Аджика
© Алексей Розенберг, 2026
ISBN 978-5-0069-4690-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Культура пития
Петр Егорович решил бросить пить. Начисто.
– Все! – говорит, – Больше не капли! Вы, как хотите, граждане, а я – алес! Баста! Лучше, вон, книжку, какую, хорошую почитаю, или телевизор посмотрю. Но сами-то вы, конечно, того, не стесняйтесь – пейте в свое удовольствие!
И сам сидит во главе стола, и на гостей глазом эдак презрительно зыркает, отчего гостям, безусловно, в желудках неуютно и аппетиту не прибавляет.
– А то, знаете, – продолжает вещать Петр Егорович, – До добра это питье не доводит! Сплошные драки и мелкие неприятности, так, что на утро и вспомнить стыдно! А все от того, что нет у нас культуры питья – иной гражданин так мечет, что смотреть больно!
И так – зырк глазом на одного гостя, что тот, не успевши проглотить, обратно все в стопку выплюнул, отчего, конечно сильно засмущался и, извинившись, встал из-за стола и ушел.
– Да-с, – сказал Петр Егорович, проводив взглядом гостя, – Так на чем это я? А! Да! Культура питья! Нету у нас, граждане, такой культуры! Ведь это не только, знаете, мизинец оттопырить и ножкой шаркнуть перед полтишком! Это, ведь, еще и правильно закусить этот полтишок требуется! А мы этого совершенно не умеем! Некоторые, эвон, пьют на рубль, а жрут на двадцать – какая уж тут культура? Ась?
Тут, надо сказать, сразу несколько человек, сильно смутившись, покинули праздничный стол. А одного даже выносить пришлось с синим лицом – бутербродом поперхнулся.
– Вот, – продолжил Петр Егорович, когда шум поутих, – А на других посмотришь: вроде ведут себя прилично, в меру выпивают да закусывают – ну все чин чинарем! Вроде бы… А если внимательней присмотреться, так и сразу видать, что не в меру – они же, подлецы, вообще не остановятся, пока все под чистую не сметут! Ты ж выпей стопку, надкуси бутерброд и сиди себе чинно, беседы умные веди! Так ведь нет – из всех разговоров только «чавк» да «глыть», да «подайте мне вон то блюдо»! Никакой культуры!
Тут один гость в драку, было, полез – насилу успокоили и вывели. А с ним и остальные гости под шумок жилплощадь освободили, так что Петр Егорович остался один.
– Да-с, – сказал сам себе Петр Егорович, задумчиво оглядывая стол, – Никакой культуры питья… Так что, это, безусловно, правильно, что я решил завязать. Лучше действительно какую-нибудь книжку, там… Черт… Пропади оно пропадом! Ну не выбрасывать же все теперь, в самом деле?!
Петр Егорович подвинул себе блюдо с холодцом, щедро обмазал холодец горчицей и, наливши до краев фужер для шампанского водкой, резко выдохнул и выпил.
– Никакой культуры! – пробормотал он, жуя холодец и снова наполняя бокал водкой, – Совершенно! Да и черт с ней – перетопчемся!
Напутали
Однажды Петр Емельянович помер и был захоронен на городском кладбище. И вот лежит, значит, мертвый Петр Емельянович в гробу под землей и скучает. Ни тебе папироску выкурить, ни стопку другую принять, ни с дамочками пообщаться на фривольные темы. Да что говорить – нос и тот почесать проблематично. В общем, скука смертельная.
И вдруг слышит Петр Емельянович, что будто скребется кто. Ну, он без задней мысли-то крышку и пихнул, а та и отлетела в сторону. И видит Петр Емельянович, что над ним склонивши шибко бородатое лицо.
– Вот уж не ожидал, что у вас, святой Петр, такая запущенная борода! – сказал Петр Емельянович, – Прямо как у врача моего лечащего!
– Я и есть, Петр Емельянович, твой врач, – грустно сказало лицо. – Ты уж прости нас грешных – напутали малость с карточками, пока ты от наркоза отходил… Уж не взыщи. Пойдем-ка обратно в лазарет, будем тебя долечивать.
Ничего не сказал на это Петр Емельянович. А собравшись с мыслями, задвинул кулаком в бородатое лицо и припустил наутек с кладбища.
И с тех пор Петр Емельянович к врачам более не ходил, и в больницы уж тем более не ложился.
Такие дела.
Плавленый сырок
Петр Михайлович любил плавленый сырок. Причем настолько, что буквально жизни без него не видел.
Доходило до того, что он тратил последние деньги, покупая это лакомство в блестящей обертке.
– Мне, – говорил Петр Михайлович, разворачивая фольгу, – На любой другой продукт начихать с водонапорной башни. Что ваше мясо с рыбою, что консервы с огурцами. Мне сырок подавай! Ибо нет ничего вкуснее и питательнее этого дивного продукта!
И шасть пол сырка за раз в рот и жует сидит, глаза от удовольствия закативши.
Хороший был человек, Петр Михайлович. Помер, правда, через свою чрезмерную любовь к плавленым сыркам. Ибо сырок, безусловно, закуска хорошая, но если чересчур часто им закусывать, то никакая печень не выдержит.
Такие дела.
Аджика
– Елизавета Михайловна, а вы когда булочки лопаете, вы их аджикой мажете?
– Зачем же, Виталий Евгеньевич? Они же сладкие! Говорите глупостей…
– Ну от чего же глупостей? Вы, Елизавета Михайловна, сначала попробуйте, а уж потом говорите.
– Ах, отвяжитесь Виталий Евгеньевич. Ни чего я пробовать не буду.
– А зря. А вы, Елизавета Михайловна, прежде чем булочку слопать надрез на ней делаете или так?
– Какой надрез? Это еще зачем?
– Ну как же! Булочка ведь круглая, и ежели на нее ложку аджики положить, то аджика непременно свалиться, заляпав вам платье. А ежели аджику в надрез напихать, то она уже никуда не денется.
– Виталий Евгеньевич! Ну что вы несете! Я же сказала вам что не ем аджики! То есть, конечно, я против нее ничего не имею, но с булочками не ем!
– А зря. А вот вы, Елизавета Михайловна, за сколько, так сказать, укусов обычную булочку съедаете?
– Ну, как придется, Виталий Евгеньевич. Обычную – так за два. А что?
– Ну так нельзя, Елизавета Михайловна! Надо маленькими, так сказать, укусами булочку есть. А за два – вы себе, извиняюсь, всю пасть сожжете аджикой-то.
– Да идите вы к черту, Виталий Евгеньевич! Что вы прицепились ко мне с вашей аджикой? Не собираюсь я есть ее! Тем более с булочками!
– А зря. А вот, скажем, откушав булочку – вы ее чем запиваете?
– Ну уж не аджикой, если вы об этом!
– Да что вы, Елизавета Михайловна! Кто ж ее пьет? Ее кушать надо. Так и все-таки? Чем запиваете-то?
– Сладким чаем с малиной. А что?
– И вам не противно во рту?
– Так! Что вы имеете в виду?
– Ну как же, Елизавета Михайловна! Это же невыразимо противно, когда после острой аджики сладкий чай, да еще и с малиной, в рот попадает! Что-то у вас с вкусовыми рецепторами видно не то. Вам бы врачу показаться.
– Это вам, черт побери, врачу показаться надо! Ополоумели тут со своей аджикой! Что вы ко мне пристали? Вы, Виталий Михайлович, меня до белого каления довести удумали? Последний раз вам заявляю – я не ем вашу мерзкую аджику! Не ем, не ела, и есть не собираюсь! Точка!
– А зря. А вот когда вы…
– Так! С меня хватит! Подите к черту! Я ухожу, а вы сидите тут со своей аджикой, дурак несчастный!
Елизавета Михайловна вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Виталий Михайлович некоторое время посидел, прислушиваясь к удаляющимся шагам, засим, потерев руки, достал из тайничка бутылку водки и, плеснувши в себя стопку, с удовольствием закусил булочкой, обмакнув ее в острую аджику…
Утро Затупина
Раннее утро. Кабинет директора Затупина.
