"Обыкновенная история" Никиты Прейса

В середине 1960-х годов в московском театре Современник состоялась премьера «Обыкновенной истории» А.И.Гончарова в инсценировке Виктора Розова. Пьеса имела ошеломительный успех и была удостоена Государственной премии. А спустя десять лет, в 1975 году в Киеве, в студии республиканского общества слепых, тот же роман был целиком записан на плёнку актером Никитой Николаевичем Прейсом. И эта работа, кроме узкого круга лиц, кому она была непосредственно предназначена, прошла совершенно незамеченной. А магнитофонные плёнки на бобинах с копиями этой фонограммы, хранившиеся в библиотеках Всесоюзного общества слепых, от долгого употребления истерлись и в конце концов были списаны. И, возможно, никто бы не помнил сегодня об этой записи, если бы одна её копия на одиннадцати компакт-кассетах случайно не оказалась в Канаде. Не знаю уж каким ветром занесло её в библиотеку университета г. Эдмонтон, но именно оттуда, через одного знакомого слависта, попала она в конце концов ко мне во Франкфурт. И после первого же прослушивания, даже не будучи специалистом, я понял, какая это замечательная актерская работа.

Преемственность между постановкой театра Современник и записью Никиты Прейса очевидна: ведь именно благодаря спектаклю возродился в обществе интерес к этому как-то выпавшему из «обоймы» произведению. И, видимо, не случайно книжное издание 1972 года, которым пользовался Прейс, открывается вступительным словом автора инсценировки Розова, и им же предваряется и чтение романа. Но можно ли сравнивать две эти столь разнородные художественные версии? Там – действо в затихшем, переполненном зале, с участием знаменитых артистов – О.Табакова, М.Козакова, Л.Толмачевой, поставленное тогда ещё начинающей, но уже громко заявившей о себе Галиной Волчек. Здесь – никому неведомый актер-чтец в полутёмной задрапированной студии, сам себе и зритель, и слушатель, и режиссер, не видящий своей аудитории, а, главное, не имеющий никаких шансов на признание и успех за пределами того специфически узкого круга, для которого, что греха таить, вполне сгодился бы и исполнитель попроще, лишь бы складно и ладно умел озвучить лежащий перед ним текст. И при всём том такая самоотдача!

Вообще, моноспектакль перед микрофоном это высший пилотаж актёрского мастерства. И потому, что ты един во всех лицах и не можешь опереться ни на реакцию зрительного зала, ни на реплики коллег-актеров. И потому, что из всех средств художественной выразительности в твоём распоряжении только голос, которым ты должен сделать всё – и создать иллюзию сценического пространства, и населить его множеством действующих лиц, исчисляемых иной раз десятками. А если записывается какая-то большая вещь, а, тем более, целый роман, работа исполнителя превращается в настоящий марафон, который под силу лишь зрелому, уверенному в себе мастеру.

Как показал М.М.Бахтин, отличительной чертой любого романа является его многоголосие, полифония. И это не только прямая речь действующих в нём лиц. И не только вводимое в роман повествование от имени рассказчика («непрямое говорение»), фрагменты писем и дневников и прочие формы романного обрамления. Это также диалогичность самой авторской речи, преломляемой и сопоставляемой с тем или иным романным персонажем, насыщаемой его специфическими словечками и оборотами и, посредством разного рода оговорок и синтаксических экспрессивных приемов (многоточия, восклицательные и вопросительные знаки и т.п.), выражающей авторское к нему отношение.

Таким образом, если при чтении рассказа или небольшой повести, в принципе, возможна (хотя далеко не всегда) какая-то сквозная интонация, то роман для передачи заложенного в нём социального и культурного многоголосия требует весьма сложной языковой оркестровки. И Прейс в полной мере показывает себя на высоте этой задачи. Можно даже сказать, что он купается в романной стихии, чувствует себя в ней, как рыба в воде, используя всю свою богатую артистическую палитру. Я не поленился и подсчитал: только прямой речью в «Обыкновенной истории» наделены свыше сорока действующих лиц, в большинстве, конечно, эпизодических, нередко с одной-двумя репликами. И для каждого из них актер находит свою особую краску и свою неповторимую интонацию. Случайных и неорганичных среди них почти нет, за малым, может быть, исключением.

Но, конечно, главное достижение Прейса – это центральные персонажи романа: Александр Адуев и его дядя Петр Иваныч. В особенности последний, который и у самого автора получился не в пример ярче и интереснее. И здесь актёр достигает поразительного интонационного слияния со своим героем. Это то, что называют чудом искусства, когда художественный персонаж становится для нас столь же зримым и осязаемым, как какой-нибудь близкий родственник или сосед по лестничной площадке. Впрочем, зримы и осязаемы у Прейса и проходные персонажи, вроде какого-нибудь мелькнувшего на минуту дворника или сторожа на разводном мосту. Но здесь другое. Здесь настоящее проникновение во внутренний мир этого русского Штольца, гораздо более живого и полнокровного, чем его, будем уж откровенны, точно по лекалам вычерченный обломовский двойник.

Когда-то Белинский в рецензии на только что вышедший «роман в письмах» Достоевского «Бедные люди» заметил, что как бы ни был прекрасен журнал его героини Вариньки, но по мастерству изложения его нельзя сравнить с письмами Макара Девушкина. «Заметно, – добавляет критик, – что автор тут был не совсем, как говорится, у себя дома». Так вот, обживая изнутри образ Петра Адуева, Прейс чувствует себя именно как дома. И, следуя за ним из «комнаты» в «комнату», мы тоже подпадаем под обаяние той естественной непринуждённости, с которой он шаг за шагом раскрывает неповторимое своеобразие этого истинно русского характера. И, быть может, главное, что пленяет нас в его Петре Иваныче, это его бесподобная ирония (которой, кстати, начисто лишен безупречный Штольц), иногда разящая, чаще ворчливо-добродушная, которая помогла ему выстоять в нелёгкой борьбе за место под солнцем, а потому и неотрывная от всей его выстраданной жизненной философии.