Стеклянные

Бездна

Яна Раевская

Я точно знала – день будет ужасным. Возвращаться сюда, спустя год после всего, что случилось, было роковой ошибкой. Я почти смогла забыть тот крах, а теперь сама лезу в эту ловушку.

Сердце бешено стучало, когда я села в отцовскую черную машину. Мы поехали по знакомому маршруту через центр города. Каждый дом, каждый мост больно и чётко напоминал о прошлом. Я чувствовала, что еду прямиком в ад.

Единственное, что меня хоть как-то поддерживало – мысль о встрече со старыми друзьями. Но тут же всплывало и его лицо. Первая любовь. Та самая, что обернулась первой раной. От одной мысли о нем становилось не по себе. Вдруг он меня не узнает? Или, что хуже, узнает и сделает вид, что не заметил?

Меня охватил настоящий, до тошноты знакомый страх. Я боялась увидеть, как все изменилось. Как изменились они. Бывшие подруги, с которыми мы были неразлучны. Может, они теперь и смотреть на меня не захотят? Или будут перешептываться за моей спиной тем особым, шипящим шёпотом, который слышен за версту?

Раньше мне было плевать на чужие разговоры. Потому что тогда я была королевой, так сказать, элитой колледжа. Всем было важно мое мнение, все мечтали попасть в мою компанию, быть ко мне ближе.

А теперь я просто ехала в этой машине, сжимая ледяные руки, и не знала, что меня ждет за этими уже знакомыми дверями.

Мы ехали около пятнадцати минут, и вот он – тот самый фасад колледжа, не изменившийся за год ни на миллиметр. У его подножия, как всегда в первый день, бурлила жизнь: сотни студентов, смех, возгласы, объятия. В глазах рябило от ярких образов, и я, всё ещё сидя в машине, жадно вглядывалась в толпу, пытаясь выхватить знакомые лица. Сердце замирало от нервного ожидания.

Когда Руслан открыл для меня дверь, я невольно посмотрела на него. В его обычной сдержанности вдруг прочиталось что-то вроде поддержки, будто он понимал, куда и зачем я приехала. Может, мне это только показалось.

– Хорошего дня, Яна, – сказал он своим спокойным, низким голосом.

Я медленно вышла, поправляя ремень сумки на плече, будто этот простой жест мог придать мне уверенности.

– Спасибо… и тебе, – едва слышно выдавила я из себя, чувствуя, как голос звучит неестественно тихо.

Я сделала несколько шагов в сторону шумной толпы, и вдруг мой взгляд зацепился за бледное розовое пятно. Это же… Сердце ёкнуло от внезапной надежды. Рядом с розововолосой фигуркой стояла стройная девушка с блестящим медным водопадом волос. Да, это они! Снежана и Даша. Та самая пара, с которой, мы, когда-то были не разлей вода. Волна тёплой, почти забытой радости накрыла меня, оттесняя на секунду весь страх.

План созрел мгновенно. Я осторожно, крадучись, стараясь не привлекать внимания, обошла подруг сзади. Вдохнула поглубже, собрала остатки былой дерзости и с притворной строгостью крикнула им в спины:

– Это что, мои две любимые подружки, Снежка и Дашка?

Они обернулись практически синхронно. Сначала на их лицах было просто удивление, которое длилось доли секунды. А потом будто кто-то щёлкнул выключателем – оно сменилось на такое ослепительно сияющее, неподдельно радостное удивление, что у меня комом подкатило к горлу.

– Наша Янка! – пронзительно взвизгнула Даша, и через мгновение её руки уже обвили мою шею в тугом, душащем от счастья объятии. От неё пахло карамелью и тем же парфюмом, что и год назад.

– Ты вернулась! – искренне воскликнула Снежана, её серые глаза сияли. Она тут же присоединилась к объятиям, создав наш маленький, тёплый и шумный островок посреди бушующего людского моря.

И в этот миг, зажатая между ними, слушая их перебивающие друг друга вопросы и восклицания, я почувствовала первое за сегодня хрупкое облегчение. Может быть, не всё здесь стало для меня чужим. Может быть, что-то важное и настоящее всё же уцелело.

Они совсем не изменились. Казалось, само время обходит их стороной, сохраняя в неприкосновенности тот самый облик, что когда-то давно врезался в память.

Снежана всё так же приковывает взгляд своими фантастическими волосами. Нежно-розовые, крупными волнами, они живописно ниспадают на плечи, и в этом буйстве цвета есть что-то по-настоящему живое, дерзкое и в то же время трогательно-женственное. Её светлое лицо живописно усыпано веснушками, а серые глаза сияют тем особенным светом, в котором хочется раствориться. Одета она в воздушную розовую блузку с изящным бантом и безупречно-строгие белые брюки. Даша – само очарование. Русые волосы убраны в гладкий, аккуратный хвост, открывающий высокий лоб и чистую линию скул. Её голубые глаза поражают прозрачностью и глубиной. Кожа, как и у Снежаны, светлая, почти фарфоровая. На ней платье нежного сиреневого оттенка – лёгкое, струящееся, оно мягко облегает фигуру, придавая всему облику воздушность и трепетность. А серебристая сумочка на плече, поблёскивая при каждом движении, словно собирает свет и дарит образу ту самую искорку, без которой невозможно совершенство.

– Я и не была уверена в том, что смогу вернуться, – я тяжело вздохнула, позволяя волне воспоминаний накрыть меня с головой. Стало горько и тяжело. – Мама заставила меня. Не оставила выбора.

– Не грусти, зато мы снова будем рядом, – ласково ответила Снежана, и её улыбка была похожа на лучик солнца в пасмурный день. – Всё наладится, вот увидишь.

Мы обнялись, как раньше, крепко-крепко, образовав своё маленькое, неразрушимое кольцо. Я вдыхала знакомые запахи их духов и чувствовала, как безумно скучала по этим объятиям. Но в самой глубине души, вопреки всей этой теплой радости, шевелилось холодное, неоспоримое знание: мне было безопаснее, когда я находилась далеко отсюда. Там, где прошлое не дышало мне в затылок на каждом шагу.

