Игра сердец

Пролог

Лео

Я не сплю почти каждую ночь.

Не то чтобы меня мучила совесть или я переживал из-за девчонок. Просто организм отвык. С десяти лет, как отец отдал меня в регбийную секцию, я живу по режиму. В девять подъём, в одиннадцать отбой. А сейчас мне восемнадцать, и режима больше нет, а привычка осталась. Лежу и смотрю в потолок.

Сегодня была игра. Товарищеская, но тренер сказал: «товарищей» на поле не бывает. Мы выиграли 24:12. Я занес две попытки. В раздевалке все орали, хлопали по спинам, кто-то включил музыку с телефона. Джейк, наш капитан, крикнул: «Хоторн, ты тащишь!» Я улыбнулся и отвернулся, будто разбираю бутсы.

Дома отец сидел на кухне. Он не смотрел запись, но уже всё знал. У него есть какой-то нюх на регби. Мать говорит: «он же твой отец, он чувствует». А я думаю: просто он живёт этим. И мной.

— Как игра? — спросил он, не поднимая головы от газеты.

— Выиграли.

— Счёт?

— 24:12.

— Твой вклад?

— Две попытки.

Он кивнул и отложил газету. Посмотрел на меня тем взглядом, который я знаю с детства. Оценивающим. Будто я не сын, а игрок, которого можно продать или не продать.

— В защите проваливался на тридцатой минуте, — сказал он. — Я по голосам на трибуне понял. Тренер орал?

— Орал.

— Значит, есть над чем работать. Завтра дополнительная.

Я кивнул. Я всегда киваю.

Сейчас три ночи. Я сижу на подоконнике в своей комнате и читаю.

Это единственное время, когда меня никто не видит. Ни отец, ни тренер, ни ребята из команды. Никто не скажет: «Хоторн, книжки читаешь? Ты чего, как девчонка?» У нас в команде не принято читать. Принято таскать железо, пить протеиновые коктейли и обсуждать девчонок.

Книгу я прячу под матрас. Сейчас это Драйзер. «Американская трагедия». Название дурацкое, но внутри про парня, который хотел пробиться наверх и всё испортил. Я читаю и думаю: а я бы смог? Пробиться? Или тоже испортил бы?

Я закрываю книгу и смотрю в окно. За окном школьный двор. Branston College. Днём там шумно, а сейчас тихо. Только фонари горят и ветер качает ветки.

Иногда мне кажется, что я живу две жизни. Днём я Лео Хоторн — регбист, надежда команды, парень, на которого все смотрят, когда он входит в комнату. А ночью я просто Лео, который сидит на подоконнике и читает про чужие трагедии, потому что свои рассказывать не умеет.

Я тру костяшки. Пластырь отклеился, ранка чешется. Завтра на тренировке опять разобью. Отец говорит: «Без крови нет победы». Наверное, он прав.

Ладно. Надо поспать хотя бы пару часов.

Я прячу книгу обратно под матрас, ложусь и снова смотрю в потолок.

Глава 1

Элис

Будильник прозвенел три раза, прежде чем я поняла, что это не сон, а реальность.

Я ненавижу будильники. Они всегда звонят не вовремя. Особенно когда ты легла в два ночи, потому что дописывала главу, а потом не могла уснуть, потому что придумала, как переписать диалог, и крутила его в голове до трёх.

Я села на кровати и попыталась открыть глаза. Получалось плохо.

За окном было серо. Бирмингемское утро — это всегда серо. Иногда мокро. Редко солнечно. Но сегодня просто серо, и на том спасибо.

Наша квартира маленькая, но мама говорит — уютная.

Две комнаты: её спальня и моя. Гостиная, она же кухня. Одно окно выходит на улицу, второе — во двор, где соседи сушат бельё и иногда ссорятся. У нас чисто, светло, на подоконниках цветы. Мама любит герань, потому что она неприхотливая. «Как я», — смеётся она.

Мы не бедные. Мама работает бухгалтером в небольшом отеле в центре. У неё свой кабинет, компьютер, папки с отчётами и строгие блузки. Она говорит, что цифры — это тоже творчество, просто никто не понимает. Я не спорю. Наверное, ей виднее.

Просто иногда я думаю: как можно любить цифры так же, как я люблю слова?

Я натянула джинсы, замоталась в огромный серый свитер, он пахнет домом и маминым кондиционером для белья — и вышла на кухню.

Мама уже стояла у плиты.

— Доброе утро, соня, — сказала она, не оборачиваясь. — Омлет будешь?

— Ага.

Я села за стол. На столе уже стояла тарелка с тостами, масло, джем. Мама умеет делать утро нормальным, даже когда всё плохо. Это её талант.

— Сколько ты спала? — спросила она, переворачивая омлет.

— Достаточно.

— Элис.