Сам директор Затупин сидит за столом и, с глупым выражением лица, смотрит на лист бумаги, который держит перед собой двумя пальцами.
Входит секретарь Света.
– Доброе утро, Петр Захарович!
– Доброе? Хм… Светочка, золотце – это что такое есьм?
– Об чем вы, Петр Захарович?
– Вот об этом, Светочка!
Затупин помахал листком и бросил его на стол.
– Прихожу утром и вижу у себя на столе эту мерзость! Вы мне ничего не хотите сказать, Светочка?
– Помилуйте, Петр Захарович! В душе не чаю, об чем речь!
– Светочка, не делайте рыбье лицо – оно вас старит! Я про эту вот мерзость, вот эту бумажку вас спрашиваю!
– Петр Захарович, да что за бумажка-то?!
Затупин посмотрел на Свету, затем на бумагу, затем опять на Свету, затем, схвативши лист, стал трясти им в воздухе.
– Вот эта, в три креста по закиси, бумажка, Светочка!!! Вот эта, мать ее на бубя, бумаженция!!! Вот она!!! Видите?!
– Да что вы так раскричались-то, Петр Захарович? Вы можете внятно объяснить об чем речь?!
Затупин, открывши рот, посмотрел на листок, затем на Свету, затем по сторонам, затем заглянул себе за спину, затем под стол, затем снова на листок, и опять на Свету.
– Светочка, голубушка, золотце мое ненаглядное, с вами все в порядке? Или ты издеваешься надо мной?!
– Да что с вами такое-то, Петр Захарович? В вас будто бес вселивши! Что вы от меня хотите-то – я не пойму?
– Да я, в твою…
Тут Затупин обнаружил, что у него в руке, вместо злополучного листка бумаги, пальцами зажата чайная ложечка, отчего его лицо приняло глупейшее выражение.
Помычав что-то нечленораздельное и пожевав губами, Затупин положил ложечку на стол и посмотрел на Свету.
– Светлана Семеновна, я просто хотел попросить вас сварить кофе… да видимо еще не совсем проснулся…
– А! Ну это бывает, Петр Захарович! Я и сама с утра, пока кофе не выпью, так ничего не соображаю. Сейчас сделаю!
Света подошла к столу, взяла чайную ложечку и, помахавши ею перед носом Затупина, спросила:
– А что мне с этим заявлением делать? В приказ или… в ведро?
Затупин тупо посмотрел на ложечку, затем на Свету, затем опять на ложечку, обратившуюся в лист бумаги, затем опять на Свету, и, почесавши кончик носа, сказал:
– Вы мне, Светочка, кофе покрепче заварите, а с этим после разберемся. Заберите пока к себе.
– Как скажете, Петр Захарович.
И Света, держа в руке то ли лист бумаги, то ли чайную ложечку, покачивая бедрами, вышла из кабинета.
Редкая болезнь
Один гражданин страдал очень редкой болезнью – внезапное схлопывание обоих полушарий головного мозга.
Ну, то есть, как страдал? Собственно, он-то как раз и не страдал, а вот окружающие, прямо скажем, испытывали различные неудобства.
Тут вот что: болезнь этого гражданина проявлялась только в самые ответственные моменты. А конкретно в те, когда от гражданина требовалось принять какое-либо решение или дать ответ на важные вопросы.
То есть, живет себе этот гражданин, работает, ест, пьет, в туалет ходит – в общем, мало чем отличается от остальных граждан. Но как только возникает ситуация, требующая принятия какого-либо решения, то у гражданина, в тот же момент – БАЦ! и все содержимое черепной коробки скукоживается до размеров горчичного зернышка!
И вот смотришь на этого гражданина и диву даешься: только что был приличный человек, а тут уже стоит окунь, с выпученными глазами, и слюной из открытого рта капает, ажно оторопь берет… Диво!
В общем, жаль, конечно, этого гражданина. Тем паче, доктора говорят, что это схлопывание не излечимо. Мол, если в детстве не переболел, как, к примеру, свинкой, то все, хана – считай, пропал человек.
Но больше, конечно, жальче тех, кому приходится иметь дело с такими вот больными гражданами.
Бюстик
Петр Афанасьевич, раздобывши где-то бронзовый бюстик какого-то африканского диктатора, подвесил его на веревку, и, со свистом раскрутив, приложил к голове Семена Егоровича.
Семен Егорович не был йогом или, там, каким-нибудь шаолиньским монахом, однако такой фортель пережил, и даже отодрав от головы бюстик, без всяких, там, раскручиваний, ответно приложил к голове Петра Афанасьевича.
Видавший виды череп Петра Афанасьевича ответного подвоха не ждал, и пришел в полную негодность, отчего сам Петр Афанасьевич натурально преставился.
А Семен Егорович, заштопавши суровой ниткой дырку в своей голове, спокойно допил чай с малиновым вареньем, и, обтерев бюстик африканского диктатора от запчастей Петра Афанасьевича, сунул его в карман, перешагнул через поскучневшего друга и удалился по своим делам.
Так что, будете в гостях у Семена Егоровича, обратите внимание на рояль – бюстик и ныне там.
Такие дела.
Коммивояжёр
Петр Сергеевич сидел за столом посреди гостиной, и задумчиво рассматривал незнакомого гражданина с квадратной челюстью, отплясывающего на столе то ли чечетку, то ли еще какие коленца. При этом гражданин размахивал руками, на петушиный манер, будто имел намерение взлететь, и натурально кукарекал.
«Как есть петух…» – подумал Петр Сергеевич, и вслух сказал:
– Вы мне стол развалите, любезный!
– Соглашайтесь! – прокукарекал с квадратной челюстью, и припустил еще резвее.
– Вы, вообще, в своем уме? – спросил Петр Сергеевич.
– Вы даже не представляете, от чего отказываетесь! – прокукарекала челюсть, – Вы такого нигде не найдете! Ни за какие деньги!
– Такого – уж точно нигде, – сказал Петр Сергеевич, описав пальцем дугу в направлении незнакомца.
– Вот и соглашайтесь! – незнакомец подпрыгнул под самый потолок, лихо кувыркнулся в воздухе и приземлился на стол, усевшись на шпагат. – Что вам стоит? Вы же ничего не теряете, а наоборот – приобретаете чудеснейшую вещь, абсолютно незаменимую в хозяйстве!
– Я, любезный, уже утомился вам объяснять, что мне от вас ничего не нужно, – Петр Сергеевич встал со стула и скрестил руки на груди.
– Ваши объяснения, по меньшей мере, не убедительны! – прокукарекал с квадратной челюстью, ловко вскочивши из шпагата в стойку цапли, – Подумайте, как следует!
– Я все давно обдумал, и последний раз предлагаю вам уйти подобру-поздорову, – Сказал Петр Сергеевич.
Гражданин с квадратной челюстью замер и внимательно посмотрел на Петра Сергеевича.
– Значит вы отказываетесь? – неожиданно человеческим голосом и без кривляния спросил он.
– Натурально!
– Так что же вы мне голову морочили? – незнакомец подвигал квадратной челюстью и обиженно насупился. – Я столько времени на вас потратил! Столько сил! А вы?..
– Вы сами виноваты, любезный, – сказал Петр Сергеевич, – Я не заставлял вас устраивать мне цирк. Я ведь сразу же, как только открыл дверь, заявил вам, что мне не требуется ваше «величайшее достижение величайших умов планеты за сущие копейки», так как у меня уже есть кофемолка. Хоть и старенькая, но вполне себе рабочая. Но вы же не послушали меня?
– Мда… – с презрением произнес незнакомец, укладывая блестящее хромом устройство в коробку, – И откуда только такие берутся?.. Не скажу вам: «Доброго Дня»!
– Этот же вопрос занимал и меня, все то время, что вы тут распинались, – сказал Петр Сергеевич, – Но я не так обидчив, как вы. Так что: доброго вам дня и удачи в продвижении чудо-техники!
И Петр Сергеевич поддал гражданину с квадратной челюстью легкого пинка под зад и затворил за ним дверь.