– Я очень скучала, – сказала я девочкам.

Началась линейка. По лестнице наверх важно поднялся директор нашего колледжа – всё тот же мужчина лет пятидесяти с едва заметной сединой у висков, добродушный и улыбчивый, будто в его жизни никогда не случалось ничего плохого.

– Дорогие ребята, уважаемые родители и учителя! От всей души поздравляю вас с началом нового учебного года! Сегодня для нашего колледжа особенный день – мы вновь открываем свои двери для студентов, чтобы вместе пройти новый путь познания и открытий!

Его речь, как всегда, была полна пафоса и надежд. Она длилась недолго, а после последовала бесконечная вереница выступлений от активистов и выпускников: они пели слишком громко, танцевали слишком старательно, читали патриотические стихи. Мы с девочками за эти полчаса успели наверстать упущенное – торопливо шепотом делились главным за год – как я училась в Швейцарии, а Снежка впервые попробовала раков, у Даши появился сводный брат. Но этот поток слов едва долетал до меня сквозь внутреннее напряжение.

Наша куратор, Екатерина Дмитриевна, заметив меня в толпе, тут же пробилась сквозь него. В её глазах мелькнула тревога и та самая, всем знакомая, унизительная жалость.

– Яна, как ты? – спросила она тихо, наклоняясь так близко, что только я могла расслышать, и бросая настороженные взгляды на наших одногруппников.

– Всё хорошо, Екатерина Дмитриевна, спасибо, – вежливо, почти механически ответила я, вымучивая из себя что-то, напоминающее улыбку. Щёки свело от напряжения.

– Я рада, – она деловито кивнула, погладила меня по плечу и растворилась в толпе, оставив после себя лишь чувство, будто я – хрупкий экспонат под стеклом, на который все смотрят с любопытством.

Но где же он? Мои глаза, вопреки моей воле, начали лихорадочно метаться по толпе, сканируя лица, прически, манеру держаться. Это было уже инстинктивно, привычка, въевшаяся в плоть и кровь, которая не ушла даже спустя время. Раньше мы всегда и везде были вместе, как Солнце и Луна в одном небе – неразлучны, дополняя друг друга. Теперь же мы, будто оторвались друг от друга силой невидимого взрыва, и между нами сияла зияющая пустота. Осознавать это – было самой пронзительной, самой немой болью.

Когда линейка, наконец, закончилась, студенты густой рекой потянулись к входу. Наша группа, как назло, оказалась последней, и нам пришлось простоять ещё минут семь в нарастающем шуме и суете. Мы достали из сумок пластиковые белые карты для прохода, приложили их к турникетам с монотонным писком – и шагнули внутрь.

Родные стены колледжа обрушились на меня сокрушительной лавиной призраков. Вот здесь, у этой колонны, он нежно поцеловал меня, украдкой, боясь, что кто-то увидит. В этом длинном коридоре он обнимал меня за талию, прижимая к стене, и шептал что-то смешное на ухо, от чего я заливалась беззвучным смехом. Он смотрел на меня тогда, будто на самое прекрасное и невероятное создание на земле.

Я безумно скучаю по тому солнцу. И одновременно леденящий страх сжимает горло при мысли увидеть его снова – другого, чужого или, что хуже всего, того же самого, но уже не смотрящего на меня.

– Проходите в аудиторию, – подгоняла всех Екатерина Дмитриевна своим ровным, но не терпящим возражений голосом.

Она стояла у дверей, живое воплощение безупречности: светлые прямые волосы, уложенные в тугой пучок, проницательные карие глаза и та самая родинка у верхней губы, которая придавала её строгому лицу едва уловимое очарование. Одета она была, будто только что сошла со страниц глянцевого журнала – идеально выглаженный бежевый костюм и белая блузка, ни единой морщинки, ни одной выбившейся нитки. Её образ кричал о порядке и контроле, которых в моей жизни сейчас не было совсем.

Мы потоком влились в кабинет, заполняя ряды. Воздух был густым от запаха свежей краски и старой пыли. Я старалась затеряться, но это было бесполезно.

– Янка, это ты что ли? – громкий и едкий, нарочито удивлённый голос прозвучал справа. Илья, мой личный заклятый «доброжелатель», показывал на меня пальцем, кривя губы в усмешке.

– Представь себе, – грубовато бросила я в ответ, даже не поворачиваясь к нему полностью. Терпеть его выходки у меня не было сил.

В этот момент Екатерина Дмитриевна поднялась за преподавательский стол и звонко постучала ручкой по стеклу.

– Ребята, внимание! Вы, наверное, уже заметили, что к нам вновь присоединилась Яна Раевская. Она вернулась, чтобы завершить обучение. Прошу любить и жаловать.

Настал неизбежный момент. Пришлось встать, чтобы всех поприветствовать. Десятки глаз упёрлись в меня. В одних было любопытство, в других – безразличие, в третьих… В третьих – откровенный яд.

– А твой Егор опаздывает, – язвительно сказала Мила, сидевшая через ряд от Ильи. В её голосе звучало сладковатое злорадство.

– Наверное, с Воронцовой заняты чем-то более интересным, чем пары, – тут же подхватил Илья, и его друзья фыркнули, сдерживая смех.

Раньше они не смели и слова сказать в мой адрес. Я бы одним взглядом заставила их замолчать. Но сейчас их слова впились в меня, как отравленные ножи. «С Воронцовой». Фамилия прозвучала так небрежно, так привычно, что от него перехватило дыхание. Что он только что сказал?

И в этот самый миг, будто по злому умыслу судьбы, дверь кабинета с оглушительным грохотом распахнулась. Я обернулась.

И увидела свою бездну. На пороге стояли они.

Нет.

Нет.

Нет.

Как он мог? После той ночи, после всех тех клятв и слёз? После того, как мы оба, казалось, сгорели в одном огне? Мой мир, только-только начавший собираться из осколков, снова рухнул с оглушительным треском, и на этот раз – в абсолютную, беззвёздную пустоту.

– Извините за опоздание, – прозвучал писклявый, нарочито-виноватый голос стервы. Киры.