— Мам.

Она вздохнула и поставила передо мной тарелку.

— Семестр только начался. Не загоняй себя.

Я кивнула и запихала в рот кусок омлета. Она права, конечно. Семестр начался две недели назад. В Англии учебный год делится на три триместра: осенний (Michaelmas term) с сентября до декабря, весенний (Lent term) с января до марта и летний (Summer term) с апреля до июля. Сейчас начало октября, осенний триместр в самом разгаре, а у меня уже голова кругом.

Литература. История. Французский. Школьная газета — я там пишу маленькие заметки, ничего серьёзного, но редактор вечно требует переделывать. И ещё подготовка к экзаменам, до которых вроде далеко, но учителя уже пугают.

А ещё книга. Моя книга. Которая никому не нужна, кроме меня.

Я доела омлет, запила чаем, чмокнула маму в щёку и схватила рюкзак.

— Я побежала!

— Удачи! — крикнула мама из кухни.

Я вылетела в подъезд, хлопнула дверью, скатилась по лестнице с третьего этажа — лифт у нас вечно ломается — и выскочила на улицу.

Наша улица тихая. Домики в два-три этажа, машины вдоль тротуара, кошка на подоконнике в соседнем доме. До Branston College идти минут десять, если не плестись.

Я уже свернула за угол и почти дошла до школьных ворот, как вдруг остановилась как вкопанная.

Рюкзак.

Я открыла его и застыла. Тетради не было. Не просто тетради. В синей обложке, потрёпанной по углам. Где я пишу уже третий год. И ручки. Той ручки.

Папа подарил мне её, когда мне было одиннадцать. За год до того, как он умер. Простая чёрная ручка, «Parker», с чуть стёртым золотом на колпачке. Он сказал: «Писателю нужно хорошее орудие труда». Я тогда засмеялась: «Пап, я не писатель». А он ответил: «Пока не писатель. Но будешь».

Я развернулась и побежала обратно так быстро, как никогда не бегала на физкультуре.

Влетела в подъезд, взлетела по лестнице, ворвалась в квартиру.

Мама стояла в прихожей и надевала туфли.

— Забыла? — спросила она спокойно.

— Тетрадь, — выдохнула я, влетая в свою комнату.

Она лежала на столе. Синяя обложка, потрёпанные углы. Рядом — ручка.

Я схватила их, прижала к груди на секунду и выдохнула.

— Всё в порядке? — крикнула мама из прихожей.

— Да!

Я выбежала обратно, чмокнула её в щёку — она пахла духами и утренним кофе — и снова вылетела на улицу.

В этот раз я бежала всю дорогу и влетела в школьные ворота за минуту до звонка.

Сердце колотилось. В ушах шумело. Но тетрадь была со мной.

***

Внутри Branston College пахнет деревом, мелом и чуть-чуть — школьным обедом, хотя до обеда ещё далеко.

Коридоры широкие, с высокими потолками. Стены выкрашены в бледно-зелёный, который должен успокаивать, но на самом деле просто навевает скуку. На стенах висят стенды: расписание матчей регбийной команды, объявления литературного клуба, чьи-то потерянные варежки приколоты кнопкой с надписью «Найди меня».

Я люблю здесь бродить, когда никого нет. Но сейчас звонок уже прозвенел, и я влетаю в кабинет истории, плюхаюсь на своё место у окна и пытаться отдышаться.

— Мисс Брук, — мистер Атвуд смотрит на меня поверх очков, — вы оказали мне честь своим появлением.

Класс хихикает. Я краснею и утыкаюсь в учебник.

Мистер Атвуд старый. Он рассказывает про промышленную революцию так, будто сам там был. Монотонно, нудно, с длинными паузами, когда он смотрит в окно и, кажется, забывает, где мы находимся.

Где-то на середине рассказа про паровые машины я начинаю проваливаться. Это особенное состояние. Ты вроде сидишь, смотришь на доску, даже киваешь иногда. А на самом деле ты уже не здесь. Глаза закрываются сами. Голова становится ватной. Ты слышишь голос учителя как сквозь воду, а перед глазами начинают плыть картинки из того, что писала ночью.

Сегодня ночью я писала сцену, где героиня убегает из дома. Она бежит по полю, и трава мокрая от росы, и ветер в лицо, и она не знает, куда бежит, но знает, что назад нельзя.

— ...и таким образом, — голос Атвуда прорывается сквозь туман, — паровой двигатель изменил не только производство, но и...

Я дёргаюсь и открываю глаза. Кажется, я всё-таки заснула. На секунду. Или на пять минут. Чёрт.

Ручка выскользнула из пальцев и оставила жирную чёрточку на странице. Я смотрю на неё и думаю: папа бы сказал, что это боевое ранение. Он всегда так говорил про мои кляксы.