Пропавшая бутылка
У одного гражданина из холодильника пропала бутылка водки. Прямо средь бела дня. Только гражданин захотел откушать в обед стопку-другую под, скажем, кислые щи, полез в холодильник, а там кроме еды и нет ничего! Причем, гражданин был абсолютно уверен, что еще с утра, как минимум одна бутылка точно наблюдалась, а теперь шаром покати.
В общем, от такого неприятного факта гражданин немного разволновался, так что кислые щи вылетели в окно вместе с кастрюлей, а сам гражданин лишился приличного клока волос на голове.
Пришедши к вечеру немного в себя, гражданин стал трезво мыслить и сделал вывод, что попереть бутылку водки из холодильника могла только одна знакомая ему гражданка – собственная супруга, отчего, конечно же, между ними приключилась небольшая драка.
Из последних сил гражданка доползла до телефона и вызвала на подмогу свою маму, которая будто бы все это время караулила за входными дверями, так как не успела гражданка выронить трубку из обессиленных рук, как ее мамаша уже во всю волтузила сковородкой нехорошего зятя.
Однако, за пару десятков лет совместной жизни с гражданкой, гражданин имел стойкий иммунитет к совершаемым с завидной периодичностью набегам суровой тещи, так что мало обращая внимание на удары сковородой, он спокойно сидел за столом и курил папиросу, терпеливо дожидаясь, когда мамаша выдохнется.
Что с ней вскоре и случилось.
Тут гражданин воспользовался затишьем и вторично обшарил холодильник, вывалив для удобства все содержимое на пол. Однако, тщетно. Бутылки водки там не было.
За поисками гражданин совершенно не заметил, что мамаша гражданки не только успела набраться новых сил, но и сменила сковородку на утюг, так что страшный удар по темечку оказался для него совершенно неожиданным.
Но не только неожиданным, но и благотворным: помимо пролитой крови, удар пролил свет и на таинственное исчезновение бутылки! За мгновение до того, как отдать богу душу, гражданин со всей ясностью припомнил, что никуда бутылка не девалась – ведь он самолично перепрятал ее в уборную в сливной бачок, где та и покоится в целости и сохранности, и беспокоится, безусловно, больше не о чем.
И с этой благостной мыслью, гражданин удовлетворенно почил.
Ерунда
Егор Степанович сидел на стуле в гостиной, и увлеченно рассматривал через увеличительное стекло искусно выполненную из тончайшей золотой проволоки копию самого себя.
Причем копия была настолько неотличима от оригинала, то есть самого Егора Степановича, что если бы не ее миниатюрный размер, то поставь их рядом – и ни за что не отличишь.
Тут, конечно, особо пристрастный читатель воскликнет, что, мол, копия-то сделана из проволоки, к тому же еще и золотой, что при сравнении с оригиналом сразу бросится в глаза, и материалом, и цветом, на что мы с удовольствием щелкнем такого читателя по носу и предложим повнимательнее взглянуть на самого Егора Степановича: и тогда утеревши нос, этот читатель самолично убедиться, что и Егор Степанович искусно выполнен из тончайшей золотой проволоки!
То есть он и сам точнейшая копия натурального Егора Степановича, сидящего в этот момент в гостиной и увлеченно рассматривающего через лупу свою искусно выполненную миниатюрную копию, рассматривающую, в свою очередь, копию еще меньше!
Тут, конечно, читатель с распухшим носом позволит себе усомниться в подлинности и этого Егора Степановича, на что мы с удовольствием щелкнем его вторично по носу, и обратим его внимание на клеймо, расположенное за левым ухом Егора Степановича, и доказывающее, что этот Егор Степанович подлинный, а не какая-нибудь, там, азиатская подделка.
К слову, такое клеймо имеется на всех копиях Егора Степановича, увлеченно рассматривающего через увеличительное стекло свою уменьшенную копию, увлеченно рассматривающую сквозь лупу миниатюрного Егора Степановича, увлеченно рассматривающего через увеличительное стекло свою искусно выполненную копию.
Тут, конечно, читатель, приложив к носу лед, попросит не валять дурака, а сразу указать на оригинал Егора Степановича, на что мы ему со всей ответственностью заявим, что он в очередной раз сморозил глупость, но из сострадания к его носу, мы усадим его на стул в гостиной, выдадим увеличительное стекло и предложим самому докопаться до истины.
А нам такой ерундой заниматься некогда – дел по горло.
Адью-с!
Новогодний розыгрыш
Решил Петр Петрович разыграть Марью Сергеевну – как-никак новогодняя ночь и все такое, да и вообще.
И вот, значит, вырядился он дедом Морозом, нацепил роскошную рыжую бороду, медную каску брандмейстера и, взявши в одну руку ржавую алебарду, на манер посоха, а в другую – старенький штопаный сидор, набитый каким-то хламом, поперся к Марье Сергеевне в гости.
Пришел и давай в дверной звонок наяривать, мол, открывайте подобру-поздорову, пока не случилось.
А надо сказать, Марья Сергеевна и сама была не против кого-нибудь разыграть, посему разглядевши в дверной глазок деда Мороза, быстренько вырядилась капитаном дальнего плаванья и, нацепивши козлиную бородку и расписной кокошник, распахнула двери.
Петр Петрович не ожидал такого коленца со стороны Марьи Сергеевны, посему решил, что ошибся адресом и дал деру, побросав алебарду и сидор. А Марья Сергеевна, вполне довольная произведенным эффектом, решила не ограничиваться розыгрышем деда Мороза, и подобравши сидор и алебарду, отправилась разыгрывать Петра Петровича, который за это короткое время уже добежал до дому, и запершись на все замки, активно выпивал.
И вот, значит, Марья Сергеевна приперлась к Петру Петровичу и стоит, звонок накручивает. А Петр Петрович смотрит в дверной глазок и натурально видит капитана дальнего плаванья с его алебардой и сидором, и от этого начинает немножко нервничать: мол, как этот сукин сын смог его выследить? Эдак, подлец, еще и милицию наведет, чего доброго…
Так что, Петр Петрович раздумывать не стал, а выстрелил в глазок из нагана, по-быстрому собрал чемоданчик, высадил окно и дал деру.
Говорят, поймали его в Кологриве – прятался у своей тетки в погребе, в бочке с квашеной капустой.
А Марья Сергеевна же, оправившись от испуга и пулевого ранения в мозг, удачно вышла замуж за своего лечащего врача и уехала с ним в Африку заниматься миссионерской деятельностью среди диких племен.
Такие дела.
Бедный зять
– А что это вы, Михаил Егорович, такой хмурной ходите? Случилось чего?
– Да что-то, Анна Петровна, не очень важно себя чувствую.
– Не иначе, как приболели?
– Да вроде того, Анна Петровна. Что-то желудок мутит.
– С чего бы это, Михаил Егорович?
– Да вот сам не пойму. Не иначе, как сожрал чего не то…
– Помилуйте! Чего же вы могли не того сожрать? Мы все сегодня ели то же, что и вы. Но со мной, и с маменькой все в порядке. Так что вряд ли это от еды, если, конечно, вы еще где-нибудь не умудрились чего-нибудь слопать…
– Да нет, Анна Петровна. Я и из дома-то сегодня не выходил… Черт его знает… Пойду прилягу.
***
– А куда это зять запропастился, Аннушка?
– Прилечь пошел. Жалуется, что живот разболевши.
– Не иначе, как сожрал чего не то…
– И вы туда же маменька! Чего не то-то? То же, что и все ел. И из дому никуда не уходил.
– А он, Аннушка, часом не язвенник у тебя?
– Да вроде как нет, а что?
– Ну, мало ли. Папаша твой, царствие ему небесное, тоже вот животом маялся и помер. А на вскрытии оказалось, что язвенник…
– Страсти какие вы говорите, маменька!
– Ну, почему же страсти? Знали бы, что язвенник, так я не стала бы ему в суп столько острого перцу постоянно класть… И как он, царствие ему небесное, только ел его?..
– Так вы что же, и Мишеньке моему перцу набухали?