Они стояли на пороге, залитые светом из коридора, как мои главные соперники на поле битвы, которую я уже проиграла, даже не зная о её начале. Мой красивый, милый Егор. И эта рыжая бестия с её самодовольным, едва скрываемым торжеством. Я молилась, чтобы это оказалось сном, жестокой галлюцинацией.

Я понимала, что увидеть его будет больно. Я готовилась к равнодушию, к холодному вежливому кивку, даже к ненависти. В самых смелых мечтах я надеялась, что мы сумеем остаться хотя бы просто друзьями, островками прошлого в новом, чужом друг для друга море. Но этого… Увидеть его с ней, с Кирой Воронцовой – это не складывалось в голове. Это ломало все схемы, все сценарии. Это было предательством самой сути того, что было между нами.

Он выглядел… другим. И всё тем же. Молодой человек с выразительными, будто высеченными чертами лица. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, что придавало ему небрежный, но по-прежнему безумно притягательный вид. Глаза, которые я помнила до мельчайших золотистых искорок в зрачках, теперь казались глубже и как будто покрытыми лёгкой дымкой. На скуле красовалась небольшая свежая царапина. Он был одет в тёмную толстовку с капюшоном и чёрные джинсы. Свет из окна падал на его лицо, резко выделяя высокие скулы и придавая его взгляду невыносимую, колющую глубину.

И он держал её за руку. Их пальцы были сплетены. Просто, буднично, как само собой разумеющееся. Я возненавидела их. Тихой, всепоглощающей, удушающей ненавистью.

– Вы даже на первое сентября умудрились опоздать, – недовольно сказала Екатерина Дмитриевна, складывая тонкие губы. – Проходите, садитесь. Но это первый и последний раз.

Кира, заметив меня, поникла и сжала зубы, изображая смущение, но в её глазах плескался неподдельный восторг. Смотрите, я победительница. Егор тоже увидел меня. Его взгляд, скользнув по моему лицу, словно ударил током. В его глазах пронеслась целая буря – ярость, гнев, а затем… Затем вспышка чего-то дикого, почти животного. Была ли это радость? От чего? От моего мучения? Интересно, что он чувствовал, смотря на меня сейчас, спустя этот год, полный тишины и боли?

– Кажется, нас ждет любовный треугольник, – вновь продолжил Илья, довольный произведённым эффектом. В классе снова пробежал сдавленный смешок.

– Заткнись, – резко и глухо отрезал Егор, не отрывая взгляда от меня. Его голос прозвучал низко и хрипло. Он так изменился. Стал грубее, жёстче, в нём не осталось и следа от того мягкого бархатного тембра, который шептал мне когда-то слова любви. Это слово, брошенное Илье, прозвучали как холодная сталь. Но адресованы ли они были ему… или мне? Это был не защитный выпад, а предупреждение. Граница, проведенная у всех на виду.

Он прошёл к своему месту, всё ещё держа Киру за руку, и сели прямо позади меня. Теперь между нами было всего несколько сантиметров и целая вселенная взаимных предательств и невысказанных вопросов.

Даша сидела рядом со мной и пыталась подбодрить, тихонько трогая мою руку или шепча что-то ободряющее. Но это было бесполезно. Каждое её прикосновение отдавалось в висках тупой болью, а слова растворялись в оглушительном гуле моего собственного отчаяния. Я лишь кивала и пыталась изобразить на лице что-то вроде благодарности, делая вид, что мне становится легче. Но внутри всё было вывернуто наизнанку.

Снежана сидела через ряд вместе со своим парнем – Денисом, который по совместительству был лучшим другом Егора. Я машинально отметила, как они перешептываются, как он поправляет ей прядь волос. Я была искренне рада, что они смогли сохранить свои отношения, пережить все эти бури. Они всё ещё вместе. Эта мысль резала по живому. Не то, что мы. Мы стали «мы» лишь в прошедшем времени.

Пара длилась целую вечность. Каждая минута была пыткой. Я слышала за своей спиной сдавленный, нарочито мелодичный смех Киры – он звучал так, будто она направляла его прямо мне в ухо, желая, чтобы я расслышала каждую нотку торжества. А потом – низкое, томное дыхание Егора, когда он что-то шептал ей в ответ. Они жили в своём маленьком коконе, а я сидела в двух шагах, застывшая и разбитая. Когда же это закончится? Мне хотелось вскочить, опрокинуть парту, выбежать в коридор и кричать. Кричать изо всех сил, пока не сорвётся голос, пока этот ком в горле не рассосётся.

– Ребята, можете идти по домам, на сегодня мы закончили, но завтра будет полноценный учебный день, – наконец произнесла Екатерина Дмитриевна, и её голос прозвучал как спасение. Аудитория взорвалась шумом: скрип стульев, хлопки сумок, радостные возгласы. Все ринулись к выходу.

– Яна, – Снежана тут же подошла ко мне, когда мы вышли в коридор. Её лицо было полным искреннего беспокойства. – Ты как?

– Не спрашивай, – сорвавшимся голосом выдавила я, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. – Это просто ужасно.

– Привет, – поздоровался со мной Денис, стоя чуть поодаль. В его глазах читалась неловкость. Я лишь кивнула, не в силах произнести ещё хоть слово. – Прости, что не сказали тебе… – он понизил голос, делая шаг ближе. – Но она… Кира… Она возомнила себя королевой, встала на твоё место так быстро, что мы и опомниться не успели.

– Я знаю, – устало тихо ответила я, прислоняясь к прохладной стене, будто она могла меня удержать. – Я знаю, что вы не хотели меня расстраивать. Но я… я и это переживу.

Но в этот момент моё мужественное заявление было уничтожено. К нам подошла та самая «сладкая» парочка, от одного вида которой меня начало буквально выворачивать. Весь мир сузился до них двоих.

– Ден, ты идешь? – спросил Егор своего друга, упрямо опуская взгляд в пол, будто на полу были написаны самые важные в мире слова. Он делал всё, чтобы избежать встречи взглядом со мной.

– Отойдем? – сказал Денис, беря Егора за локоть и бросая на нас с Снежаной виноватый взгляд.

