Рыбки в мутной воде

Часть 1

Веселись, юноша, в юности твоей,

и да вкушает сердце твоё радости,

Екклесиаст Глава 11

Глава первая

Холодным декабрьским утром, когда блеклое солнце едва озаряло седой замёрзший город, закованный ледяными обручами каналов, в обыкновенной советской семье инженера и учительницы родился мальчик. В этот час, пребывая пока что в полном неведении, его отец, как и положено всем, ожидающим чуда рождения, в сильном волнении перетаптывался с ноги на ногу и жутко мёрз под окнами старого, но всё ещё крепкого здания родильного дома. В кармане новоиспеченного папаши похрустывал ледяной шкалик водки. На лице застыла наивно-виноватая улыбка человека, впервые исполняющего непривычный ритуал. Неподалёку, в таком же неловком положении участников нерепетированного действа, виднелись две-три мужские фигуры неопределённого возраста. А поодаль, в глубине больничного двора, на рассохшейся лавочке какой-то лихой субъект, захмелевший от мороза и непривычной утренней порции огненной воды, открыто выпивал с больничным дворником, время от времени панибратски хлопая его по плечам и вскрикивая:

– Сын! Понимаешь, батя – сын у меня!

Инженер Валерий Никодимович Туманов, стройный сухощавый мужчина лет около тридцати, подходя к роддому, уже один раз приложился к скользкому горлышку маленькой бутылочки. Будучи по натуре трезвенником, сейчас он с неудовольствием ощущал, как приятное спиртовое тепло, так уютно плескавшееся у него внутри, быстро растворяется вместе с паром в густом морозном воздухе. Постояв ещё минут пять под заиндевевшими окнами, взволнованный предстоящим событием супруг решительно направился к входу в таинственное для большинства мужчин заведение, где и был совершенно ошарашен радостным известием. Полчаса назад у него родился наследник, вес три семьсот, роды прошли нормально.

– А теперь ступайте-ка домой, папаша! – строго приказала оторопевшему от счастья инженеру пожилая приземистая женщина в белом халате. – Роженице отдых нужен – завтра приходите.

Туманов вышел на улицу, и какое-то новое тёплое чувство внезапно поднялось у него из взволнованной груди, окатило неведомой радостью всё его существо, и, наконец, разродилось осознанием, что он теперь настоящий отец. И что только что любимая женщина родила ему сына. Захотелось крикнуть во всё горло и застыть надолго прямо посреди больничного двора невыносимо счастливой статуей. Но вместо этого он быстрыми шагами подошёл к лавочке, где его собрат по счастливому событию разливал остатки водки в довольно приличные гранёные стаканы, которые, видимо, были на время позаимствованы где-нибудь в родильном отделении расторопным дворником.

Сдружившиеся собутыльники вопросительно посмотрели на подошедшего мужчину и на миг приостановили процесс потребления. Туманов залихватски выхватил из-за пазухи свой подмороженный шкалик, щедро подлил водки незнакомцам. И сделав жадный глоток, который прикончил остатки ледяной жидкости, выдохнул прямо в сморщенное свекольное лицо дворника:

– Сын…

*****

Алёша Туманов в отличие от многих людей удивительно хорошо помнил своё детство и юность. Ну, конечно же, не так ярко, как хотелось бы, да и многие подробности не успевала отложить в себя маленькая юркая память крепкого любопытного малыша, который так радовал папу и маму (папу в особенности) своими живыми способностями к обучению и тягой ко всему новому. Но, тем не менее, повзрослев, Алексей мог легко припомнить интересные игры в тарелке с борщом, когда твёрдые капустные листки превращались в пиратские шхуны, кусочки картошки заменяли собой грозные скалы и рифы, а неприятные до тошноты желтоватые лепестки варёного лука должны были изображать страшных ядовитых медуз. Часто на ум приходил случай первого своего «подвига», когда маленький Алёша смело взял на себя вину нравившейся ему кукольной голубоглазой девочки, которая в детском садике сломала страшноватую новую игрушку и ни за что не хотела в этом признаться.

Правда, в каком возрасте происходили все эти обеденные тарелочные баталии и рыцарские поступки, повзрослев, он затруднился бы ответить, да и не это было важным. Важным были запомнившиеся подробности далёкого детства, которые словно непонятное предостережение добрых сил, помогали ему не закоснеть в застывающем на глазах взрослом мире. В жестковатом колючем мире, где необычные фантазии и джентльменские проявления становились не только невозможными, но и часто грозили серьёзными неприятностями.

Его отец, инженер Валерий Никодимович Туманов по советским меркам женился довольно поздно – в тридцать один. Но свою избранницу, недавнюю выпускницу педагогического института, обожал до полного умопомрачения. Будучи от природы тихим застенчивым человеком, Валерий долго не решался заговорить с крупной рыжеватой красавицей с хитрым лисьим прищуром, которая каждое утро встречала его строгим взглядом в первом классе «Б», куда он перед работой приводил свою маленькую шуструю племянницу. Её родители, а вернее родной брат Валерия Константин, вместе с женой в то время укатил на шесть месяцев по молодёжной путёвке куда-то под Тюмень. И перед отъездом вверил своё ненаглядное разбалованное сокровище заботам старенькой бабушки. А заодно и заручился честным словом Туманова лично сопровождать маленькую первоклассницу в школу, которая была в двух минутах ходьбы от его дома. После занятий Лидочку встречала бабушка, а Туманова весь день преследовал образ ядрёной учительницы, которая при встрече с ним напускала на себя неприступный вид и, осторожно пропуская Лидочку в тихо гудящий за спиной класс, всегда с укоризной без всякого кокетства качала головой:

– Ну вот, вы снова опаздываете, товарищ инженер…

Туманов же, выходя из школы, каждое утро давал себе слово сбежать с обеда и пригласить эту чудесную молодую женщину куда-нибудь, ну, скажем, в театр, где давали «Женитьбу Бальзаминова», или в кино, где неистовствовал неотразимый Бельмондо. Но к середине дня под ищущими, слегка насмешливыми взглядами молоденьких сослуживиц, его уверенность безжалостно таяла. А когда звенел звонок конца рабочей смены, все дерзкие пылкие намерения пропадали без следа. «А вдруг у неё уже кто-то есть?» – этот избитый вопрос вставал перед молодым мужчиной непреодолимой преградой.

Неизвестно сколько бы продлились инженерные мучения, но однажды зимой невыносимо желанная учительница попросила зайти к ней как-нибудь после уроков, предупредив, что разговор будет о Лидочке.

– Если, конечно, вы сможете – мы рано закрываемся, – официальным сухим тоном закончила она свою просьбу. И увидев загоревшийся взгляд Валерия, неожиданно смутившись, скрылась за дверью учительской.

Туманов был поражён и совершенно счастлив. Не думая ни о чём, он вызубрил расписание первого «Б» наизусть и, дав себе для некоторого успокоения один день, взял на заводе отгул. На следующий день, дрожащим от волнения подростком он явился в школу к концу четвёртого урока.