– Да господь с тобой, Аннушка! Ты же сама по тарелкам разливала!
– Но варили-то вы! Ох, пугаете вы меня маменька. Пойду его проведаю…
– Сходи-сходи. Может попить захочет…
***
– Не пойму: и чего она так носится со своим Мишенькой? Не зять, а пустое место! Животик у него бедненького прихватило… Видали? Ну да ничего! Скоро иначе заживем! Уж я Аннушке такого видного жениха приглядела – ух! Всем на зависть! И квартира у него пятикомнатная, и дача шикарная, и машин аж три штуки! А денег!.. Что ты! Не чета нынешнему! А эту квартирку мы продадим вместе с барахлом. Или нет – лучше сдадим кому-нибудь. Пусть денежки капают. Ладно. Если сейчас любимый зятек не преставиться, то ужином я его точно добью!
Вещий сон
Дмитрию Олеговичу приснилось, будто бы он крадется по темному дремучему лесу с большим сачком, на вроде того, каким ловят бабочек, только размером побольше и вместо марли холщовый мешок.
И вот, Дмитрий Олегович крадется среди деревьев, и при этом старается издавать как можно меньше шума. Но это у него мало получается, так как ноги каждый раз норовят наступить на лягушек, которые либо начинают истерично квакать, либо взрываются под ногой со звуком ружейного выстрела. И совершенно естественно, что производимый гвалт и грохот никак не могут способствовать удачной охоте Дмитрия Олеговича.
Но Дмитрий Олегович не унывает, а лишь тихонько чертыхаясь, продолжает красться с сачком на перевес, высматривая добычу.
Поскольку это был всего лишь сон, то и добыча, на которую охотился Дмитрий Олегович, была не вполне себе обычная – Дмитрий Олегович охотился на еловые шишки.
Нет, разумеется, он не собирался их есть – хоть это был и сон, но даже во сне Дмитрий Олегович оставался, насколько это возможно, благоразумным человеком. Шишки ему нужны были для самовара. Просто в отличие от реального мира, в мире сна шишки обладали прескверным характером и тремя маленькими кривенькими ножками, с помощью которых они довольно резво удирали от охотника, строя ему на ходу довольно оскорбительные рожи.
Так что, как видите, задача у Дмитрия Олеговича была не из легких. Поэтому в какой-то момент он чертовски устал от взрывающихся лягушек и убегающих шишек, и прилег передохнуть под елку. Во всяком случае ему так показалось, что эта была елка. Но поскольку во сне нельзя быть ни в чем уверенным, то и елка на деле оказалась вовсе не елкой, а хитроумно замаскировавшейся шишкой.
И как только Дмитрий Олегович закимарил, эта шишка как следует опершись на две ноги, скривила умопомрачительную рожу и, что было сил, прихлопнула Дмитрия Олеговича третьей ногой.
Дмитрий Олегович издал невнятное «ква» и лопнув во сне, умер наяву. Но не из-за сна, а от того, что ему на голову упала пудовая гиря, которую он зачем-то хранил на книжной полке, висевшей над изголовьем кровати.
История, конечно, глупая, но один вывод из нее вынести все же можно: быть раздавленным во сне шишкой – это к пудовой гире.
Откройте доктору
– Откройте, это доктор!
– Какой еще доктор?
– Ну вы скорую помощь вызывали?
– Ну, допустим…
– Ну вот! Открывайте – мы приехали!
– Не вижу связи!
– В смысле?
– В прямом!
– Вы вообще в порядке?
– А как вы думаете? Стал бы я вызывать скорую помощь понапрасну?
– Мы этого не узнаем, если вы не откроете!
– А почему я должен открывать?
– Вы что издеваетесь?
– Ничуть!
– Смеетесь?
– Я совершенное серьезен!
– Вы вызывали скорую помощь?
– Вызывал!
– Себе?
– А кому же еще?
– Так почему же вы не открываете?
– А какая связь? Я не вижу связи!
– Да какая, черт возьми, вам нужна связь?! Вы вызвали скорую помощь – мы приехали! Какая еще связь вам нужна?!
– Почему вы кричите? Вы разбудите весь подъезд, а людям утром на работу…
– Идите к черту! Мы уезжаем, а вам вышлем счет за ложный вызов!
– Если вы уедете, то вас обвинят в неоказании помощи!
– Кому?
– Мне! Я же вас вызвал!
– Вы какой-то ненормальный!
– Перестаньте меня оскорблять или я сейчас милицию вызову!
– Что?! Милицию?! Отлично! Вызывайте! Не хотите открывать нам – откроете милиции, сумасшедший!
– Что ж, вы сами напросились…
***
– Откройте – милиция!
– Давай, открывай, психопат!
– Не вижу связи!
– Вот видите! Он – сумасшедший! Он нас вызвал, а когда мы приехали, отказался открывать дверь!
– Гражданин, перестаньте безобразничать! Немедленно открывайте!
– С чего бы это?
– Если вы не откроете сами, то нам придется выламывать дверь! А у вас будут большие неприятности!
– Это у вас будут большие неприятности, если вы вломитесь по среди ночи к ни в чем не повинному человеку, испортив при этом его имущество!
– Вот видите! Он еще и издевается!
– Вы что – издеваетесь?
– Нет, вы посмотрите на них – сами же хотят вломиться посреди ночи в чужую квартиру, и при этом спрашивают не издеваюсь ли я! Куда катится этот мир?
– Гражданин! Вы, вообще, отдаете отчет своим действиям?
– Натурально! А вы?
– Нет, он определенно издевается! Его надо…
– Подождите!.. Гражданин, давайте-ка разберемся в сложившейся ситуации, без взаимных оскорблений и нагнетания и без того взрывоопасной обстановки?
– Надо же, какая вежливая милиция! А вы точно милиция?
– Точно! Откройте и убедитесь в этом сами.
– Так я вам и открыл – нашли дурака!
– Так. Вы, как хотите, а мы поехали – у нас еще других вызовов полно.
– Каких еще вызовов?
– А вы там вообще молчите, сумасшедший! Вызовов к нормальным больным людям, а не ко всяким психам, вроде вас!
– А милиция еще с вами?
– Да. А что?
– Товарищи милиционеры! Прошу быть свидетелями того, что работники медицинской скорой помощи отказались оказывать эту самую скорую медицинскую помощь! А если вы не воспрепятствуете их халатному безответственному поведению, то и сами станете виноватыми в преступном бездействии!
– Ну, это уже что-то запредельное! Теперь вы просто обязаны арестовать этого мерзавца! А лучше сразу его пристрелите! Сквозь дверь! А мы засвидетельствуем, что смерть была естественной! Скажем, больной умер от несварения желудка… или, к примеру, неудачно поскользнулся в уборной и расшиб себе голову о сливной бачок…
– Хм…
– Что значит «хм»?! Не вздумайте идти на поводу у этих изуверов в белых халатах! Слышите, Вы, оборотни в погонах?!
– …
– Почему вы молчите? Эй! Отвечайте немедленно! Чтобы вы там себе не придумали, я все-равно не открою! Эй!
– …
– Я сейчас мили… ах, черт – они же уже… Эй! Там вообще есть кто-нибудь? Чего молчите?
– …
– Эй? Люди? Вы там?.. Странно… Куда же они все делись?.. Не почудилось же мне, в самом деле?.. Уф… Что-то мне не хорошо… Кажется кружится голова… Уф… Нужно прилечь… Нет! Сначала вызову доктора! Где этот чертов телефон… Уф… Алло! Это скорая? Приезжайте скорее – мне плохо! Да! Адрес? Пишите…
***
– Откройте, это доктор!
– Какой еще доктор?..
Ржавый гвоздь
– Смотрите, Елизавета Павловна, какая занятная штука! – сказал Петр Семенович, протягивая на ладони кривой ржавый гвоздь, – Представляете: иду себе по бульвару, а тут – он!
– И что же в этой штуке такого занятного, Петр Семенович? – Елизавета Павловна наклонилась к ладони Петра Семеновича и с интересом рассматривала гвоздь в лорнет. – Обычный ржавый гвоздь, да и только!