Они отошли на пару шагов, начав тихий разговор. И Кира тут же воспользовалась моментом, как хищница. Её сладкая маска растаяла, обнажив истинное лицо – злое и торжествующее.

– Зачем ты вернулась? – её голос был тихим, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие, и пропитан ядом. Она смотрела на меня с ненавистью, которую даже не пыталась скрыть.

– Тебе то что? – я скрестила руки на груди, сжимая себя так сильно, что пальцы побелели. Внутри всё дрожало, но я держалась, пытаясь сдержать бушующий ураган эмоций.

– Соня погибла из-за тебя, а ты посмела вернуться сюда, как ни в чем не бывало? – она шипела. – Ты думаешь, я не понимаю? Ты соскучилась по Егору и хочешь забрать его себе снова, да?

Каждое её слово было ударом. Особенно это имя – Соня. Кровь в моих жилах мгновенно закипела, сменяя ледяной оцепенение на ослепляющую ярость. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

– Не смей… – мой голос прозвучал низко и хрипло, – Не смей упоминать имя моей подруги.

– А что такое? – Кира язвительно улыбнулась, наслаждаясь моей реакцией. – Совесть мучает?

Это была последняя капля. Та самая, что переполняет чашу, ломает все плотины. Рациональность отключилась. Прежде чем я сама осознала, что делаю, моя рука уже впилась в её рыжие волосы. Я схватила их у самых корней и дернула изо всех сил, не думая ни о чём, кроме желания причинить ей такую же боль, какую она причиняла мне.

– Ай! Отпусти! Дура! – пронзительно завизжала Кира, забилась, но я не отпускала. Её крики были сладкой музыкой.

– Янка, давай! Вырви ей все волосы! – где-то рядом кричали Даша и Снежана, их голоса звенели от гнева и солидарности.

Хаос привлёк внимание. Парни бросились к нам. И быстрее всех оказался Егор. Он резко вклинился между нами, сильной рукой отбросил мою, освобождая Киру, и притянул её к себе, закрывая своим телом, будто она была самым хрупким и дорогим сокровищем. Как, когда-то я.

– Ты что делаешь?! Совсем с ума сошла?! – обрушился на меня он, и его голос гремел от ярости. В его глазах горел не просто гнев, а настоящая ненависть, направленная на меня. – Ты в порядке? – он уже не смотрел на меня, склонившись к Кире, обхватив её лицо ладонями с болезненной нежностью.

– Нет! Она ненормальная! – всхлипывала Кира, прижимаясь к нему и бросая на меня победоносный взгляд сквозь мнимые слёзы.

Егор крепче прижал её к себе, а потом его лицо резко повернулось ко мне. Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание и увидела каждую чёрточку презрения на его лице.

– Ты совсем не изменилась, – прошипел он, и каждое слово было словно удар ножом, медленно входящим в самое сердце. – Всё такая же избалованная, эгоистичная и жестокая. Твои истерики никого больше не волнуют.

Он сделал паузу, и его взгляд стал ледяным, обещающим.

– Не смей никогда больше так делать. Поняла?

Он отвернулся, снова обнял всхлипывающую Киру и повёл её прочь, оставив меня стоять одну посреди опустевшего коридора. Слова «я тебя уничтожу» висели в воздухе, обжигая и душа. Боль от его слов была такой всепоглощающей, что даже ярость угасла, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту и тишину, в которой отдавался стук собственного разбитого сердца.

– Раевская! – раздался резкий, металлический голос, рассекающий шум в коридоре.

Я обернулась. К нам стремительно приближалась завуч – Ульяна Михайловна, женщина с лицом, высеченным из гранита вечных взысканий, и с взглядом, способным заморозить на месте кого угодно. Она смотрела прямо на меня, а точнее – на мою руку, всё ещё сжатую в кулак, и на растерянную, всхлипывающую Киру рядом с Егором.

– Это что такое?! – она вскинула руку, указывая на нас пальцем с коротко остриженным ногтем. – Объясните немедленно! Драка? В моих стенах?!

Но я молчала. Слова застряли в горле комом ледяной горечи. Я просто стояла, как застывшая статуя, высеченная изо льда и боли, и смотрела не на завуча, а на них.

На Киру, которая тут же притворно всхлипнула громче, прижимаясь к Егору, будто искала у него защиты. И на него. На Егора. Он стоял, слегка прикрывая её своим плечом, его лицо было напряжённым и мрачным. Но в его глазах, мельком встретившихся с моими, я не увидела злорадства. Увидела что-то другое – смущение, досаду, усталость от всего этого цирка. Но это ничего не меняло. Он был рядом с ней. Он заботился. Прижимал её к себе, как когда-то прижимал меня, и этот жест, знакомый до боли, резанул по живому.

– Ну?! – потребовала ответа Ульяна Михайловна, скрестив руки на груди.

Молчание повисло тяжёлой, унизительной паузой. Слова были не нужны. Картина говорила сама за себя: я – агрессор, они – жертвы.

Завуч тяжело вздохнула.

– Сегодня я ничего не сделаю, – произнесла она ледяным тоном, в котором таилась угроза. – Но, Раевская, жди дисциплинарного взыскания в самое ближайшее время. Это не останется просто так. И пускай все слышат! – Она повысила голос, обводя взглядом столпившихся вокруг зевак. – Если такое безобразие кто-нибудь повторит, будь то драка, оскорбления или что похуже, я вам всем тут жизнь не сладкой устрою! До самого выпуска будете полы в кабинетах мыть! Всё поняли?

Толпа замерла, затем начала поспешно расходиться под её испепеляющим взглядом. Ульяна Михайловна, отчеканив последнюю фразу, резко развернулась и ушла, громко цокая каблуками по плитке, словно отбивая такт всеобщему унижению.

Кира тут же выдохнула, её лицо снова приняло самодовольное выражение. Она что-то шептала Егору на ухо. Он слушал, кивал, но его взгляд был пустым и далёким.