Её звали Вероника Николаевна. И хотя он мысленно твердил это имя вот уже три месяца по сто раз на дню, здороваясь, Туманов ухитрился перепутать её отчество, отчего сразу впал в отрешенную меланхолию. Невнимательно выслушав довольно долгое изложение шалостей и успехов племянницы, не помня себя от страха, он хрипло произнёс:

– Гм-хм… Простите, Вероника… Николаевна… Я очень хочу с вами встретиться…Ну, как бы это правильно сказать…..Вне школы.

Несколько мгновений в пустом классе стояла неприятно-скучная тишина. Первой в себя пришла она. Слегка подведённые тушью прищуренные глаза, сверкнув, наткнулись на виноватый взгляд испуганного мужчины, после чего её губы тихо произнесли согласие. С этого дня и началась большая как небо любовь Валерия, неизбежным результатом которой через год и стал сын Алексей, первый и последний отпрыск четы Тумановых.

* * *

Давно минул сероватый зимний день, когда инженер Туманов, будучи совершенно пьяным всего второй или может быть третий раз в жизни, не раздеваясь, заснул у себя в квартире под ритмичное тиканье дедовских ходиков. Наутро, с трудом проснувшись, он не сразу понял, в чём дело. Но, вспомнив о том, что Она вчера родила ему сына, Туманов радостно рассмеялся и, посмотрев на старинную фотографию своего деда, Валериана Алексеевича, стоявшую на книжной полке, твёрдо решил, что сына назовёт Алексеем.

Что говорить – дед был на фото что надо: с нафабренными длинными усами, в которых пряталась лёгкая мужественная улыбка и в роскошной железнодорожной форме времён первой мировой войны. Пращур важно восседал на высоком стуле с резной спинкой, и, положив руку на мраморный постамент с чахлой пальмой, покровительственно смотрел на невидимого фотографа.

А уже через шесть лет, маленький Алёша, в который раз перебирая содержимое своего новенького портфеля, тоже искоса поглядывал на фотографию своего блестящего прадеда и важно шевелил про себя несуществующими усами. Тем временем отец стоял у двери и, теребя в руках погасшую папиросу, философски размышлял о быстротечности времени. На мгновенье взгляды отца и сына пересеклись. И оба вдруг почувствовали что-то похожее на отчуждённую, не имеющую к ним никакого отношения грусть. У сына это неожиданное чувство походило скорее на нежную, ещё не омрачённую созреванием любовь к высокому мужчине с мятым окурком в руках. Отец же, глядя на аккуратного мальчика в наглаженной школьной форме, увидел в нём своего будущего внука, от чего внутренне поёжился. И вдруг понял – он неумолимо стареет, и едва уловимая неизбежность быстрой смены поколений впервые опробовала на нём свои беспощадные нотки.

Но долго грустить, как правило, не получалось – мать, торопившаяся на работу в новую школу с математическим уклоном, звала своих мужчин на кухню, где весело шипели румяные оладьи, а в ожидании неторопливых домочадцев начинал остывать крепкий грузинский чай. Месяц назад ей пришлось долго уговаривать директора школы, чтобы Алёшу приняли в первый класс – мальчику ещё не исполнилось и шести лет. Но после того, как её бывшая начальница лично проэкзаменовала юного «вундеркинда», сомнений в его способностях не осталось. И школьные правила в этот раз были слегка нарушены.

После привычно-вкусного завтрака, инженер Туманов (вот уж неделю как главный инженер) шёл со своим сыном мимо старой школы, где впервые увидел и полюбил его мать, и где, собственно, и началась вся эта история. Туманов-младший наотрез отказался давать руку отцу и гордо семенил рядом, слегка размахивая шероховатым коричневым портфелем с блестящим замком. Каждый раз знакомая улица выглядела по-новому, заставляя новоиспечённого первоклассника с любопытством озираться по сторонам.

Несмотря на свой не совсем школьный возраст, на втором уроке, после торжественной линейки, Алексей сразу по-хорошему выделился из шумной нарядной толпы первоклашек. Он прекрасно знал, где право, а где лево, и без труда слагал и вычитал яблоки и груши, нарисованные в букваре. На уроке правописания, его косые палочки оказались лучше, чем у всех. И только он, да ещё одна девочка в длинных косичках умудрились не испачкаться в чернилах и не поставить кляксы в новеньких тетрадях для прописи. Одним словом, в школе Алёше понравилось. И когда после положенных трёх уроков он увидел в нарядно покрашенных воротах любимое мамино лицо, он резко поднял вверх ладошку с пятью растопыренными пальцами – первая «пятёрка»!

Закружились школьные дни, вперемешку с быстро мелькающими каникулами, и неудержимо полетело вдаль октябрятско-пионерское детство, разламываясь надвое долгожданным обжигающим летом. Начиная с пятого класса, инженер Туманов на радость сыну «выбивал» из заводского профсоюза путёвку на все три смены в пионерлагерь на крымском взморье. Эти три месяца были непрерывным праздником для Алексея. Заповедной планетой бесконечного невинного счастья. А по мере взросления – и незнакомым захватывающим чувством мужского созревания. Об этом нужно рассказать особо.

Многие пионерские лагеря в восьмидесятые годы прошлого столетия были своеобразным оазисом свободы для подрастающего поколения, скованным лишь необременительными ритуалами утренних линеек, к которым добавлялась череда нелепых, но порою неожиданно весёлых конкурсов. Это было цельное неделимое лето без родителей, со своим собственным чемоданом в камере хранения и первыми самостоятельными решениями, что надеть вечером, если вдруг пошёл дождь.

Но в десять, а тем более в четырнадцать лет некогда задумываться о том, что ограничивает твою свободу и где она проявляется в полной мере. Времени на все забавы пионерской жизни вечно не хватает, и спать в двадцатиместной палате, за открытой дверью которой тихо дышало ночное море, Алексей всегда ложился с большой неохотой. Все привычные страшилки перед сном за многочисленные летние сезоны сообразительный мальчик выучил наизусть и даже дополнил своими оригинальными финалами. И когда очередной рассказчик зловещим шёпотом вещал о кровожадной белой простыне или о красном пятне на стене, Алёша, прикрыв глаза, с удовольствием прокручивал перед мысленным взором ещё один ушедший яркий день быстротечного радужного детства. И вскоре незаметно засыпал под баюкающий голос очередного отрядного сказочника.

Утром, под хриплые звуки горна, взбудораженный предчувствием новых приключений, он вместе со всем загорелым народцем выбегал на небольшую кромку песчаного пляжа перед самым лагерем, и, зевая, небрежно выполнял утреннюю гимнастику под переливы старенького баяна. На утренней линейке алешкин отряд в положенное время кричал звонкий пионерский девиз. Высшим шиком у малышни считалось только открывать рот, не произнеся слова, за что могли крепко пожурить молоденькие шоколадные от загара пионервожатые из столичного пединститута.