– Ну не скажите, Елизавета Павловна! Это не совсем заурядный гвоздь – заурядные гвозди не имеют привычки протыкать гражданам пятки сквозь сапоги.
– Некоторым гражданам, Петр Семенович, и не такое может проткнуть пятки, – Елизавета Павловна осторожно потыкала пальцем гвоздь и перевернула лорнет, – А уж такое и подавно.
– На что это вы намекаете, Елизавета Павловна? – Петр Семенович нахмурился и слегка тряхнул ладонью, так что гвоздь подскочил и перевернулся. – Уж не хотите ли вы сказать, что я такой неудачник, что всякие вещи только и ждут того, чтобы воткнуться мне в пятки?
– Я ничего не хочу сказать, Петр Семенович, кроме того, что не вижу ничего особенного в этом ржавом гвозде. – Елизавета Павловна еще раз перевернула лорнет и склонилась ниже, так что чуть не уперлась носом в гвоздь. – Разве только уж слишком он кривой и ржавый. Так что даже непонятно, как вы его смогли обратно вытащить из своей несчастной пятки и не заработать при этом какой-нибудь столбняк.
– Несчастной? Ну, знаете ли… – Петр Семенович снова тряхнул ладонью, да так, что гвоздь подпрыгнув звякнул о лорнет и Елизавета Павловна в испуге отпрянула.
– Вы меня чуть глаза не лишили, Петр Семенович! – воскликнула она, махнув на Петра Семеновича лорнетом. – С ума сошли?
– Ага! Теперь вы видите, что это не, как вы сказали, «обычный ржавый гвоздь»? – вскричал Петр Семенович и, тыча гвоздем в направлении лица Елизаветы Павловны, истерично захохотал.
– Вы сумасшедший!!! – испуганно закричала Елизавета Павловна, пятясь от медленно наступающего на нее Петра Семеновича. – Спасите!!!
– Ни-ха-ха-ха-кто хо-хо не у-ху-ху придет гы-гы-гы на помощь!!! Ни хр-р-р-хо-хо придет ш-ш-ш хр-р-р-р ф-с-ш-ш-ш-с-с-х-р!!!
Тут Петра Семеновича нехорошо перекорежило, он издал нечленораздельный вопль и упал замертво.
Елизавета Павловна не в силах вымолвить ни слова, с ужасом смотрела, как ржавый кривой гвоздь вывалился из разжатой руки мертвого Петра Семеновича и со стуком укатился под шкап…
Малозаметный гражданин
Петр Михайлович, царствие ему небесное, при жизни был тихим малозаметным человеком, про каких вспоминают только в самых исключительных случаях, как, к примеру, похороны.
Да и то, после первой же стопки за упокой, начинают пить за чье-нибудь здравие, начисто позабыв по какому поводу, собственно, застолье. Но, как говорится, и на том спасибо.
И, собственно, в случае с Петром Михайловичем, царствие ему небесное, та же картина: гостей на поминки собралось прилично, хотя большинство из них даже не совсем было в курсе, по какому поводу собрание. Думали чьи-то именины или еще что. Так что выпивают себе, закусывают, анекдоты неприличные травят и отчаянно флиртуют.
А покойничек, между прочим, всеми позабытый в соседней комнате в гробе присутствует, и со скучным лицом наблюдает всю эту, безусловно, обидную вакханалию. Уж как там его забыли похоронить до застолья – черт его знает. В суматохе, видно. Да и как мы уже говорили, Петр Михайлович, царствие ему небесное, и при жизни-то был малозаметным гражданином, а тут уж и подавно притих.
Так что такая вот картина: в одной комнате живые хулиганят, а в другой покойник от обиды зубами скрежещет и костьми гремит. Хоть фильму снимай.
Да-с.
А Петра Михайловича, царствие ему небесное, все ж таки потом похоронили. Спустя неделю, правда – уж больно неприлично пахнуть начал, подлец – дамы были недовольны.
Такая вот история.
Недурственная закуска
Дмитрий Олегович осушил бутылочку водочки и теперь сидел в раздумьях на предмет осушения ещё одной бутылочки.
– Однако-с, не вижу причин, – произнёс Дмитрий Олегович, – Однако-с, на этот раз стоит, наверное, и закусить?
А надо сказать, что первую бутылочку Дмитрий Олегович выкушал под два стакана холодной воды, да и только.
Не то, чтобы он презирал закуску как таковую, а просто для закуски как-то не сложилось настроение. И если одна бутылочка – это ещё куда не шло, то две без закуски – по меньшей мере неприлично.
Поэтому вытащив из секретера очередную поллитровку, Дмитрий Олегович не поленился сходить на кухню и, не взирая на все своё внутреннее нежелание, отрезать кусок колбасы и хлеба.
– Однако-с, если раньше не было причин не выпить, – сказал Дмитрий Олегович, рассматривая бутерброд с колбасой, – То теперь появилась причина это непременно сделать!
Он налил в один стакан водки, в другой холодной воды из графина, выпил водку, запил водой и понюхав бутерброд… отложил его в сторону.
– Однако-с, недурственно! – подытожил Дмитрий Олегович, удовлетворенно поглаживая себя по животу, – Однако-с, с такой закуской я не удивлюсь, если и за третьей бутылочкой дело не встанет!
И видимо закуска действительно оказалась недурственной, так как выкушав вторую бутылочку, Дмитрий Олегович опустошил и третью, после чего обессиленный, но весьма довольный, упал лицом на занюханный до дыр бутерброд с колбасой и, блаженно улыбаясь, немедленно уснул.
Необычайные способности
Петр Егорович Трикопейкин обладал необычайными способностями – он умел общаться с представителями других измерений. То есть, конечно, не со всеми, а только с такими же, как он, Петрами Егоровичами.
И получалось у него это довольно ловко: обыкновенно Петр Егорович шел на кухню и не спеша выкушивал графинчик водки, после чего открывалась связь с первым измерением, в коем его уже поджидал так же выкушавший бутылочку водочки тамошний Петр Егорович Трикопейкин. Они мило беседовали на предмет социальной и политической обстановки в обоих измерениях, не забывая выкушивать по очередному графинчику водки. И когда те полностью опорожнялись, то открывалось еще сразу два измерения с тамошними Петрами Егоровичами Трикопейкиными, у которых к тому моменту также в свою очередь было открыто по два. Таким образом, Петров Егоровичей теперь становилось восемь человек.
Они сердечно приветствовали друг друга и возобновляли ранее прерванные дискуссии на различные темы, выкушивая при этом, как вы понимаете, по очередному графинчику водки, после которого у каждого из присутствующих открывалось по дополнительному измерению.
Поскольку в далекой молодости автор не имел склонности к точным наукам и впоследствии и вовсе предал их забвению, то, безусловно, более ответственный читатель и сам сможет подсчитать, в какой прогрессии возрастало количество измерений и сколько Петров Егоровичей Трикопейкиных оказывалось вовлеченных в дружеские беседы после пятого графинчика водки.
Нам же остается только добавить, что пятым графинчиком дело не ограничивалось, и к утру на кухне первого Петра Егоровича Трикопейкина стоял гвалт от небольшой армии, что весьма огорчало соседей.
Впрочем, Трикопейкины вели себя прилично, так что до милиции дело не доходило.
Ребус
Дело было на именинах Разгуляева.
Собралось тогда довольно много народу, охочего до того, чтобы выпить-пожрать на халяву. И настроеньице у этого народу тоже было весьма приподнятое, с умыслом после третьей завязать какие-нибудь легкие интрижки, а после двадцатой, возможно, устроить небольшую драку.
Но все, собственно, произошло на десятой: одна дама, отчаянно строя глазки Разгуляеву ненавязчиво поинтересовалась, сколько тому стукнуло. На что уже прилично захмелевший Разгуляев ответил так:
– Мне, любезная Екатерина Матвеевна, стукнуло ровно столько, что теперь я старше вас на пять лет, младше Льва Николаевича на три года, старше Петракова на десять лет, младше Марии Петровны на двадцать, старше Семена Петровича на восемь, младше Валентина Павловича на четвертак и вровень с Ольгой Михайловной в разницу в пару месяцев. Вот и прикиньте эту несложную комбинацию, зная, что совсем недавно мы отмечали ваш юбилей.
