубаха из мягкой замши, расшитая узорами из бисера и конского волоса, и теплые меховые сапожки. Она надела все это, чувствуя, как чужая одежда становится своей. Татьяна молчала, только смотрела на дочь со слезами на глазах.
– Я с тобой, доча, – прошептала она. – Я здесь, рядом.
Аня обняла мать и вышла в ночь.
Ночь была полная луны. Она висела над озером огромным белым глазом, заливая все вокруг мертвенным светом. Деревья отбрасывали длинные черные тени, в которых, казалось, кто-то шевелится. Воздух был холодным и чистым, как родниковая вода, и пахло дымом, можжевельником и еще чем-то горьковатым, что щипало ноздри.
В центре поляны, перед большим костром, стоял Тулбэр. Он был одет в ритуальный костюм – длинный плащ из кожи, увешанный металлическими подвесками, которые звенели при каждом движении. На голове его была шапка с перьями, а в руках – большой бубен, обтянутый кожей, с нарисованной на ней кабаргой.
Вокруг костра сидели люди. Аня увидела нескольких стариков, женщину с ребенком, двух мужчин с суровыми лицами. Все они смотрели на Тулбэра с благоговением. Айдын стоял чуть поодаль, держа в руках дымящуюся чашу.
Тулбэр подозвал Аню жестом. Она подошла, чувствуя, как дрожат ноги. Шаман взял ее за руку и подвел к самому огню.
– Смотри в огонь, – сказал он. – Не отводи взгляд. Что бы ни случилось, смотри. И слушай. Не ушами – нутром.
Он что-то бросил в костер. Пламя вспыхнуло ярче, взметнулось вверх, и дым повалил густой, пахучий. Аня закашлялась, но Тулбэр удержал ее.
– Дыши, – велел он. – Это чистое. Это духи.
Она дышала. Голова закружилась, но не противно, а приятно, как после бокала вина. Мир поплыл, потерял четкость. Огонь распался на тысячи искр, каждая из которых жила своей жизнью.
Тулбэр запел. Это было не пение в обычном смысле. Это был горловой звук, низкий, вибрирующий, проникающий в самую глубину. Он переливался, то поднимаясь, то опускаясь, и в нем слышался вой ветра, и шум дождя, и топот копыт, и крики птиц.
Бубен забился в его руках. Ритм был ровный, как биение сердца, и Аня вдруг поняла, что ее сердце бьется в такт с этим ритмом. Что она не может дышать иначе, чем дышит Тулбэр. Что она растворяется в этом звуке, в этом огне, в этой ночи.
И тогда она почувствовала, как зверь внутри нее поднимается. Он выходил из укрытия, расправлял лапы, тянулся к свету, к звуку, к шаману. И в то же время боялся, сжимался, пытался спрятаться обратно.
– Выходи, – услышала Аня голос Тулбэра. Голос шел отовсюду – из огня, из ветра, из ее собственной груди. – Выходи, Хара. Я не враг. Я хочу говорить.
Зверь замер. Аня чувствовала его колебание. Потом он шагнул вперед, и Аня перестала быть собой.
Мир изменился. Аня видела все, но видела иначе. Цвета стали ярче, звуки – громче. Она чувствовала запах каждого человека вокруг, запах их страха, надежды, боли. И себя она чувствовала иначе. Она была большой. И маленькой одновременно. Она была девушкой с разорванным лицом и она была зверем с разбитой мордой.
– Ты слышишь меня? – спросил Тулбэр. Он стоял напротив, но теперь его глаза были не человеческими. В них горел тот же огонь, что и в костре.
«Слышу», – ответила Аня, но ответила не своим голосом. Голос был низким, вибрирующим, как гул земли.
– Ты знаешь, кто ты?
«Я боль. Я память. Я эхо».
– Ты знаешь, где ты?
«В ней. В той, кто открылась. В той, кто позвала».
– Она не звала тебя. Она кричала от боли. Ты пришел на крик.
«Она кричала. И я пришел. Так всегда было. Так будет».
– Это неправильно. Она живой человек. Ты мертвый дух. Вы не должны быть вместе.