Ребята постарше из первого и второго отряда уже считали себя немного выше привычных обычаев в меру дисциплинированной Пионерии. Девизы и речёвки они произносили нестройно, часто с вызывающе ироничной интонацией. А перед самым отбоем за территорией лагеря возле стройки нового пансионата в темноте можно было заметить мигающие кровавые точки, Это хулиганистая комсомолия таинственно покуривала запретный табачок, добывая курево всеми возможными и невозможными способами.

Время бежало быстро, школа для Алёши была лишь затянувшимся ожиданием следующей поездки в пионерлагерь. И, хотя он был первым в классе учеником, но, как это всегда бывает, у задиристого отличника хромало поведение. Случилось даже так, что одно глупое происшествие привело вечного классного заводилу на заседание педсовета, где он, краснея, стоял в гордом одиночестве. Туманов-старший, прочитав в дневнике зловещее приглашение явиться в школу, лишь устало отмахнулся:

– Иди-ка туда сам, сынок…. Ты уже взрослый – разберёшься.

И вся вина-то мальчишки была пустяковой – балуясь на перемене со старым, неработающим английским замком в кабинете начальной военной подготовки, Алексей каким-то чудом умудрился заставить заржавевший механизм щёлкнуть, и весь класс (без учителя, разумеется) просидел в наглухо запертом кабинете два урока. После чего старенький преподаватель труда взломал довольно крепкую дверь и погрозил притихшим ученикам блестящим топориком:

– Ну, самоделкины, теперь держитесь!

Затем был долгий учительский разбор, кто всё это подстроил – у злосчастных дверей кабинета вертелись многие. Но классный коллектив оказался несгибаемо-крепким, и никто не пожелал «настучать» на товарища. Тогда, после двух сорванных всеобщей стоячей забастовкой уроков, Алёша припомнил свой детсадовский опыт самопожертвования, и сам пошёл в кабинет завуча, где и признался в содеянном преступлении.

Педсовет состоялся на следующий день, и для назидания лучшему ученику школы был объявлен строгий выговор, а в качестве дополнительного наказания комсомольца Туманова крепко «пропесочили» на школьном комитете комсомола. Конечно, бывали и ещё разного рода неурядицы, но Алёша придавал им мало значения. Ведь ничто не шло в сравнение с предвкушением скорой поездки в родной пионерский лагерь! Невероятно притягательное чёрное море звало и манило, и, словно взрослея вместе с ним, становилось всё более романтичным. И вот перед ним в очередной раз возникли заветные ворота со свежеокрашенной пунцовой звездой. А впереди была последняя пионерская смена, которую Алексей Туманов запомнил на всю жизнь.

Первое, что, несомненно, отличало этот заезд, это проходящая летняя Олимпиада в Москве. Весь Советский Союз шумно праздновал грандиозное событие, не обращая ни малейшего внимания на «кислые гримасы» Запада. Казалось, неуклюжий олимпийский мишка навеки поселится среди любимых персонажей советского детства – Чебурашки, Волка и Винни-Пуха. Со всех футболок, плакатов и полиэтиленовых пакетов на жителей страны, взбудораженной предвкушением невиданного праздника, смотрели хитрые, чуть прищуренные глаза симпатяги-толстячка в маечке с олимпийским символом. И на этот проникновенный взгляд все лояльные граждане царства мирового социализма, как и положено, откликнулись бурным спортивным энтузиазмом.

Так что в алешкином лагере с первого дня смены закрутился какой-то невероятный, даже по пионерским меркам, шквал спортивных турниров, олимпиад и спартакиад. В этот раз случались даже дружеские футбольные матчи между мальчиками и девочками. А иногда и между пионерами и пионервожатыми (кто бы мог об этом раньше подумать!). И эта нескончаемая состязательная кутерьма, ошарашившая пионеров неизведанной доселе свободой, захлестнула всё свободное время. Усталые обитатели пионерской «олимпийской деревни» без сил падали на кровати в тихий час, что в прошлые годы было совсем уж немыслимо. Ведь каждому настоящему «ветерану» летних заездов доподлинно известно – тихий час – это время для отчаянных подушечных сражений, в перерывах между которыми осуществляется скрупулезное планирование ночного набега в палату девчонок с зубной пастой под мышкой (чтобы была тёплой).

Однако в этот раз Алексей Туманов не спешил окунуться в водоворот олимпийской радостной жизни родного лагеря. За год он заметно возмужал, и у него пробились небольшие усики, красиво подчеркнувшие упрямую линию рта. В проёме лёгкой «блатной» усмешки стала частенько появляться стянутая в гармошку папироска «Беломорканала» или «Казбека», поначалу «позаимствованная» у отца, а чуть позже приобретённая на сэкономленные на завтраках медяки в табачном ларьке, служившим тайным святилищем для всех курящих старшеклассников.. Этой зимой ему исполнялось шестнадцать, и, скорее всего, это было последнее лето южного полудетского счастья, которое прежде всегда заканчивалось слезами прощания лагерных друзей, вперемешку с обменом адресами и телефонами, накарябанными на потрёпанных пионерских галстуках. И непременными обещаниями непременно встретится в следующем году.

Но повзрослевшего юношу мало волновала перспектива окончательного расставания с удалой пионерской страной. Также он оказался странно равнодушен ко всей навязчивой соревновательной катавасии, встретившей его в день приезда огромным плакатом всё с тем же олимпийским мишкой и расписанием предстоящих спортивных мероприятий на месяц вперёд. В этот памятный сезон не вызвали вдохновения и романтические пионерские костры на слегка остывшем от дневной жары вечернем пляже. И, что самое удивительное – за год, казалось, совсем растаяла его глубокая извечная страсть – лагерная футбольная сборная. Команда в это лето не узнавала своего бессменного лихого капитана, который всегда был гордостью и надеждой всех отрядов. А нынче, после короткого отнекивания, нехотя натягивал тяжёлые бутсы и равнодушно, словно автомат, играл самые ответственные матчи с другими пионерскими лагерями. Зато быстро дозревающая женская половина пионерлагеря этим летом была полностью шокирована превращением симпатичного азартного пацанёнка, всегда так ловко забивающего решающий мяч под перекладину, в разочарованного «Байрона». «Новый» загадочный Туманов лишь изредка томно усмехался про себя, стоя в тёмном углу танцевальной площадки, так за неделю никого и не пригласив на медленный танец. Это был уже настоящий вызов местным обычаям. Быть самым симпатичным комсомольцем первого, «взрослого» отряда, и не танцевать все «медляки» подряд, осторожно прижимаясь к замирающей от восторга партнёрше – такого вызывающего остракизма в лагерной летописи ещё не бывало!