А мне в тот момент было обидно не на завуча, не на грядущее наказание, не на перешёптывания за спиной. Всё это было мелко и неважно. Обидно было только за его слова. За те самые слова, что он бросил мне: «Или я тебя уничтожу». Он защищал другую. Угрожал мне. И сейчас, стоя рядом с ней, он был живым воплощением этой угрозы. Внутри была лишь одна мысль, холодная и тяжёлая: он сделал свой выбор. И этим выбором была не я.

– Я поговорю с ним, – негромко, но твёрдо сказал Денис, и в его голосе звучало не только сожаление, но и какая-то решимость. Он бросил на нас с Снежаной быстрый взгляд и ушёл следом за ушедшими, оставив нас в тишине, которая звенела после скандала.

– Я хочу уйти отсюда. Сейчас же, – сорвавшимся на шёпот голосом прошептала я, и мой голос дрогнул. Я смотрела на подруг умоляющим, полным боли и стыда взглядом, как раненый зверь, ищущий укрытия.

Снежана и Даша без лишних слов взяли меня под руки, создав живой, тёплый щит между мной и остальным миром. Мы двинулись к выходу медленными, почти церемониальными шагами. Я боялась ускориться – казалось, что любое резкое движение снова привлечёт внимание, снова вернёт ко мне взгляды. Я боялась в очередном повороте коридора снова увидеть их – Егора, ведущего под руку всхлипывающую Киру.

Руслан, как и обещал, уже ждал у тротуара. Он прислонился к чёрному боку автомобиля, лениво крутя ключи на указательном пальце. Его смуглое, невозмутимое лицо с аккуратной щетиной и привычными чёрными солнцезащитными очками казалось сейчас воплощением спокойствия и отстранённости от всего этого подросткового ада.

– Может, лучше прогуляемся? – осторожно, заглядывая в глаза, предложила Даша, всё ещё держа меня за локоть. – Свежий воздух поможет. Мороженое, болтовня о чём-нибудь постороннем…

– Нет, – я покачала головой, и голос мой наконец приобрёл твёрдость, пусть и очень усталую. – Я пойду домой. Мне нужно… отдохнуть. И просто осознать всё это. В одиночестве.

– Хорошо, – мягко согласилась Снежана, гладя меня по спине. – Но обещай, что обязательно напишешь. Хоть поздно ночью. Мы будем ждать.

– Обещаю, – я кивнула, и на мгновение снова почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сумела их сдержать. – Пока, девчонки. И… спасибо. За всё.

Мы обнялись в последний раз – крепко, молча, передавая друг другу ту поддержку, для которой не находилось слов. Потом я открыла дверь автомобиля и скользнула на заднее сиденье, скинув с плеча чёрную сумку, которая вдруг стала невыносимо тяжёлой.

Дорога домой промелькнула как в тумане. Мысли в голове сталкивались, путались и рвали друг друга на части, создавая невыносимый шум.

«Он действительно так сильно ненавидит меня? До «уничтожения»?»

«Когда он успел полюбить эту… эту жалкую девчонку, над чьей напускной слабостью мы вместе смеялись?»

«И когда… когда именно наша любовь превратилась в этот пепел, в эту яростную, унизительную ненависть? В какую конкретно секунду всё сломалось?»

– Как всё прошло? – спросил Руслан, встретившись со мной в зеркало заднего вида. Его голос был ровным, без намёка на любопытство, просто вежливая формальность.

– Неплохо, – автоматически соврала я, глядя в окно на мелькающие фонари. Просто чтобы он не задавал больше вопросов.

– Наша принцесса вернулась, – произнёс он скорее утвердительно, чем вопросительно. – Наверное, все обрадовались.

– Да, – глухо, в пространство, отозвалась я. – Точно.

Больше мы не говорили. Когда машина плавно остановилась у знакомого подъезда, я выскочила, даже не попрощавшись, и ринулась к парадной. Пальцы дрожали, когда я набирала код домофона. Лифт поднимался на мой этаж мучительно медленно, и каждая секунда в его замкнутом пространстве давила на виски. Силы держать маску, держать всё внутри, были на исходе.

Наконец, родная тишина квартиры. Я с грохотом захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Тишина была оглушительной. Отбросив сумку в угол, где она бессильно шлёпнулась о пол, я прошла в свою комнату. Здесь время будто застыло год назад. Всё было на своих местах, но всё стало чужим.

Я опустилась на колени перед шкафом, отодвинула старую коробку с книгами и достала оттуда небольшую коробку. На крышке, выведенной серебристой гелевой ручкой, красовалась надпись: «My love». Рука дрогнула, когда я открыла её.

На самой вершине стопки лежала та самая фотография. Мы. На вечеринке в честь его дня рождения, когда мир казался бесконечным и принадлежащим только нам. У меня – длинные тёмные волосы, и смех в ярко-зелёных глазах, полный беззаботного счастья. Он нежно целует в щеку, а в его взгляде, устремлённом на меня, читается такое обожание, что даже сейчас, сквозь всю боль, сердце сжалось. Внизу, на белой кайме, наша общая, выведенная его рукой надпись: «Е + Я» и маленькое, кривоватое сердечко.

Мы ещё не знали, чем всё закончится. Мы искренне верили, что это – навсегда. Что мы – это навсегда.

Слезы наконец хлынули, горячие и беззвучные. Они капали на фото, на наши улыбающиеся лица. Я достала из ящика прикроватной тумбочки старую зажигалку – ту самую, от которой он когда-то прикурил мне первую сигарету. Больше не думая, не анализируя, я поднесла пламя к уголку фотографии.

Огонь схватился жадно. Сперва почернела и скрутилась надпись, потом поползло желтое пламя по моей улыбке. Наша любовь, застывшая в бумаге и красках, сгорала у меня на глазах. Тепло от огня обжигало пальцы, но внутренний холод был сильнее. Я смотрела, как пепел падает на ковёр, оставляя чёрные отметины, пока в моих пальцах не остался лишь маленький, обугленный уголок – кусочек воспоминаний.

Я бросила его в пепельницу. Всё. Больше никаких надежд. Больше никаких «а вдруг». Больше никакого «Е + Я».

Тишина в комнате стала окончательной. Я легла, уставившись в потолок. Боль ещё была там, огромная и гулкая, но к ней теперь добавилось что-то новое – пустота. Ощущение конца. И, как ни странно, в этой пустоте было начало чего-то другого. Больно, страшно, одиноко – но это было начало. Начало жизни после него. После нас.