«Я не хочу уходить. Здесь тепло. Здесь светло. Я устал носить боль один. Пусть она поможет».
– Она не выдержит. Она слабая.
«Она сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Она всю жизнь носила чужую боль. Она почти такая же, как я».
Тулбэр замолчал. Аня чувствовала, как он думает, как взвешивает слова, как ищет правильный путь.
– Что тебе нужно, чтобы уйти? – спросил он наконец.
«Чтобы боль отпустила. Чтобы та, чью боль я ношу, простила меня. И себя».
– Чья боль?
«Всех. Я не помню имен. Я помню только крики. Их много. Они во мне. Они не дают мне покоя».
Тулбэр поднял руки к небу, заговорил на незнакомом языке. Слова были гортанными, резкими, они врезались в ночную тишину, как ножи. Вокруг костра поднялся ветер, хотя деревья стояли неподвижно. Пламя заметалось, завыло.
– Я открываю врата! – крикнул Тулбэр. – Я зову тех, чья боль в тебе! Придите! Заберите свое! Освободите этого зверя!
И они пришли.
Аня увидела их. Тени. Сотни теней, поднимающихся из-под земли, из-за деревьев, из черной воды озера. Они были разными – старые и молодые, мужчины и женщины, дети. У кого-то не было рук, у кого-то не было лиц. Они плыли по воздуху, окружая поляну, окружая костер, окружая ее.
Зверь внутри забился, закричал. Это был настоящий крик, высокий, тонкий, как свист, разрезающий уши. Аня упала на колени, схватилась за голову. Боль пронзила все тело, как будто ее разрывали на части.
Тени приближались. Они тянули руки к Ане, к зверю внутри нее. Они хотели забрать свое.
– Нет! – закричала Аня. Впервые за много дней из ее горла вырвался звук. Не слова, а именно крик, животный, полный ужаса.
И в этот миг случилось что-то странное. Зверь перестал бороться. Он вдруг понял, что тени не враги. Они – те, кого он носил в себе всю свою посмертную жизнь. Они пришли не убивать, а забирать свою боль обратно. Освобождать его.
«Простите, – прошептал зверь. – Простите, что не смог помочь. Простите, что носил вас так долго. Я устал. Заберите. Заберите всё».
Тени остановились. Они смотрели на зверя, на Аню, на Тулбэра. Потом одна из теней, самая старая, с лицом древней старухи, протянула руку и коснулась груди Ани.
Холод. Невыносимый холод. Аня задохнулась, чувствуя, как из нее что-то выходит. Что-то темное, тягучее, горячее. Боль. Чужая боль. Она вытекала, как гной из раны, и тени впитывали ее, забирали, уносили с собой.
Это длилось вечность. Или мгновение.
А потом все кончилось. Тени растаяли в воздухе, растворились в лунном свете. Ветер стих. Огонь успокоился. И Аня осталась одна на коленях перед костром, с чувством невероятной пустоты внутри.
Зверя не было.
Он ушел.
Тулбэр подошел к Ане, помог ей встать. Она дрожала, как осиновый лист, губы посинели, но в глазах был свет. Чистый, ясный, не замутненный чужими голосами.
– Ушел? – спросила она шепотом.
И замерла. Она сказала это вслух. Голос вернулся. Хриплый, слабый, но вернулся.
– Ушел, – кивнул Тулбэр. – Забрал свою боль. И чужую тоже забрал. Ты теперь чистая.
Аня заплакала. Слезы текли по щекам, попадали на швы, щипали, но ей было все равно. Она плакала от облегчения, от счастья, от горя, от всего сразу.
– Но голоса… – прошептала она. – Мои голоса? Они вернутся?
– Не знаю, – честно ответил Тулбэр. – Твой дар не исчез. Ты по-прежнему слышишь. Но теперь ты слышишь не боль. Ты слышишь жизнь. Или не слышишь ничего. Это тебе решать. Твой дар. Твоя жизнь.
Айдын подбежал к ним, накинул на Аню теплый тулуп.
– Пойдем, – сказал он. – В дом надо, согреться. Ты ледяная вся.