Разгадка была простой и одновременно интригующей – весной перед самым отъездом в пионерский лагерь Алексей Туманов впервые безнадёжно и отчаянно влюбился. И увлёкся он своим чувством так, как и положено любить в пятнадцать лет – неукротимой силой своей слегка подросшей, но всё ещё по-детски утончённой души. Предмет его горячих волнений и быстро последовавших за ними ночных поллюций был на два года старше и работал в парикмахерской, которая примыкала к глухой стороне девятиэтажки. Именно в этом типично советском новострое главный инженер товарищ Туманов недавно получил роскошную трёхкомнатную квартиру. В огромных хоромах по этому поводу был задан шикарный семейный банкет, где папа с мамой посреди просторного зала так лихо отплясали рок-н-ролл, что их отпрыск, изрядно захмелевший от двух рюмок тайком выпитого коньяка, был в полном восхищении. А спустя три дня, отец, как всегда неожиданно подкравшись сзади, сильно взъерошил Алешкину шевелюру и хлопнул о стол железным рублём:

– А ну-ка, брат, нечего на лето в ботву уходить – марш подстригаться!

Алексей, не привыкший спорить с отцом, аккуратно дописал вопросы последнего экзамеционного билета и отправился в парикмахерскую. На улице в этот жаркий майский полдень было пыльно и безлюдно. По дороге ему встретился уличный приятель Севка, который тут же предложил ему хлебнуть по парочке кружек – к соседнему гастроному только-только подвезли новую бочку со свежим пивом. Но Алексей, подкинув перед носом приятеля горячий железный рубль, отказался. Говоря начистоту, он до сих пор предпочитал мутному горьковатому напитку стакан старого доброго лимонада «Буратино». А если и выпивал иногда во дворе с пацанами с десяток глотков из залапанной трёхлитровой банки, то, кроме тяжести в висках и сухости во рту ничего интересного не чувствовал.

Позже, он сильно пожалел, что не принял предложения Севки. Возможно, бокал пива отдалил, а, может быть, и навеки расстроил бы «роковую» встречу. Но погрустневший лохматый Севка ушёл пить пиво в гордом одиночестве. А Туманов, он же «Лёха Капитан», признанный лидер дворовой футбольной команды, вскоре лицезрел своё собственное отражение в широком зеркале парикмахерской, оказавшейся прямо за углом новостройки.

Своей внешностью подросший Лёшка был доволен. Пронзительные зеленоватые глаза, резко очерченные скулы и грубовато-дерзкие черты лица были несомненным подарком мамы. А вот в изящной худобе и высоком росте, несомненно, поучаствовал Туманов-старший. Одним словом, комплексовать было не из-за чего, ну, может только из-за парочки лишних угрей возле гордого «римского» носа. Но на такой временный косметический дефект вряд ли будет обращать внимание настоящий мужчина.

Не успел Алексей присмотреться к своей хипповой беспорядочной причёске, как перед носом у него вспорхнуло покрывало, и хрипловатый девичий голос над самым ухом вежливо поинтересовался:

– Как будем стричься, молодой человек?

Туманов поднял глаза и оторопел. Такие безупречные женские лица он видел только во французских комедиях про мушкетёров, и ещё в маминых модных журналах, которые изредка приносила прямо на дом какая-то тёмная личность в седом парике. Откуда в советской парикмахерской с её сомнительными ароматами возникло это чудо? Синеглазая кудрявая блондинка, никак не более восемнадцати лет с пухлыми губками, алеющими на нежной оливковой коже, насмешливо наклонив голову, смотрела из зеркала на онемевшего от волшебного явления парня. Но капитан всех футбольных команд на то и капитан, чтобы быстро принимать решения и действовать соответственно сложившейся ситуации. В своей решительности Алексей совсем не походил на своего отца. Слегка прикусив губу, чтобы ненароком не открыть своё смятение умопомрачительно улыбающемуся отражению, Лёха Капитан мужественно отрезал сквозь зубы:

– Коротко.

Тут же весело зажужжала машинка, и Туманов получил небольшую паузу, чтобы окончательно прийти в себя и подумать, что же делать дальше. А в том, что дальше надо было что-то делать, он не сомневался ни секунды. Решение пришло быстро, и когда незнакомая очаровательница осторожно подравнивала ему виски, Алексей, словно получив мяч в центре поля, пошёл в атаку.

– Вам, наверное, уже тысячу раз говорили, что вы неотразимы. Но, надеюсь, что ваш невидимый счётчик приевшихся любезностей накануне нашей встречи был обнулён. И теперь мой комплимент прозвучит словно в первый раз – вы действительно неотразимы!

Когда витиеватый словесный пируэт неловко повис в воздухе, стало ясно, что он явно переборщил со смысловой нагрузкой. Начинающего повесу в последнее время часто подводила серьёзная начитанность и совершенно неуместная в любовных делах тяжеловесная вычурность фраз. И в этот раз девушка с изумлением уставилась на Туманова. После чего, ничего не ответив, пожала плечами и стала осторожно брызгать водой на его жёсткую чёлку, безуспешно стараясь выровнять задравшийся набок хохолок. На ходу перестроившись, Алексей после двух-трёх банальных простых вопросов легко узнал имя длинноногой мастерицы мужских причёсок. А заодно и много полезных и совершенно бесполезных фактов её биографии. Красавица оказалась милой болтуньей, и, суша укоротившиеся волосы феном, непрерывно щебетала про всякую ерунду. В это время сердце клиента гулко стучало от неведомого возбуждения, и Туманов без особого труда вытянул из Людмилы обещание сходить с ним как-нибудь в кино.

– А лет-то тебе сколько, ухажёр? – кокетливо прищурившись, напоследок поинтересовалась Людочка. Алексей смело соврал, что семнадцать и решительно поднялся из кресла.

Первая его романтическая встреча закончилась банальным денежным расчётом – тридцать пять копеек за стрижку «полубокс». Немного замешкавшись, Алёксей не знал, как поступить со сдачей с рубля – не оставлять же шестьдесят пять копеек на чай предмету своей внезапной страсти, не дай бог подумает бог весть что! Людочка сама помогла ему выйти из нескладного положения – в поисках мелочи, она побежала в дамский зал, а когда вернулась, то её странный симпатичный клиент был уже далеко.

* * *

Совершенно безрассудный поход с пленившей его красавицей на вечерний сеанс в кинотеатр «Ракета» состоялся на следующий день. Старенький кинотеатр был расположен в соседнем «чужом» районе, где местная задиристая шпана вполне могла накостылять по полной программе. Алексей Туманов со свойственной ему решительностью твёрдо сказал себе, что это его судьба. Плевать ему было на свои неполные шестнадцать. Плевать, что она наверняка была главной героиней многих воздыхателей. Осторожно поддерживая под локоть непрерывно болтающую Людочку, он пьянел от непривычной близости красивой молодой девушки, которая совсем не вписывалась в «тургеневскую» женскую эфемерность, воспетую классиками русской литературы. Но пятнадцатилетний романтик быстро придал своей спутнице необходимые черты, достойные поэтического поклонения. Там были и скрытые ночные страдания неразделённой любви, и нескромные мысли, доверенные девичьему дневнику, а в недавнем прошлом – что-то совсем тёмное, неприличное и влекущее. Именно этот надуманный образ он унёс с собой в своё последнее пионерское лето. Поэтому не было ничего удивительного в том, что полностью очарованный своими фантазиями Лёха Капитан уже через неделю пребывания в лагере прослыл среди обидчивого девичьего населения «заносчивым занудой».