— Элис!

Я поднимаю голову. Передо мной стоит Изабель.

Изабель Роуз. Моя лучшая подруга. У неё рыжие волосы, собранные в вечно растрёпанный пучок, зелёные глаза и такие веснушки, что кажется, будто кто-то рассыпал по лицу корицу. Она высокая, худая, всегда жестикулирует и говорит громче, чем нужно.

— Ты где витаешь? — спрашивает она и садится рядом на подоконник. — Перемена уже пять минут идёт.

Я оглядываюсь. Класс почти пустой. Атвуд сидит за своим столом и пьёт чай из термоса. Несколько человек толпятся у окна.

— Задумалась, — говорю я.

— Ага, — Изабель закатывает глаза. — Ты не задумалась. Ты спала. Я видела. У тебя рот приоткрылся.

— Не приоткрывался!

— Приоткрывался. Совсем чуть-чуть. Очень мило.

Я пихаю её в плечо. Она смеётся.

У нас с Изабель по-разному устроено расписание, потому что в британских школах ты выбираешь часть предметов сам. У нас есть обязательные — английский, математика, естествознание, физра. А есть те, что выбираешь на свой страх и риск. Я взяла историю, французский и литературу (литература и так обязательная, но у нас она расширенная, если хочешь сдавать экзамен). Изабель взяла искусство, психологию и драму.

Поэтому наши уроки пересекаются не всегда. «Пересекаются» — это значит, что в какие-то дни мы ходим на одни и те же предметы, в какие-то — расходимся по разным кабинетам. Иногда мы не видимся целый день, если не найдём друг друга на перемене. А иногда торчим вместе на скучной математике и передаём записки.

Сейчас как раз тот момент, когда мы обе свободны и можем просто сидеть на подоконнике.

— Ну как? — Изабель наклоняется ближе и понижает голос. — Пишешь?

Я смотрю на неё. У неё глаза горят. Она правда хочет знать.

Изабель — единственная, кто знает про мою книгу. Ну, не считая мамы, но маме я показываю только те куски, где точно ничего страшного. А Изабель я однажды показала целую главу. Она читала и молчала так долго, что я чуть не умерла от страха. А потом подняла глаза и сказала: «Элис, это... это же можно читать взахлёб. Как настоящую книгу».

С тех пор я иногда даю ей почитать. Но только то, что сама считаю готовым. Остальное прячу.

— Пишу, — говорю я тихо. — Медленно.

— Сколько уже?

— Страниц тридцать. Но это черновик. Там половину выкинуть надо.

— Не надо выкидывать, — она машет рукой. — Всё надо оставлять. Потом решишь.

Я улыбаюсь. Изабель верит в меня больше, чем я сама.

— А о чём там? — спрашивает она. — Ты не рассказывала.

— О девушке, Эддисон, — говорю я. — Которая убегает из дома.

— Почему?

— Потому что её не понимают.

Изабель смотрит на меня внимательно. Потом кивает.

— Звучит как ты.

— Это не я, — быстро говорю я. — Я не убегаю.

— Пока не убегаешь, — она подмигивает. — Ладно, дашь почитать, когда ещё напишешь?

— Дам.

— Честно?

— Честно.

Она довольно улыбается и спрыгивает с подоконника.

— Пошли в столовую, пока там очереди нет. У них сегодня, говорят, кексы с шоколадом.

Я собираю вещи и иду за ней. И только у двери оборачиваюсь на окно. За окном школьный двор. Пусто. Только ветер гоняет листья. И на секунду мне кажется, что я вижу на скамейке у входа в спортзал чью-то фигуру. Сидит один, смотрит в телефон. Но я отворачиваюсь и иду за подругой. Кексы с шоколадом важнее.

***

Последний урок — французский — я просто выживала.

Мадам Дюпон говорила что-то про неправильные глаголы, а у меня в голове была каша. Глаза слипались. Я три раза написала одно и то же предложение, потому что забывала, что уже его написала. В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю в окно и считаю ворон на крыше соседнего дома.

— Мисс Брук, — голос мадам Дюпон прозвучал как гром среди ясного неба. — Répétez, s'il vous plaît. (Повторите, пожалуйста.)

Я даже не поняла, что повторять. Просто открыла рот и выдала первое, что пришло в голову:

— Je ne sais pas. (Я не знаю.)

Класс засмеялся. Мадам Дюпон вздохнула так тяжело, будто я лично испортила ей всю жизнь.

— Хотя бы честно, — сказала она и махнула рукой. — Идите уже. Все идите.

Я вылетела из класса быстрее всех.

Изабель ушла ещё час назад. У неё в среду короткий день — только искусство и драма, а потом она летит домой, потому что её мама работает из дома и требует, чтобы обедали вместе. Изабель говорит, что это занудно, но я ей завидую. Мы с мамой обедаем вместе только по воскресеньям.