За окном медленно спускались сумерки, окрашивая комнату в синеву. Где-то там, в городе, он, наверное, утешал её. А я здесь – одна, с пеплом прошлого на ладони и с невыносимой, но уже своей тишиной внутри. Первый день закончился. Завтра будет второй. А потом – третий. И так до тех пор, пока эта боль не сотрётся в привычку, а потом – и вовсе в далёкое воспоминание. Я зажмурилась. Пусть так и будет.

Лёд, который не растаял

Егор Стахов

Моя нежная Яна. Она вернулась.

Я так не хотел этого, но больше всего на свете ждал. Весь этот год я жил в раздвоении: одной частью души пытаясь стереть её, как ошибку, другой – тщетно выискивая в толпе похожий силуэт, прислушиваясь к похожему смеху.

Я ждал, что она вновь встанет передо мной и посмотрит теми же зелёными, бездонными, полными любви и дерзости глазами. Глазами, в которых я когда-то тонул и терял голову. Мечтал о её прекрасных волосах, о тех шелковистых прядях, которые обвивали мои пальцы, когда она засыпала у меня на груди. Я повсюду, в парках, в кафе, в духоте метро, ощущал призрачный аромат её духов – свежий, как утро, с горьковатой ноткой зелёного чая и сладковатой, как соблазн, – яблока. Этот запах преследовал меня, как наваждение.

И вот она здесь. Неужели мечты и вправду сбываются? Даже самые опасные? Даже те, что несут не радость, а новое опустошение?

«Всё такая же избалованная, эгоистичная и жестокая» – вот что я наплел ей в порыве ярости, страха и той чудовищной боли, что вспыхнула в груди при её виде, будто кто-то сорвал только-только затянувшуюся рану. Но я клянусь, это неправда. Она ни капли не изменилась. В ней всё тот же огонь, который она сейчас пытается скрыть под слоем льда. Она была и остаётся той же Яной – сильной, яркой, невыносимой. Больше не моей.

Хотя её волнистые волосы, раннее спадавшие, словно тёмный водопад по спине, теперь не светятся на солнце золотыми прожилками – она отрезала их, жестоко укоротив ту самую роскошь, за которую я бесконечно цеплялся пальцами, словно за якорь спасения. А я безумно любил их ослепительный блеск, их запах шампуня, смешанный с её собственным. Это было её оружие и её дар. Теперь она остригла его, будто отрезала часть нашего общего прошлого, выжгла его из своей биографии.

Когда я прижал к себе Киру, защищая её от Яниной ярости, на миг показалось, будто это снова она. Будто это её пальцы впиваются в мою спину, будто я чувствую под ладонью её знакомый изгиб талии.

Я и теперь обнимал её, эту чужую девушку, и на секунду закрыл глаза, позволив памяти сыграть со мной злую шутку. Мне представилось, как она, Яна, обвивает мою шею руками, и я вдыхаю её пленительный, сводящий с ума, аромат.

Но я открыл глаза. И увидел рыжие волосы. Резкий, химический запах чужого парфюма вместо чая и яблока. Натянутую улыбку вместо той, что когда-то озаряла всё вокруг.

Она была мне чужой. Совершенно чужой. Но я держал её возле себя, потому что она была моим щитом. Моим анестезией. Благодаря ей я мог ничего не чувствовать. Она была удобной, податливой пустотой. Ни боли, ни страха, ни той разрывающей душу любви, ни привязанности, которые жгли меня изнутри весь этот год. Она была льдом – грубым, искусственным, но эффективным. В этой ледяной глыбе можно было переждать, спрятаться от этой острой, животной боли, что снова вонзилась в меня при виде Яны. Она была живым подтверждением того, что я могу жить без неё. Самым наглядным и самым горьким обманом.

И теперь этот лёд треснул. С одним лишь её появлением.

– Милый, ты какой-то грустный, – завопила она своим приторным, нарочито-сладким голосом, без спроса запуская пальцы в мои волосы. – Только не говори, что ты снова вспомнил о том, что было между вами.

– Кира, – стиснув зубы, произнёс я, отводя её руку. Звук её голоса сейчас резал слух, казался фальшивым и навязчивым.

– Ладно, ладно, молчу, – вздохнула она, но в её глазах промелькнула знакомая вспышка раздражения. – Это уже всё в прошлом. Сейчас есть только мы.

Кира придвинулась ко мне вплотную, пытаясь поймать мой взгляд, а потом потянулась к моим губам, уверенная в своём праве. Но я машинально, почти рефлекторно, отстранился. Такое было всегда. Особенно в первое время после… после всего. Если вдруг девушки подходили на близкое расстояние, пытались прикоснуться, я тут же отшатывался, будто от огня. Мозг и тело отказывались принимать чужие прикосновения, потому что помнили одно-единственное. Потому что не хотели чувствовать ничьих губ, запаха ничьего дыхания, кроме её. Кроме Яны.

И сейчас, спустя год, этот рефлекс вернулся с новой силой. Кажется, всё, что было подавлено, снова стало реальностью. Живой, дышащей и невыносимо болезненной.

– Давай уже выходить, мы опоздаем, – резко сказал я, чтобы перебить ход этих мыслей, и развернулся к двери.

– Идём, а то Екатерина Дмитриевна разозлится и будет на нас опять шипеть, как змея, – Кира фыркнула, изобразив гримасу, и схватила мою руку, вцепившись в неё.

Мы вышли на прохладный, продуваемый ветром с Невы питерский воздух. У дома стояла моя машина – Rox 01, серебристого, почти стального цвета.

Дорога до колледжа была привычным маршрутом сквозь утренний город, но сегодня каждый метр давил на виски. Мы выехали с Васильевского острова, проскочили под аркой Биржи, и перед нами открылась широкая гладь Невы, серая и тяжёлая. Вода казалась свинцовой, точно так же, как и что-то внутри меня. Мы промчались по Дворцовому мосту, и на секунду в боковое окно мелькнул золочёный шпиль Петропавловки – как ироничный памятник всему, что было высоко и безвозвратно утрачено.