Между тем, среди шумной лагерной олимпийской карусели произошли события, которые впоследствии совершенно стёрли образ «скучного воздыхателя» из хорошеньких легковесных головок задорного женского коллектива. Началось всё с футбольного финального матча за первое место межлагерного турнира. После череды обоюдных тяжелейших встреч главная битва должна была состояться между «Орлёнком» и «Солнечным». За три дня до игры, физрук лагеря, уволенный по слухам за какую-то разгульную пьянку из легендарного «Зенита», начал усиленные тренировки.

– Бойцы из «Солнечного», – вещал он с лёгкой приблатнённой хрипотцой, – это вам не косоногие барышни из «Дзержинца». Они играют жёстко, упорно и крепко настроены стать чемпионами. Тут, мальчуганы, попыхтеть придётся изрядно. И то не факт….

Говоря всё это, проштрафившийся в прошлом футбольный авторитет сильно лукавил. Рослые парни из «Дзержинца» – пионерлагеря МВД, на прошлой неделе едва не вырвали победу у лёхиной команды, грубо костыляя «орлят» направо и налево. «Милицейские выкормыши» выставили на воротах явного пионервожатого, что было запрещено всеми правилами молодёжных турниров. И если бы не великолепный по меткости удар Туманова в верхний правый угол ворот «краснопёрых» за три минуты до конца встречи, то исход серии пенальти был совершенно непредсказуем. Правда, за этот красивый гол Алексей тут же поплатился. Капитан противника, рослый верзила с татуированным перстнем на пальце, просто смёл его с поля грубейшим подкатом, сильно расшибив при этом лёхину правую ногу. Так что теперь каждую тренировку физрук Палыч – тренер «орлят», с сожалением рассматривал медленно стухающий огромный синяк пониже голени своего форварда. Огорчённо цокая языком, он два раз в день натирал травмированную область каким-то особым составом. Опухоль стухала непозволительно медленно. Но о том, чтобы не выставить Туманова в решающей схватке речи быть не могло – за родной пионерский лагерь нужно было пострадать. Ради изнуряющих тренировок начальник лагеря, подполковник в отставке, Александр Сергеевич Пушкарёв, даже освободил футбольную сборную от обязательных пионерских линеек. А также от всех остальных мероприятий, показав тем самым, какое огромное значение предаётся предстоящему матчу.

Так что филонить или ныть не приходилось, вернее, было бесполезно. Поэтому Алексей вместе со всеми бежал утренний кросс по пляжу, затем отрабатывал «угловые» и подкаты, невольно отодвигая навязчивый образ своей возлюбленной немного в сторону. Но это было днём, и все эти нагрузки как-то помогали пережить давящую грудь тоску. Вечерами, тратя последний запас сил, вся футбольная команда, лихо отплясывала под «Бонни М». А куда было деваться – практически вся сборная за последние три дня стала предметом обожания женской половины «Орлёнка». Только Лёха, слегка прихрамывая, бродил по притихшему вечернему пляжу, с тоской припоминая все подробности своего единственного свидания. В голове то и дело вспыхивали планы и образы, и даже мелькали преступные мысли о досрочном отъезде домой. Но молодая капитанская душа всё же не могла долго предаваться грусти, и, будучи честным перед собой, Туманов не мог не признавать, что в эту смену все девчонки первого отряда были симпатяшки как на подбор. И особенно черноглазая длинноногая хохотунья Галя из города Харькова, которая злее всех подтрунивала над «дождливым настроением» центрального нападающего. А после того как он ответил вежливым отказом на её полушутливое приглашение пойти потанцевать белый танец, она даже кличку ему пушкинскую придумала – «Ленский». Все девчонки так со смеху и покатывались на футбольных матчах, когда Галя кричала, что было сил:

– Давай, Ленский! Целься лучше – не промажь!

Было не обидно и даже немного приятно – Алексей, в отличие от многих сверстников, любил «Онегина» и, наверное, один из всего класса прочитал поэму до конца. Образ меланхоличного Евгения импонировал внутреннему миру взрослеющего юноши, не лишённого склонности к философским размышлениям о природе и сути бытия. А финальная трагическая любовь главного героя к Татьяне ложилась на первое робкое чувство красивым отпечатком, взывающим к новым неудержимым фантазиям.

Но образы пушкинских холёных дам были весьма далеки от журнальной картинки смазливой парикмахерши. И отправляя в очередной раз мяч в ворота противника, он про себя всегда добавлял: «Посвящаю ей!» Всё это, конечно, было как-то по-детски несерьёзно, но повышенное внимание первой красавицы лагеря Туманову всё же льстило.

И вот наступил тот решающий день, когда всю футбольную сборную не подняли на утреннюю зарядку, а дали спокойно выспаться до девяти утра. Затем последовал специальный «спортивный» завтрак – яйца, овощной салат из морковки с капустой и яблочный сок. А в десять часов утра половина лагеря во главе с Палычем, исключая недовольную малышню последних отрядов, отправилась в лагерь «Солнечный». В легендарный футбольный лагерь, сборная которого брала чемпионский кубок на протяжении нескольких сезонов. Курировала этот пионерский табор фабрика спортивных изделий «Динамо». Поэтому экипировка у серьёзного соперника была на высшем уровне. Но Палыч в этот раз тоже не подкачал и совершил маленькое чудо – накануне из каких-то фондов выбил всей своей команде новенькие бутсы «Адидас».

– Ну, пионерия, выиграете этот матч – эту «фирму» себе оставите! – сгоряча пообещал он команде, сразу же ошалевшей от перспективы неожиданного счастья.

Неожиданный царский жест придал ещё больше значимости предстоящей битве. И все члены сборной не просто шли все эти три километра под набирающим силу июньским солнцем, а то и дело подпрыгивали, разминались, тихо перекидываясь между собой таинственными стратегическими фразами.

– Лёха пусть и левый край под себя прихватит – там у «Никулина» слабовато…

– Да как он на левый пойдёт – у него же нога…. Тут лучше немного Бысова вперёд подтянуть, и главное, чтобы назад все отходили.

– «Шпала», ты в прошлый раз левый угол вообще не держал! Не надо сегодня снова кордебалет в воротах танцевать!

Вскоре показались ворота «Солнечного». Палыч быстро пробежался в конец колонны, подровнял ряды болельщиков, все выстроились по парам и сразу же стали весело чеканить неофициальный гимн «Орлёнка»: «Поспели вишни в саду у дяди Вани!». Но физрук так яростно замахал руками и зашикал, что пришлось прервать любимую нелегальную песню. Официальный запев лагеря, конечно же, был «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…». Однако, несмотря на пафос и бесспорно трагичную красоту текста, для хорового походного пения она совсем не подходила. Поэтому слегка приблатнённый шансон про дядю Ваню и тётю Груню вот уже несколько лет служил главным певческим символом «орлят».