Дамы, конечно, оказались в невыгодном положении и не замедлили густо покраснеть, а мужчины прищурились, напрягая участки мозга ответственные за сложные математические вычисления.
И тут Петраков, хлопнувши себя по лбу, глядя недобро в глаза одной даме, хмуро заявил:
– А вы, Мария Петровна, воля ваша, меня, оказывается, за нос водили: вы, как я вижу, аж на тридцать лет меня старше, карга вы потрепанная!
Ну, тут, конечно, приключился скандал с легкими увечьями. И больше всего досталось имениннику.
А и правильно – нечего приличным людям такие ребусы подкидывать.
Ларчик
Валентин Петрович прикупил на базаре маленький резной ларчик красного дерева. Что было в ларчике, Валентин Петрович не знал, так как старушка, продававшая его, сказала, что он остался ей от почившего мужа и что ключик от замка давно утерян. А ломать его, чтобы посмотреть, что внутри, очень жалко.
Ларчик действительно был такой искусной работы, что и сам Валентин Петрович не решился его портить. Тем более что если ларчик потрясти, то внутри не раздавалось совершенно никаких звуков, так что можно было быть вполне уверенным, что он пуст.
Валентин Петрович водрузил ларчик на комод в гостиной, среди прочих безделиц, полюбовался им и отправился куда-то по своим делам. А когда вернулся, то, к своему удивлению, обнаружил, что ларчик стоит посреди стола, а не там, где он его оставил!
– Странно… – подумал Валентин Петрович, – Я совершенно определенно помню, что ставил его на комод… Хм… Старею, видать.
Он покрутил в руках ларчик, еще полюбовался искусной резьбе и опять водрузил его на комод. После чего ушел на кухню готовить ужин. Но спустя пару минут, вернувшись зачем-то в гостиную, обнаружил, что ларчик опять покоится посреди стола!
– Что за притча! – удивленно воскликнул Валентин Петрович и ущипнул себя за щеку, да так сильно, что вскрикнул: – Ах ты! Что за мистика творится?
Он осторожно взял ларчик, осмотрел самым внимательнейшим образом, но не обнаружил чего-либо сверхъестественного: выполнен из красного дерева, резьба изображает каких-то мифических животных и растения, причем видно, что резчик корпел даже над самыми наимельчайшими деталями, что предавало фигуркам некоторую реалистичность. Никаких металлических деталей, таких как ручки или петли от крышки, кроме латунной замочной скважины на ларчике не было. Ножки у ларчика, которыми, если гипотетически предположить, он смог бы передвигаться, также отсутствовали, так что покоился он на днище.
– Странно… – пробормотал Валентин Петрович и снова поставил ларчик на комод.
После чего вышел из гостиной и тут же влетел в нее обратно: ларчик стоял на столе!
– Да как так?! – вскрикнул Валентин Петрович.
Он снова поставил ларчик на комод и придавил его массивной бронзовой статуэткой. Но не успел он выйти из гостиной, как раздался грохот, и статуэтка оказалась на полу, а ларчик на столе. Причем металлическая статуэтка оказалась разломанной на куски, а от ларчика поднимался легкий зеленоватый дым.
– Господи Иисусе! – ошарашено воскликнул Валентин Петрович и перекрестился, – Что за дьявольскую игрушку мне подсунули? А может у нее внутри какой-то хитрый механизм, который помогает ей перепрыгивать с комода на стол? Хм…
Валентин Петрович сходил в кладовку и принес отвертку. Осторожно вставил ее в замочную скважину и попытался с нажимом вращать. Внутри что-то хрустнуло с металлическим звуком, крышка ларчика буквально отлетела в сторону и… из ларчика выскочила давешняя старушка, которая этот ларчик Валентину Петровичу и продала.
– Попался паразит! – крикнула старушка, ухватила Валентина Петровича за нос и ловко затолкав в ларчик, закрыла крышкой.
– Выпусти меня, карга старая!!! – закричал Валентин Петрович в полной темноте. – Выпусти немедленно!!! Вот я тебя по судам затаскаю, за такие шутки!!! Слышишь? Выпусти, говорю!!!
Он попробовал постучать кулаками по стенкам ларчика, но обнаружил, что стенок нет. Ни стенок, ни днища, ни крышки, а одна лишь непроглядная темнота и пустота. И такой ужас сковал Валентина Петровича, что он дико вскрикнул и… проснулся в холодном поту.
Гвоздик
Петр Сергеевич плотно покушал и теперь сидел, развалившись, в кресле и ковырялся в зубах ржавым гвоздиком, весело размышляя о всяких глупостях. И одна такая мыслишка настолько увлекла Петра Сергеевича, что он даже не заметил, как в какой-то момент гвоздик из его руки исчез. То есть он это заметил, когда прикусил себе палец.
– Хм… – удивленно произнес Петр Сергеевич, – Куда бы это он мог деться? Гвоздик, ты где?
Но гвоздик не ответил Петру Сергеевичу, чем, конечно, сильно того расстроил, так как Петр Сергеевич имел необыкновенную привязанность конкретно к этому ржавому гвоздику.
Опечаленный Петр Сергеевич проследовал на кухню, где принял сердечных капель со слабительным, после чего надолго заперся в уборной. Но гвоздик так и не объявился.
Этот факт еще сильнее расстроил Петра Сергеевича и тогда он решился сходить к врачу. Однако проведенные исследования не помогли обнаружить пропажу, отчего Петр Сергеевич впал в глубочайшую депрессию и вскорости преставился.
После похорон Петра Сергеевича, его квартира за какие-то долги ушла с молотка, и в нее вселился новый жилец – Семен Евгеньевич, который также любил после плотного перекуса поковыряться в зубах ржавым гвоздиком, неожиданно обнаруженным прямо на кухонном столе и, казалось, коварно подмигивающим своей шляпкой-глазом…
Бумеранг
– Знаете, Елизавета Павловна, мне тут с оказией чудную вещицу доставили. Прямо из Африки. Мой старый приятель изучает в тамошних местах какие-то дикие племена, и вот прислал мне с оказией этот подарок. Называется – бумеранг.
– И чего же в нем такого чудесного, Павел Игнатьевич? Палка – как палка. Кривая только. Она, поди, и в печку-то не влезет.
– В печку? Скажете тоже, Елизавета Павловна! Это ведь самое что ни на есть настоящее оружие диких африканцев!
– Да ну вас, Павел Игнатьевич! Оружие… Для детей разве: можно ружье изображать или большой пистолет.
– Зря смеетесь, Елизавета Павловна! Это, конечно, не ружье и даже не пистолет, но оружие не менее опасное! И, кроме того, совершенно бесшумное!
– Конечно – какой же тут шум от деревяшки? Разве только по кумполу кому-нибудь приложить. Да и то, шум от хозяина кумпола приключится.
– Вот тут вы правы, Елизавета Павловна! Именно, что приложить! Но приложить находясь на приличном расстоянии: дикарь прячется в засаде и поджидает, когда его жертва покажется на горизонте. И как только она появляется, дикарь кидает в него бумеранг!
– Тю! Чем кривую палку кидать – уж лучше камнем, оно надежнее! Как приложит, так приложит.
– Ну, Елизавета Павловна, во-первых, камень так далеко не добросишь, а во-вторых, в отличие от бумеранга, камней не напасешься.
– А что, у них там эти деревяшки под ногами валяются?
– Под ногами они, конечно, не валяются, но обладают замечательным свойством: если бумеранг не попал в жертву, то он возвращается обратно к хозяину! Представляете?