Машина почти бесшумно скользила по набережной. По правую сторону тянулись величественные, слепые фасады бывших дворцов, по левую – та самая набережная, где мы с Яной когда-то гуляли до рассвета, смеясь и делясь самыми нелепыми мечтами. Я помнил каждую скамейку, каждый фонарь. Помнил, как её волосы развевал ветер с реки, и как она, смеясь, прижималась ко мне, спасаясь от холода. Сейчас эти воспоминания врезались в сознание с такой чёткостью, что пальцы сами сжались на руле.

Кира что-то болтала рядом, комментируя прохожих или витрины, но её голос сливался с гулом двигателя в один назойливый фон. Я не слушал. Я видел только дорогу и призраков прошлого, выстроившихся вдоль неё.

Мы свернули с набережной, проехали мимо знакомых двориков-колодцев, мимо граффити, которых год назад ещё не было, и вот он – приземистый, солидный пятиэтажный фасад колледжа.

Я припарковался чуть в стороне, заглушил двигатель. Тишина в салоне стала оглушительной.

– Ну что, любимый, пошли получать наши порции знаний? – Кира потянулась, с наигранным оптимизмом щёлкая замком ремня.

Я лишь кивнул, глядя на подъезжающие машины и группы студентов. Где-то среди них была она. Я искал ее глазами.

Мы вышли из машины, и хлопок дверей прозвучал, как выстрел стартового пистолета. Мы пошли навстречу друг другу – вернее, Кира потащила меня за собой, вцепившись в мою руку с такой демонстративной силой, что её пальцы впились мне в кожу. Она специально так делала. Специально выставляла это напоказ. И я в тот же миг понял – кому.

Зеленоглазая. Моя Яна. Она стояла у ворот колледжа, окружённая подругами, и что-то бурно обсуждала, жестикулируя. Солнце, пробиваясь сквозь осеннюю дымку, выхватывало её профиль, и на секунду мне показалось, что время отмотало назад. Интересно, они вообще говорят обо мне? Наверняка. Яна уж точно рассказала им все свои впечатления – обо мне, о вчерашней стычке, о том, как я пригрозил её «уничтожить». Слова, которые я до сих пор чувствовал горьким привкусом на языке.

Она была в привычном образе: кожаной черной куртке, белом кроп-топе и джинсах, которые расширялись к низу. Образ идеально подчёркивал её сногсшибательную фигуру – ту самую, каждый изгиб которой я знал наизусть, как карту родной местности. Мои руки когда-то скользили по этим линиям, и это было не просто прикосновение – это было пограничье между блаженством и безумием. Я получал невероятное, почти болезненное удовольствие просто от того, что она существует и позволяет себя касаться. На шее она все также носила черную широкую ленту, которая плотно прилегала к ее изящной шее.

– Ты чего застыл, как истукан? – предъявила мне Кира, дёргая за руку. Её голос ворвался в мои мысли, как грубый крик.

– Ничего. Просто задмался. Пошли, – я еле-еле нашёл в себе силы отвести взгляд от Яны. Это было сродни физическому усилию – оторвать магнит от металла. Казалось, если я буду смотреть достаточно долго, она почувствует это и обернётся. И в её глазах не будет ненависти. И всё вернётся на круги своя.

На этот раз мы пришли вовремя, даже раньше положенного. Когда мы зашли в аудиторию, на лице Екатерины Дмитриевны отразилось неподдельное, почти комичное удивление. Видимо, она уже заранее смирилась с нашим статусом хронических опоздунов и не ожидала такого.

Вслед за нами в класс вошли Яна, Снежана и Даша. Они шли строем, сплочённой группой, и волна холодного воздуха, казалось, вкатилась в класс вместе с ними. Они все смотрели на меня. Снежана – с презрительным сожалением, Даша – с открытой враждебностью. Но её взгляд… Её взгляд был другим. Он прожигал меня насквозь. В нём была концентрированная ненависть, обида и что-то ещё – глубокая, вселенская усталость от всего этого цирка. Лучше б я провалился под землю в тот же миг, чем выдержал эту пытку.

Девочки сели за парту прямо перед нами. Яна аккуратно, почти небрежно, поправила волосы, откинув короткую прядь со лба. Она даже такое простое, будничное действие делала с какой-то гипнотизирующей, ослепительной грацией. И зачем, спрашивается, я однажды позволил себе в неё влюбиться? Зачем впустил в свою жизнь этот ураган, зная, что все ураганы заканчиваются сплошными руинами?

Пара началась. Я старался не смотреть на неё, уставившись в учебник, но это было невозможно. Она сидела так близко. Более того, она откинулась на спинку стула, так что её спина почти касалась нашей парты, а её короткие, тёмные волосы были в каких-то двадцати сантиметрах от меня. Я уловил лёгкий, знакомый шлейф её духов – уже не тот, что раньше, но всё равно её. Я непроизвольно наклонился чуть ближе, как мотылёк на огонь.

– Егор, эй, смотри на доску, а не на бывшую, – усмехнулся Глеб, сидевший сбоку, и толкнул локтем Олега. – Глазеть нехорошо.

– Особенно, если нынешняя рядом, – поддакнул Олег, кивнув в сторону Киры.

Яна, должно быть, услышала. Она медленно, как в замедленной съёмке, развернулась назад. И наши взгляды встретились. Не на долю секунды, а на целую вечность. И в её зелёных глазах, среди всей ненависти и боли, я прочитал что-то ещё. Крошечную, дрожащую искорку. Секундную, дикую надежду. Будто ей… нравилось, что я не могу отвести от неё взгляд. Будто в этом был не только мой позор, но и её маленькая, горькая победа.

– Эй, ты, – резко зашептала Кира, её голос стал шипящим и колючим. – Отвернись. Сейчас же.

Но прежде чем я успел что-то сделать или сказать, ответ раздался не от меня.

– Слушаюсь и повинуюсь, – ледяным, отчётливым шёпотом, не отводя от меня глаз, сказала Яна. – Кажется, я тебе мало волос вчера выдрала? Ты хочешь продолжить? Или твой телохранитель, – она бросила на меня быстрый, уничижительный взгляд, – Опять будет спасать принцессу?