Пионерлагерь «Солнечный» был по площади гораздо больше «Орлёнка», да и расположен живописнее – на склоне лесистой горы, уходящей своим подножием в море. Поэтому большая часть его территории, включая ухоженное футбольное поле, находилась в тени. Как выяснилось на центральных воротах лагеря, этим летом в «Солнечном» был комсомольский заезд. Это означало, что все одиннадцать отрядов состояли сплошь из молодёжи от четырнадцати до шестнадцати лет. Услышав это известие, расстроенный Палыч громко прищёлкнул языком:

– Оба-на – приехали! Вот так вот, карапузы….Комсомолия вам жопку быстро надерёт!

И внезапно остановившись в задумчивости, он с какой-то жалостью осмотрел свою разношёрстную сборную, в которой самому младшему было двенадцать, а старшим был Лёха Капитан, хоть и высокий крепкий паренёк, но всё же вполне ещё ребёнок. Ограничения по возрасту соревнования не предполагали – нельзя было только выставлять на поле пионервожатых или лучших игроков, нелегально «купленных» из других лагерей. Одним словом, членами сборной могли быть только официальные «пионеры» соответствующего лагеря, среди которых, бывало, и попадались переростки по шестнадцати-семнадцати лет. Но «комсомольский» заезд стал несомненным ударом под дых и бывшему тренеру «Зенита» и его напрягшимся подопечным

Известие о солидной возрастной форе «солнечных» быстро разлетелось по колонне, и, проходя через «вражеский» стан, «орлята» бурно обсуждали неожиданную новость. Туманов воспринял неприятную информацию без особых эмоций – от долгой ходьбы в гору у него разболелась ушибленная нога и теперь, стараясь не сильно хромать, Алексей больше всего хотел оказаться подальше от всего, что связано с футболом. Но гордость и упрямство (опять же унаследованное от мамочки) не позволяли ему просто так выйти из игры. Он лишь подумал, что первый тайм ему лучше всё-таки посидеть в запасных. Нагнав приунывшего Палыча, Туманов тихо высказал ему свои соображения, на что физрук горько махнул рукой, мол, теперь уже всё равно – делай как знаешь.

Ровно в одиннадцать часов утра, как было и прописано в расписании футбольных встреч Малой Пионерской Олимпиады лета 1980 года, матч за звание чемпиона Южнобережного региона между командами пионерского лагеря «Орлёнок» и «Солнечный» начался.

Как и предполагал опытный Палыч, его соперник, физрук «Солнечного», оказавшийся фигуристой женщиной в облегающем трико, выставил против его «орлят» огромных бугаёв. Не особо сильных и точных, но массивно-устрашающих в каждой атаке и беспощадных в непробиваемой защите. Первые пять минут встречи сборная «Орлёнка» лишь с трудом приходила в себя от мощной размашистой игры рослых усатых парней. Хотя, надо отдать должное спортивному духу – имея явное физическое превосходство «солнечные» играли аккуратно и даже с юморком. И когда низкорослый кривоногий «Никулин» на десятой минуте всё же ухитрился нанести первый робкий удар по воротам соперника, плечистый двухметровый верзила-вратарь, без труда поймавший мяч, задыхаясь от смеха, выкрикнул:

– Осторожно, гномик – зашибёшь ведь дядьку насмерть!

И хотя «орлята» были гораздо техничнее, напор великовозрастного соперника не ослабевал, и на двадцатой минуте матча Гоша-Шпала вынимал первый мяч из сетки своих ворот. Через две минуты со штрафного, капитан «Солнечного» страшным ударом пробил хлипкую «стенку» Лехиной команды и вогнал второй гол под перекладину. Палыч в отчаянии закрыл лицо руками и тихо про себя заматерился. Затем бросил осторожный взгляд на противоположную сторону поля, где под навесом, в небольшом шезлонге комфортно устроилась его «соперница». Увидев, что физрук гостей украдкой поглядывает на неё, женщина широко улыбнулась, и сделала едва заметный, весьма непристойный жест двумя руками, который на дворовом сигнальном языке обозначал: «Как мы вас натягиваем?» Палыч вспыхнул и, забывшись, повторил этот жест дважды, но уже в открытую, что заставило пионерок, сидящих близко от него притихнуть и покраснеть. А борьба на поле продолжалась с нарастающей силой.

Выпросив временную скамью запасных, Туманов не видел всего кошмара. После первого гола он отлучился к умывальнику, чтобы сделать себе холодный компресс на ногу, которая уже ныла гораздо слабее, подарив надежду на участие капитана в разгромном поединке. Вернувшись, он застал на футбольном поле законный перерыв, счёт «два – ноль» на табло, и разгорячённую, всю в мыле, собственную команду, которую физрук отвёл в сторонку, где и «прописывал люлей» по-полной, не стесняясь в выражениях. Лёха же присел в сторонке на траву и прижал мокрый носовой платок к ноющей голени. Через минуту коротко тренькнул свисток арбитра – пора начинать.

На первых секундах второго тайма Туманов забил ответный гол. В этом не было ничего неожиданного, просто взрослые ребята из «Солнечного» во время перерыва расслабились и, решив, что дело сделано, весело заигрались. Защита «зевнула» мяч, который после розыгрыша с центра и быстрого прохода «Никулина» по флангу неожиданно достался Лёхе, дежурившему возле «штрафной». А уж точно отправить его с семи метров в ворота, каким бы там ни был вратарь, Туманову было несложно. Недаром во дворе на его не берущиеся пенальти иногда подходили смотреть далёкие от спорта «взросляки», потягивающие пиво у гастронома напротив.

А ещё через десять минут в пяти метрах от ворот «Солнечного» был сбит с ног «Никулин». И Алексей, с пенальти, снова продемонстрировал свой коронный неотразимый удар – под перекладину в правую «девятку». Два-два. Болельщики с той и с другой стороны неистовствали. С появлением на поле нового игрока встреча приобретала острый неожиданный характер. Озверевшие «солнечные» амбалы бросились вперёд, словно подраненные кабаны, начисто позабыв об изначальной вежливости и юморе. Два рослых нападающих буквально разметали защиту «Орлёнка», но поставить точку в атаке так и не сумели – длинноногий верзила заделал горячечный «промах по воробьям». Лёха вместе со всей командой отошёл в глухую оборону, где игроки сборной «Орлёнка» на деле стали доказывать, что их лагерь недаром носит своё гордое имя. Забыв о собственной безопасности, они бросались под ноги крепким долговязым соперникам, получая при этом ссадины и шишки, выбивая мяч из-под ноги у штрафной площадки чуть ли не собственной головой. Штрафные удары и предупреждения сыпались один за другим. Палыч сделал уже две замены – «Прянику» расквасили ногой нос, а на ногу непробиваемому защитнику Серёге шипастой бутсой всем весом наступил дюжий нападающий соперника. Тем не менее, команда «Орлёнка» стояла насмерть. Казалось, над футбольным полем звенят гордые слова лагерного гимна: «Орлёнком меня называли в отряде, враги называли орлом!» Девчонки, позабыв обо всех обидах и кличках, дружно скандировали: «Лёша! Лёша! Орлята – вперёд!!» Громче всех старалась Галя, которая, несмотря на свой неофициальный титул «Королева 1980», словно первоклассница скакала на месте, размахивала руками и кричала до хрипоты. Палыч был тоже вне себя – он свистел, с трудом удерживаясь от нецензурщины, и, брызгая на полметра слюной, орал наставления своим питомцам так громко, что некоторым болельщицам пришлось отсесть подальше от разгорячённого тренера.