– Ох, и заливать вы, Павел Игнатьевич! Да где это видано, чтобы палка обратно возвращалась? Разве что в руке того, в кого попала! Брешете вы все, Павел Игнатьевич, как воду пьете! Чего только не насочиняете, чтобы меня соблазнить! Но только уж не надо меня за дуру деревенскую держать! Это оскорбительно, в конце концов! Я уж лучше к Тюлеву пойду – ему тоже с оказией кой чего прислали. Из Парижу. И он обещал эти духи мне сосватать, коли приду. Так что сидите тут со своей палкой и поджидайте дур неученых. Прощайте!
Елизавета Павловна резко встала и вышла в сени, хлопнув дверью.
А Павел Игнатьевич неспешно встал с кресла, подошел к распахнутому окну, заприметил удаляющуюся по тропке Елизавету Павловну, усмехнулся и резко метнул африканскую кривую деревяшку ей вслед.
Так сказать, с оказией.
Сон
Привиделась во сне Павлу Сергеевичу такая картина: будто он, Павел Сергеевич, отправился утром на службу, да заблудился в темном дремучем лесу. И бродил он по лесу, пробираясь сквозь буреломы и болота, пока не вышел на полянку, пестревшую красными мухоморами. А посреди этой полянки торчит черный трухлявый пень. Сел Павел Сергеевич на этот пень этот и горько заплакал.
И вот, значит, сидит себе, плачет, как вдруг сквозь слезы видит, что не на поляне лесной он вовсе, а в какой-то ресторации. Ну, тут, конечно, Павел Сергеевич приободрился, махнул гарсону и заказал тому графинчик водочки, огурчиков солененьких, котлет по-киевски с картофельным пюре, салатиков всякий, борща со сметаною, хлеба и еще кое-чего по мелочи. И закуривши огромную сигару, стал дожидаться заказа.
Но только видит Павел Сергеевич, что бежит к нему швейцар, размахивая помелом, и кричит на Павла Сергеевича: мол, кыш нечистый! Мол, нету такого закона, чтобы вокруг швейцара в ресторацию являться! Дескать, сгинь в преисподнюю и точка!
И, значит, помелом этим – шасть Павлу Сергеевичу прямо в морду.
Заплакал тогда горько Павел Сергеевич, аж сигару на исподнее уронил, да только сквозь слезы видит, что сидит он уже не в ресторации, а натурально лежит в одной постели с Марфой Елизаровной!
Ну, тут, конечно, Павел Сергеевич приободрился, и давай подкатывать к пышным формам с непристойными намеками. То с одной стороны подлезет, то с другой, то вообще черте знает как, и уж вроде даже немного определился в нужном направлении, но тут Марфа Елизаровна громко зевнула, распахнув свою пасть так, что от сияния фикс спальня наполнилась волшебным светом, и говорит, что, мол, что-то вы, любезный Павел Сергеевич как будто возомнили о себе не весть что. Мол, от вас же, любезный Павел Сергеевич, никакого проку: ни материального, ни духовного, ни, тем паче, мужского. Так что, любезный Павел Сергеевич, валите-ка вы вон с моего ложа любви, пока я, мол, вам по шеям не надавала и не сдала в милицию, как злостного насильника!
Снова горько заплакал Павел Сергеевич. Так зарыдал, так закручинился, что аж сердчишко прихватило. И такие слезы у него хлынули, что уж больше он ничего разглядеть и не смог.
Так и проснулся в расстроенных чувствах.
Непруха
Дмитрию Петровичу жгуче захотелось откушать свежего рогалика со стаканчиком молока. Прямо так захотелось, что Дмитрий Петрович аж потом покрылся и задергал левым глазом.
Буквально впрыгнув в штиблеты, накинув пальто и напялив шляпу, Дмитрий Петрович сломя голову помчался в ближайший гастроном, сшибая на пути случайных прохожих.
В гастрономе, при виде Дмитрия Петровича продавщица Лидочка приветливо помахала ему из-за прилавка виноводочного отдела. Но Дмитрий Петрович лишь сухо кивнул ей головой и решительно направился в отдел кондитерских изделий.
И чего только не было в этом отделе: и сдоба всевозможных фасонов, и хлеба, распространяющие приятные ароматы, и торты с пирожными, подмигивающие невообразимой палитрой красок. Но вот рогаликов не было совершенно. Даже надкушенных.
– Вот невезуха! – подумал Дмитрий Петрович, – Ну хоть молочка выпить, что ли…
Однако в молочном отделе его ждало не меньшее разочарование: творог, кефир, сливки – сколько унесете, а молока нет. Даже на пол стакана.
– Да разорви меня в окрест ливера поганого!!! Да что за непруха такая?! Вот захочешь в кой-то веки как приличный гражданин рогалика с молочком, так шиш тебе, дорогая редакция! – в сердцах крикнул Дмитрий Петрович на весь гастроном и направился в вино-водочный отдел: – Лидочка, милая, мне как всегда: одну водочки и две портвешка! Пошло оно всё!..
Соплежуевы
– Я тут давеча, – рассказывал Егор Петрович после энной кружки пива, – Со своим мелким, Захаром Егоровичем, в парке прогуливался. Так представьте себе: этот подлец одного гражданина за ногу укусил, а другому на штиблеты помочился!
– Я ему говорю, – продолжил Егор Петрович, отхлебнув пива, – Что ж ты, мерзавец этакий, делаешь? Ты же нашу благородную фамилию позоришь! Где это видано, чтобы Соплежуевы так со свободными гражданами обращались?
– А он мне, – Егор Петрович еще отхлебнул пива, – Да видал я, дескать, в гробу этих ваших свободных граждан! Представляете? В гробу!
– Хотел я его, – Егор Петрович подозрительно посмотрел на кружку с пивом, пожал плечами и крякнул. – Это самое… Да! Так вот! Хотел я его за такие слова по сусалам извозить, да куда там – он хоть и нашей породы, Соплежуевский, да только ростом по материной линии вышел: я ему на цыпочках еле до пупка достаю. Так что, такой сам кого хочешь по сусалам извозит. Да.
– Ну что делать? – Егор Петрович залпом допил пиво, – Пришлось, конечно, перед гражданами извиниться, да вперед Захара Егоровича бежать – предупреждать встречных, что бы ноги со штиблетами берегли. А то видишь как: хоть и из славного рода Соплежуевых, а ни воспитанности, ни культуры тебе. Прямо сказать дрянь, а не человек!
– Ладно. Пойду я. – Егор Петрович зевнул и спрыгнул со стола, – А то опять будет тапком гонять, что я все его пиво вылакал…
«А и Б сидели на трубе…»
«Гражданин А., находящийся в состоянии сильного алкогольного опьянения, пришел к гражданину Б., так же находящемуся в состоянии сильного алкогольного опьянения.
После совместного распития спиртных напитков, гражданин Б. пригласил в гости свою давнюю знакомую гражданку И., после прихода которой все трое, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, поднялись на крышу многоэтажного дома, и, расположившись на вентиляционной трубе, продолжили распитие спиртных напитков.
В какой-то момент, между гражданином А. и гражданином Б. произошла потасовка, в результате которой гражданин А. упал с крыши здания. Испугавшись уголовной ответственности, гражданин Б. бежал с места происшествия, оставив на трубе труп гражданки И., умершей вследствие сильного алкогольного опьянения.
По данному факту возбуждено уголовное дело. Гражданин Б. объявлен в розыск»
Головная боль
Как-то раз у Олега Евгеньевича с утра пораньше разболелась голова.
– Ну, – болезненно думает Олег Евгеньевич, – Не иначе, как я вчерась лишнего принял.
И так, щасть к холодильнику, выудил из него бутылочку с лекарством «Зверобой», хлоп рюмашку, и чувствует, как лекарство по пищеводу к желудку протекает.
Посидел Олег Евгеньевич малость, болезненно мысленно прислушиваясь к организму, и чувствует, что голове легче не становится.
– Ну, – думает, – Не иначе, как вчерась лишне принятым шампанское было.
И так, хлоп подряд еще две рюмашки «зверобою», и сидит, прислушивается дальше. Но каких-то положительных изменений навроде не замечает.
– Ну, – болезненно думает Олег Евгеньевич, – Не иначе, как вчерась к лишне принятому шампанскому я еще и пивка соизволил.