Я вышла на улицу и поняла, что не хочу домой.

Дома пусто. Мама до шести. Холодильник полный, но есть одной грустно. И потом, если я приду сейчас, я лягу и усну, а мне нужно писать.

Я побрела куда глаза глядят и через пять минут оказалась у стадиона. Точнее, у регбийного поля. У нас в колледже оно своё, с трибунами и даже с табло. Днём тут всегда кто-то есть. Сейчас как раз тренировка.

Я зачем-то поднялась на трибуны и села на верхнюю скамейку, подальше от всех.

Внизу бегали здоровые парни в форме. Они орали, толкались, падали в грязь, вставали и снова бежали. Кто-то свистел в свисток. Мяч летал туда-сюда, но я никак не могла понять, по какому правилу.

Я смотрю на них уже полторы недели. Это началось случайно. Я шла мимо, села отдохнуть и вдруг поймала себя на мысли: а ведь про это можно написать. Про регбиста. Про парня, который каждый день выходит на поле и убивает себя, потому что должен. Я даже придумала героя. Пока безымянного. Он высокий, широкоплечий, с тёмными волосами. Он молчаливый.

Но проблема в том, что я ничего не понимаю в регби.

Вот серьёзно. Что они делают с этим мячом? Почему можно бежать вперёд, а иногда нельзя? Зачем они все падают друг на друга? Это вообще спорт или способ покалечиться?

Я сижу и пытаюсь записывать хоть что-то. «Бегут. Толкаются. Мяч овальный, похож на дыню. Кричат непонятное». Гениально. Из этого получится шедевр.

Хорошо, что я не одна на трибунах.

Чуть ниже сидят несколько девчонок. Они всегда тут. Смотрят, визжат, когда кто-то заносит мяч (я уже выучила, что это называется «попытка», потому что они орут «попытка!» так, будто выиграли в лотерею).

Я знаю этих девчонок. Мы учимся в одном колледже. Они из параллельных, кажется. Красивые, шумные, всегда накрашенные. Они после каждого матча... ну, в общем, все знают, с кем они проводят время после матчей.

Я не осуждаю. Просто мне это кажется таким далёким, будто про инопланетян.

Вообще, эта команда реально крутая. Я слышала, они лучшие в городе среди колледжей. Наверное, поэтому у них так много фанаток. Победители же.

Я снова уставилась на поле.

И тут что-то большое и тяжёлое врезалось в сиденье рядом со мной.

Я взвизгнула и закрыла лицо тетрадью. Сердце ушло в пятки. Через секунд тридцать рядом с ухом послышался голос.

— Чёрт, извини!

Голос низкий, запыхавшийся.

Я убрала тетрадь от лица и увидела его.

Рядом стоял парень. Огромный. Просто нереально высокий. Мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть лицо, и у меня даже шея немного заболела.

Каштановые волосы лохматые, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Плечи — шире дверного проёма. Форма регбийная, вся в грязи. На костяшках пластырь.

Красивый. Зараза.

Я не успела рассмотреть глаза — он наклонился поднять мяч, который, видимо, улетел с поля и чуть не прибил меня.

— Сильно испугалась? — спросил он, поднимая мяч. И вдруг замер.

Посмотрел на меня внимательнее.

— Ой, — сказал он. — Я тебя знаю!

Я моргнула.

— В каком смысле?

— Ты тут сидишь, — он махнул рукой на трибуны. — Я тебя вижу уже день... пятый, наверное. Всегда с тетрадкой.

Я почувствовала, как щёки начинают гореть.

— Я не... — начала я и вдруг разозлилась.

Почему я злюсь? Сама не знаю. Наверное, потому что он застал меня врасплох. Потому что я сижу тут как дура, пытаюсь понять правила игры, а оказывается, за мной самой кто-то наблюдает.

Я вскочила так резко, что тетрадь чуть не выпала.

— Слушай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал холодно. — Во-первых, здесь общественное место. Я могу сидеть где хочу. Во-вторых, если ваш... снаряд... в кого-то прилетит, может, стоит аккуратнее играть? До свидания.

Я развернулась и пошла вниз по трибунам.

Ноги дрожали. Идиотка. Зачем я так грубо?

Я спустилась почти до самого низа и только там позволила себе оглянуться.

Он стоял на том же месте и смотрел мне вслед. Мяч держал под мышкой. И на лице у него было странное выражение — будто он не обиделся, а удивился. Или заинтересовался.

Я отвернулась и пошла быстрее.

Красивый. Зараза.

Высокий. Почему он такой высокий? Чем они питаются, эти регбисты? И плечи... ладно, неважно.

Глаза я так и не разглядела.

Но почему-то всю дорогу домой я думала только о том, какого они цвета.