До конца матча оставалось минут пять, когда во время одной из небольших пауз, Лёха нагнулся, чтобы подтянуть гетру, и вдруг боковым зрением увидел Галю, пересевшую со всеми девчонками на переднюю скамейку. Девушка во все глаза смотрела на него с неподдельным восхищением. Какая-то сладкая волна пронеслась по телу капитана – под жарким девичьим взглядом он бросился наперерез рослому патлатому сопернику, удачно переиграл его и, отпустив мяч немного вперёд себя, метров с пятнадцати в состоянии полного восторга засадил его по воротам «солнечных». Заскучавший в последние десять минут вратарь не ожидал ничего подобного и оказался бессилен перед дальним внезапным ударом в нижний угол. Три-два. Это был неожиданный триумф, заслуженный потом, ссадинами и кровью настоящих футбольных гладиаторов!

В оставшиеся пять минут игра превратилась в бесконечную свалку у ворот «орлят», но как бы там ни было, мяч в ворота так и не протиснулся. После финального свистка, Палыч, не помня себя от радости, послал горячий воздушный поцелуй тренерше напротив, на который она неожиданно изящно отвесила реверанс. В полном изумлении Палыч крепко призадумался, да и было над чем. Мускулистая фигура физрука «Солнечного» своими обтянутыми формами даже издалека заставляла сердце старого футболиста, сладко замирая, ускорять темп.

Девчонки окружили плотным кольцом своих смущённых сильно потрёпанных победителей и наперебой изливали свои восторги. Команда «Солнечного» была в таком шоке, что даже не осталась на вручение грамот и главного приза – кубка Малой Олимпиады. После торжественной части Палыч, плодотворно пообщавшись с аппетитной физручкой, стал собирать делегацию «орлят» для обратного победного похода. Алексей, вместе с тремя своими слегка подраненными товарищами отпросились в умывальник – обмыться, и запастись компрессами на обратную дорогу. К ним, предложив свою помощь, хотела примкнуть и Галя с подружками, но физрук, опасаясь за девчонок, бросил Туманову:

– Так, только ты, и эти трое. И бегом – чтобы догнали нас ещё в дороге!

Провожаемый восхищёнными взглядами «орлят», Алексей вместе с тремя героями схватки – «Пряником» из третьего отряда, лицо которого для пущего героического эффекта было намеренно вымазано давно переставшей идти кровью из носа; первоотрядным комиком «Никулиным» и преувеличенно хромающим дружинным барабанщиком Серёгой – направился в сторону умывальника.

…Там их уже ждали. Пятеро дюжих парней из проигравшей команды, над которыми возвышался патлатый капитан с сигареткой в углу ухмыляющегося рта. Туманов сразу всё понял, внутренне напрягся, и, прислонившись к дверному косяку, замер на входе. Погрустневший Серёга покорно стал рядом. Только недалёкий «Пряник», беспомощно улыбаясь недавнему сопернику, подошёл к раковине и стал осторожно смывать остатки крови с лица. Тут раздался низкий глухой голос вражьего капитана:

– Не торопись рыло мыть, жирный…

… Били их не сильно, но со знанием дела – в основном по туловищу. Тумановым, как старшим, занялись двое самых крепких. На первый несильный удар в лицо он ответил, не глядя, что привело в ярость нападающих, и на него набросились уже втроём. Как ни группировался Алексей, всё равно несколько чувствительных ударов пришлись по спине, а после одного, короткого «под дых», он присел на пол и часто-часто задышал, стараясь справиться с судорогой, сковавшей его внутренности. Нападавшие, немного испугавшись, тут же оставили Лёху в покое. Друзья-мушкетёры пострадали не так сильно. У «Пряника», после первого толчка, снова пошла носом кровь, и патлатый предводитель «солнечных», выписав для верности парочку несильных пинков толстоватому увальню, милостиво разрешил ему умыться. Охающего после каждого удара «Серого», тихо мутузили в дальнем углу умывальника далеко не самые крупные комсомольцы «Солнечного». Да и они, после приказа патлатого, послушно отошли от своей жертвы и, закурив, стали издевательски комментировать тихие «ахи» и «охи» недавних триумфаторов.

Приправив свои тумаки угрозами и грязной руганью, местные футболисты вытолкали незадачливых гостей из умывальника и дружно зареготали на прощание. Взбешённый собственным бессилием и позорным унижением, Туманов, чувствуя, как под пульсирующим глазом быстро наливается соком «фонарь», повёл свою растерзанную дружину назад в «Орлёнок».

***

Но даже побоище в умывальнике не смогло испортить всеобщее ликование по поводу нежданного трофея – великолепного блестящего кубка Малой Олимпиады, который на вечерней линейке торжественно водрузили под стекло на аллее лагерной славы. По поводу же лёхиного «фонаря», цветущий помолодевший Палычпривычно прищёлкнул языком и ободряюще потрепал своего капитана по плечу:

– Выписала-таки комсомолия вам люлей? Это ничего…. Бывает…

В отряде Лёху (впрочем, как и остальных участников легендарного матча) девчонки окружили таким глубоким вниманием, что синяк под глазом был немедленно забыт под бесконечными пахучими компрессами и примочками. Вот только немного болела перетружденная игрой нога, и лёгкий озноб сладко пронизывал усталое тело после каждого прикосновения Гали, которая не отходила от своего героя. Однако после ужина озноб усилился, и девчонки вместе с вожатыми прямо таки погнали Алексея в медпункт, где строгая докторша, померив температуру и осмотрев ногу капитана, не стала слушать никаких возражений и отвела Туманова в пустующий медицинский изолятор. В прохладной комнате с двумя образцово застеленными кроватями утомлённого Капитана уложили в кровать. Затем, оставив на тумбочке пригоршню каких-то снадобий и графин с водой, вторая симпатичная докторша в кокетливом халатике шутливо погрозила ему пальцем и удалилась.

За окном быстро темнело. В открытую форточку проливался свежий морской воздух и бледный лунный свет. Выбеливая ещё больше и без того белоснежный подоконник изолятора чарующие меловые светотени, устремлялись к самому подножию лёхиной кровати. Прислушиваясь к далёким ритмичным звукам, доносящимся с лагерной танцплощадки, в сладкой полудрёме Алексей начал было мечтать о предстоящей встрече с Людой. И тут неожиданно тихо скрипнула входная дверь, и в сказочном лунном свете к кровати Туманова скользнула быстрая тень. Он чуть не вскрикнул от страха и неожиданности, когда гибкие прохладные руки легли на пылающие щёки, и частое девичье дыхание приблизилось к потрескавшимся губам.