И так, глыть всю бутылочку лекарства из горла, и дальше сидит, болезненно обмозговывает.
И чувствует, вроде как попускать голову стало, но как-то медленно и неохотно.
– Ну, не иначе, как я вчерась после лишне принятого к Маньке поперши, и, безусловно, опять по голове сковородкой отхватил – она страсть как пьяных не выносит!
Олег Евгеньевич открыл холодильник и выудивши еще одну бутылочку лекарства «Зверобой», откупорил, наполнил рюмашку и подытожил:
– Вечно с этими бабами головная боль!
После чего выпил, и почувствовавши, что головная боль отступает окончательно, почесал на затылке приличную шишку, и замурлыкав какую-то легкомысленную мелодию, стал готовить завтрак.
Ценители
– А не махнуть ли нам по стопочке, Дмитрий Петрович? У меня как раз припасена бутылочка превосходного коньяку.
– Не вижу никаких препятствий, Петр Михайлович! Я бы даже сказал, что с превеликим удовольствием задвинул бы по стопочке, и даже, может быть, и не по одной!
– Право слово чудесно, Дмитрий Петрович! А может тогда уж водочки? У меня имеется прекрасный экземпляр, дожидающийся своего часа во льду.
– Да об чем же речь, Петр Михайлович! Откушать водочки, да с запотевшего графинчика, да под грибок и икорочку – не это ли есть наивысшее удовольствие?
– Прекрасные слова, Дмитрий Петрович! А знаете, у меня припасена бутылочка шикарного бренди – не желаете ли опробовать?
– Ну что вы такое говорите, Петр Михайлович? Как же можно не желать опробовать золотистого нектара? Тем более, что хороший бренди располагает к приятным неспешным беседам.
– Как вы правы, Дмитрий Петрович! Но, было бы совершенно непростительно с моей стороны не предложить вам опробовать так же и превосходного огненного рома – мне на днях прямо из-за морей доставили!
– Огненный ром любые сердца берет на абордаж, Петр Михайлович! И вы правы – было бы ошибкой утаить от меня такой чудесный напиток! Кстати, я предпочитаю пить его исключительно в чистом виде.
– Вы просто настоящий корсар, Дмитрий Петрович! А от настоящего корсара я не могу утаить магического Абсента самой наивысшей крепости, доставленного мне не совсем законным путем. Говорят, что одна только стопка этого полынного напитка, приводит в неистовство разум, заставляя его творить восхитительные и необычные вещи!
– О да! Несколько глотков этого эликсира превращают меня в поэта и художника! Муза, подобная маленькой прекрасной фее, нашептывает мне сюжеты еще ненаписанных романов. И его, кстати, я также предпочитаю пить в чистом виде, безо всяких премудростей и огнепоклонничества.
– Вы необычный человек, Дмитрий Петрович! И мне очень приятно поддерживать с вами дружеские отношения! И я смею надеяться, что и впредь, когда нас выпишут из этого дома скорби, мы с вами продолжим нашу прекрасную дружбу!
– Ничего не имею против, Петр Михайлович! Однако нам пора отправляться на процедуры, так что поговорим после. Всего доброго!
И Михаил Дмитриевич одиноко побрел к серому зданию, на крыльце которого его уже поджидал мужчина в белом халате…
Амбре
– Семен Андреевич, а вам не кажется, что чем-то пахнет?
– Пахнет? Хм… Чем же?
– Ну, принюхайтесь. Неужели не чувствуете?
– Да нет, Мария Витальевна, ничего такого не ощущаю. А что? Чем пахнет-то?
– Да, признаться, Семен Андреевич, я и сама толком не пойму, но пахнет чем-то совершенно исключительным.
– Вот как? Так чем же?
– Если бы я знала, Семен Андреевич, то и не спрашивала бы.
– Резонно. Но все-таки – на что это похоже, Мария Витальевна?
– Да я понятия не имею! Гадость какая-то… Будто стухло что…
– Хм… Стухло? Интересно… Во всяком случае я ничего такого не слышу. А вы уверены в своих ощущениях?
– Не держите меня за дуру, Семен Андреевич! Если я чувствую, что чем-то пахнет, значит действительно чем-то пахнет! И при том довольно омерзительно!
– Странно… А вы, Мария Витальевна, себя вообще как – хорошо чувствуете? Может быть, к примеру, простыли и теперь с вашим обонянием твориться черте что? Такое, знаете ли, бывает при простудах. Особливо если какой-нибудь грипп подцепить.
– Я совершенно здорова, Семен Андреевич! И даже поздоровее вас буду! А то, что вы ничего не чувствуете, то это говорит о том, что проблемы как раз с вашим обонянием! Вы же, небось, запах селедки от запаха котлет не отличите!
– Напрасно вы на меня срываетесь, Мария Витальевна. И если уж говорить об обонянии, то с этим у меня все в порядке. Во всяком случае, тяжеловесное амбре от вашего дешевого парфюма я ощущаю вполне себе явственно. И даже на столько, что, сдается мне, это и есть причина того, что я более ничего не чувствую.
– Если бы, как вы говорите, мой якобы дешевый парфюм перебивал все запахи, то уж я бы и подавно не чувствовала этой мерзости! Ведь парфюм-то на мне!
– Именно, Мария Витальевна! Именно! А свое, простите, то самое, как известно, запахов не распространяет. Так что, пока мы с вами находимся в одном помещении, я, очевидно, так и не смогу узнать, что такое так потревожило ваш чуткий носик.
– Какой же вы хам, Семен Андреевич! Хам и мерзавец! Сравнивая мой парфюм с тем самым, вы наносите мне чудовищное оскорбление, что не дает мне возможности продолжать наше, теперь уже совершенно неприятное, знакомство! И, кроме того, я совершенно не удивлюсь, если источником мерзкого запаха являетесь вы сами! Прощайте!
Мария Витальевна вскочила с софы и бросилась вон из комнаты, громко хлопнув дверью. А Семен Андреевич весело усмехнулся, вытащил из-под софы мертвого кота, вышвырнул его в распахнутое окно и, отворивши шкапчик, выудил из него давно заждавшийся штоф водки.
Анекдот
Одному человеку рассказали анекдот про мужика, который отправился в магазин, надев лыжи. А получилось так, что этому человеку и самому надо было идти в магазин, и, опасаясь насмешек со стороны окружающих, в свете рассказанного анекдота, лыжи он надевать не стал и, как следствие, увяз в сугробе по шею и замерз насмерть.
И надо сказать, что эта история послужила темой для анекдота, который был рассказан другому человеку. И этому другому человеку тоже до зарезу надо были идти в магазин. И помня, к чему привел рассказанный анекдот в случае с первым человеком, он лыжи все-таки надел и… анекдот стал еще длиннее, так как человек в лыжах по среди июля выглядит, по меньшей мере, нелепо.
И, как вы уже, наверное, догадываетесь, обновленная версия анекдота была рассказана третьему лицу, которое, можно сказать, уже стояло на пороге, направляясь в злополучный магазин. И лицо это, выслушав анекдот, сделало для себя соответствующие организационные выводы и прежде, чем выходить из дома все-таки выглянуло в окно, после чего убрало коньки обратно в коробку и оделось согласно погодным условиям.
Так что дальнейшего развития анекдот не получил и это вселяет определенные надежды на будущее человечества.
Искуситель
Ольга Егоровна Эгегеева, в девичестве Зулусская-Бусова, сидела на кухне и, попыхивая папиросой, пила водку граненым стаканом и закусывала селедочным плавником.
Кроме нее на кухне более никого не было, не считая кота Чешуя, и деловитых тараканов, коих Чешуй лениво придавливал лапой, случись тем пробегать слишком близко.
Ольга Егоровна пила водку малюсенькими глотками, будто в стакане у нее не водка, а крепкий кипяток. Пила водку и совершенно ни о чем не думала, так как думать ей особо было не о чем, как человеку, у которого жизнь, что называется, удалась и все желаемые высоты достигнуты. И от осознания сего факта, у Ольги Егоровны на душе было немножечко грустно, но меж тем вполне себе удов