Он поддерживал ее, вел через поляну мимо людей, которые смотрели на нее с уважением и страхом. Татьяна выбежала навстречу, схватила в охапку.
– Доченька! Ты говоришь! Господи, ты говоришь!
Аня обняла мать и снова заплакала.
В эту ночь она впервые за долгое время спала без снов. Без голосов. Без зверя в груди. Просто спала, как спят дети – крепко и безмятежно.
А наутро ее ждало открытие.
Солнце светило в окно, когда Аня проснулась. За окном было удивительно ясное утро, морозное, искристое. Дым из труб поднимался прямо вверх, деревья стояли в инее, и все это было так красиво, что дух захватывало.
Аня встала, подошла к окну. Она чувствовала себя странно легко. Как будто сбросила груз, который таскала всю жизнь. Голова была ясной, мысли – спокойными.
– Доброе утро, – сказала она вслух, пробуя голос. Голос звучал нормально, только чуть хрипловато, как после простуды.
В дверь постучали. Вошел Айдын.
– Тулбэр зовет, – сказал он. – Говорит, надо поговорить.
Аня оделась и вышла. Татьяна спала еще, утомленная вчерашним переживанием. Аня не стала ее будить.
Тулбэр сидел на том же камне у озера. Увидев Аню, он кивнул, приглашая сесть рядом.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.
– Странно, – ответила Аня. – Пусто. Но хорошо пусто. Как будто я родилась заново.
– Ты и родилась заново, – усмехнулся Тулбэр. – Не каждый день изгоняют духов. Это как второе рождение.
Он помолчал, потом сказал:
– Я хочу тебя предупредить. Зверь ушел, но часть его осталась. Не дух, а сила. Немного. Ты теперь не совсем обычный человек.
Аня насторожилась.
– Что значит не совсем?
– Ты будешь лучше видеть в темноте. Сильнее чувствовать запахи. Слышать то, что не слышат другие. Не голоса, нет. Просто… природу. Лес. Животных. Это подарок от него. Он оставил тебе частичку себя, чтобы ты помнила. И чтобы защищала.
– Защищала? От чего?
– От таких, как он, – ответил Тулбэр. – От тех, кто носит боль и не может ее отпустить. Ты теперь будешь их чувствовать. И сможешь помогать. Если захочешь.
Аня смотрела на озеро. В его черной воде отражалось небо, и отражение было четче, чем настоящий мир.
– Я не знаю, хочу ли я этого, – сказала она честно.
– Не знаешь – и не надо, – ответил Тулбэр. – Живи. Радуйся. Дыши. Время придет – поймешь. А не придет – значит, не судьба.
Он встал, положил руку ей на плечо.
– Лицо твое заживет. Шрамы останутся, но они красивые. Это твоя карта. Карта того, где ты была и через что прошла. Не прячь их. Носи с гордостью.
Аня кивнула. Внутри нее разрасталось странное тепло.
Она встала и пошла обратно в стойбище, к матери, к новой жизни, к тишине, которая теперь была не пустой, а полной.
Они прожили у Тулбэра еще три дня. Аня набиралась сил, ела таежные ягоды, которые приносил Айдын, пила травяные чаи, гуляла по лесу. Лес больше не пугал ее. Он стал домом. Чужим, огромным, но домом.
На прощание Тулбэр подарил ей амулет – фигурку кабарги, вырезанную из кости, похожую на ту, что висела у него на груди.
– Носи, – сказал он. – Это защита. И память.
Айдын проводил их до станции. На том же разбитом УАЗе они тряслись по таежной дороге, и Аня смотрела на лес, прощаясь с ним. Она знала, что вернется. Не сразу, не скоро, но вернется.
– Приезжай еще, – сказал Айдын, когда они стояли на пустом перроне. – Я буду ждать.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у Ани защипало в глазах.
Поезд пришел, забрал их, увез обратно в город, в обычную жизнь. Аня сидела у окна и смотрела на проплывающие леса, поля, деревни. В груди у нее было спокойно. А на шее, под свитером, висела маленькая костяная кабарга.
Она слышала лес. Он звал ее. Но пока она ехала домой.