– Галя… – только и смог прошептать изумлённый Капитан, почувствовав, как осторожно приподнимается простыня, и через миг рядом с ним затрепетало пылающее от возбуждения тело первой красавицы олимпийского сезона…

* * *

Нескончаемо-сладкая ночь беспощадно раскроила молодую жизнь нашего героя. Впервые познав томную глубину женского обожания, утром следующего дня, когда ночная гостья исчезла так же тихо, как и появилась, Туманов долго не мог заснуть, терзаемый самыми противоречивыми чувствами. С одной стороны где-то неподалёку ему чудились кристально голубые глаза Людочки, из которых беззвучно текли слёзы отчаяния, вызванного его невольным предательством. Но губы ещё хранили вкус поцелуев страстной дивчины, которая сделала его мужчиной, и ради которой Лёха Капитан теперь был готов на всё. С горящей головой, полной противоречивых мыслей, мечтая о скорейшей встрече теперь уже непонятно с кем, Алексей, сморённый жаром и чувственной ночной усталостью, всё же умудрился заснуть, погрузившись в футбольно-эротичные молодые сны.

К обеду докторша пришла не одна – с ней был юркий хмурый старичок, ужасно похожий на Айболита из мультика, только гораздо строже.

– Ну-с, герой, как же это ты так ушибся? – ехидно поинтересовался «злой Айболит», беспощадно ощупывая опухшую за ночь лёхину ногу сильными холёными пальцами, при этом, так надавив на больную костяшку, что Алексей невольно вскрикнул.

Ещё больше нахмурившись, старичок обернулся к напуганной докторше и коротко бросил через плечо:

– Немедленная госпитализация.

После несложной операции под местным наркозом, Туманов три дня провалялся в грязноватой городской больнице. Это скучное время ничем ему не запомнилось, разве что бесконечными ночными грёзами, и лихорадочными метаниями между двумя дамами сердца. На выписке всё тот же строгий седенький доктор, осмотрев перевязанную стопу и голень, порекомендовал в этом сезоне воздержаться от футбола и прочих подвижных игр. Но, увидев внезапно потухшие глаза чемпиона, хитро улыбнулся ему цыганистым прищуром из-под очков:

– Ничего – до свадьбы-то точно заживёт. Вижу в глазах твоих тоску романтическую неизбывную. Ох, набегаешься ты ещё с этими бабами.

Немного забегая вперёд, стоит сообщить, что опытный доктор ошибся – после была ещё одна операция, намного сложнее первой, и от всего лёхиного футбольного детства к шестнадцати годам ему осталось лишь гордое прозвище «Капитан», да синяя с золотым грамота чемпиона Малой Олимпиады. Играть в футбол он больше не мог. Лёгкая хромота – последствие хирургического вмешательства, была почти незаметна для окружающих. Но для Туманова она явилась причиной освобождения не только от футбола, но и от службы в рядах Советской армии, недавно вторгнувшейся в пределы далёкой мусульманской страны.

Но это было впереди, а теперь, после возращения из больницы в родной отряд, лагерь не узнавал «хандрящего Ленского», который совсем ещё недавно не танцевал на танцах и, тихо покурив где-нибудь в сторонке со своими верными оруженосцами, рано уходил в палату спать. Футбольные тренировки, которые, к слову сказать, после яркой победы проводились уже не с такой страстью, Лёха Капитан по причине травмы теперь забросил. Но это была лишь отговорка. Всему лагерю была известна другая, настоящая причина отлынивания Туманова от всех публичных мероприятий. Эта длинноногая причина, сверкая карими глазами, сутки напролёт с обожанием смотрела на изящно прихрамывающего Лёху, и получала ровно столько же обожания в ответ. Одним словом, Люда была забыта совершенно с соответствующими внутренними извинениями и оправданиями. А все силы ликующей души пятнадцатилетнего Туманова были отданы своему первому настоящему роману. Правда, до конца второй смены ему так и не довелось ещё раз испытать то страшное и невообразимое по своим масштабам счастье, накрывшее его лунной ночью в медицинском изоляторе. Но Галя всеми правдами и неправдами вымолила по телефону у своих родителей путёвку на третью смену, и, таким образом, впереди у влюблённой пары был ещё целый месяц. Последний месяц отрочества и первый месяц настоящего пылающего чувства, которому было суждено пролететь так быстро, оставив за собой лишь солоноватый привкус тёплого августовского моря, смешанный с бездонной печалью неизбежной разлуки.

****

А где-то в раскалённом пыльном городе в конце этого памятного лета в спокойной счастливой жизни инженера Валерия Туманова-старшего наметились кое-какие изменения, которые и стали, как выяснилось немного позже, предвестниками грядущей катастрофы. Началось всё на заседании заводского парткома, где разбиралось персональное дело старого друга Туманова, инженера по технике безопасности Косицкого Володи. На прошлой неделе на заводе произошло ЧП – лопнул железный трос электрического подъёмника, отправив с тяжелыми травмами на больничную койку двух рабочих, а одного, работавшего под грузом без каски – в морг. Все присутствующие на заседании прекрасно понимали, что никакой прямой вины Косицкого, который в одиночестве понуро сидел на стуле у стены, нет и быть не может – пойди-ка, уследи за всем на огромном промышленном предприятии! Но различные инструкции и директивы свыше во всех подобных случаях требовали найти и наказать виновного, которым всегда и везде оказывался ответственный по технике безопасности. И в данном случае «козлом отпущения» стал ветеран с двадцатилетнем стажем безупречной заводской службы Косицкий Владимир Иванович. И виноватому без вины грозило не только партийное взыскание. После неизбежной в данной ситуации прокурорской проверки попавшего под бюрократический молот могли легко упечь и на скамью подсудимых.

Собравшимся на бюро коммунистам было неловко – Косицкий был хорошим специалистом и неплохим товарищем, так и не сумевшим за долгие годы нажить себе на заводе хоть каких-нибудь недоброжелателей. Однако, порядок предписывал наложение строжайшего взыскания. И после вялого разнобойного голосования, при котором пять человек воздержались, а один – инженер Туманов был против, было принято решение: дело коммуниста Косицкого с вынесением строгого выговора передать на рассмотрение в бюро обкома. Это было стандартное списание человека вчистую, на котором и настоял председатель партийного комитета, начальник отдела снабжения завода, поставленный сюда три года назад властным решением Главка. Этот равнодушный корыстный человек втайне глубоко презирал тех, кто стоял ниже его на служебной лестнице. Поэтому так легко настоял на гибельном для Косицкого решении.

После объявления несправедливого приговора Туманов не выдержал. В своей длинной излишне эмоциональной речи, приводя примеры различных немногочисленных несчастных случаев прошедших лет, он яростно убеждал собрание не спешить с выводами. А до опубликования результатов работы следственной комиссии ограничиться строгим выговором. Не думая о кощунственных смыслах, он пару раз сказанул лишнего, назвав тучного председателя бюро «формалистом», а высшее заводское начальство «кучкой отстранивших