В классе на секунду воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь сдавленными хихиканьями.

– Раевская и Воронцова! – резко прикрикнула Екатерина Дмитриевна, стуча ручкой по столу. – Я смотрю, ваши отношения ни капли не изменились. Но выясняйте их вне пар. А лучше всего – и вовсе за пределами этих стен. У меня терпения не хватит на ваши бесконечные склоки. Егор, если ты не можешь усидеть спокойно, есть свободные места у окна.

Я молча опустил голову, чувствуя, как жар стыда разливается по шее. Кира яростно что-то черкала в блокноте, давя на ручку так, что бумага рвалась. А Яна медленно, с невозмутимым видом победительницы, повернулась обратно к доске, оставив меня в эпицентре этого тихого, но сокрушительного шторма.

Пара по дисциплине «Реклама» прошла удивительно быстро, хотя я практически не слышал ни слова из того, что говорил преподаватель. Ее голос был далёким гулом, словно из другого измерения. Всё моё внимание, помимо воли, было приковано к затылку передо мной и к той звенящей тишине, что установилась между нашими партами после замечания Екатерины Дмитриевны.

Как только прозвенел звонок, Денис тут же подошёл, преграждая путь к выходу.

– Эй, не забудь, сегодня тренировка, – напомнил он, понизив голос. – Решили сдвинуть на шесть вечера, чтобы больше времени было. Всё в порядке?

– Я понял, Ден, – коротко ответил я, глядя куда-то поверх его плеча, где девчонки собирали вещи. – Буду.

Я почувствовал, как Кира прилипла ко мне боком, требуя внимания.

– Ты пойдёшь? – поинтересовался я у неё из вежливости, уже зная ответ.

– Нет, у меня сегодня танцы, – она сделала наигранно-печальное лицо. – Ты же не расстроишься, что меня не будет?

Откровенно говоря, мне было абсолютно наплевать. Её присутствие на трибуне всегда было таким же показным, как и всё остальное. Она приходила не для меня, а, чтобы все видели, что она пришла.

– Всё хорошо, – буркнул я, уже отстраняясь. – Удачи на репетиции.

В раздевалке перед тренировкой стояла привычная громкая суета. Воздух был густым от запаха пота, дешёвого дезодоранта и старого дерева. Больше всех, как всегда, орали Илья и Олег, обсуждая чью-то нелепую штангу или очередную глупость. Как же они меня бесят своим вечным, пустым гамом. Интересно, как им вообще хватает мозгов не забывать дышать, не то что учиться.

– Ребята, а как вам вообще наша старая, но новенькая? Янка-то? – вдруг, на повышенных тонах, начал Илья, обводя всех самодовольным взглядом. – Моя Мила, конечно, краше в сто раз, но, блин… фигурка-то у неё что надо. Зачётная. Раньше она была какой-то тощей, но теперь..

Вокруг раздался похабный, дружный хохот. Кто-то присвистнул. Я почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у меня внутри. Они уже не просто обсуждали её – они разглядывали её, как товар на витрине, делили по частям в своих тупых, пошлых головах.

– Егор, а, по-моему, твоя Яна всё-таки лучше этой… как её… Воронцовой, – подхватил Олег, подмигивая мне. Он подошёл ближе, его лицо расплылось в ухмылке. – Но раз уж вы, видимо, снова сходиться не планируете… Может, я её себе заберу? Думаю, ей понравится, как я умею проводить время, – он сделал нарочито-мечтательное лицо, и по раздевалке прокатился новый взрыв смеха.

Этого было достаточно.

Это была та самая последняя капля, что переполнила всё.

Я даже не думал. Просто увидел эту ухмылку, услышал этот смех, представил на секунду, как он смотрит на неё своими заплывшими глазёнками, и всё внутри взорвалось белым, яростным светом.

Я резко встал со скамейки. Окружающий шум словно выключили. Всё моё существо сжалось в один сгусток дикой, первобытной злобы. Сжатая в кулак рука сама взлетела и со всей силы обрушилась ему в лицо.

Удар пришёлся в скулу с глухим, сочным звуком. Олег захрипел и отлетел к шкафчикам, едва удержавшись на ногах. В раздевалке воцарилась оглушительная тишина. Все застыли, уставившись на нас.

Я шагнул вперёд, нависая над ним. Адреналин звенел в ушах, а в груди бушевал тот самый ураган, который я пытался сдержать весь день.

– Закрой, – прошипел я, и мой голос прозвучал низко, хрипло и невероятно чётко в этой тишине, – свой паршивый рот. И никогда, слышишь, НИКОГДА больше не смей говорить о ней в таком тоне. Понял?

Я вышел из раздевалки прочь, на ходу натягивая майку, но в спину мне летели оскорбления и угрозы того урода. «Ты поплатишься, ублюдок!», «Больной на голову!» – его голос, гнусавый от боли, казался сейчас особенно жалким.

– Егор, стоп, – догнал меня Денис, хватая за локоть. – Если тренер узнает, тебя накажут. Выгонят с тренировки как минимум.

– Да пускай, – отмахнулся я, не останавливаясь. Костяшки на правой руке горели огнём, но эта боль была приятной, очищающей. – Я не мог этого слушать, Ден. Ты сам слышал.

– Послушай, Яна же уже не твоя девушка, – тихо, но настойчиво сказал он, пытаясь взывать к логике. – Тебе надо отпустить. Пускай болтают, что хотят. От их слов ей хуже не станет.

Я резко развернулся к нему.

– Ты не понимаешь! – мой голос сорвался, выдавая всю ту ярость, что клокотала внутри. – Они говорили о ней не как о человеке, а как о вещи! Как о куске мяса на прилавке! А самое главное, что этот никчёмный урод положил на неё глаз. Я бы вырвал ему эти грязные глазёнки, если б мог. Если я хоть раз увижу, как он даже палец в её сторону протянет, я… я переверну тут весь мир. Понял?

В глазах Дениса мелькнуло сначала непонимание, а потом – озарение и что-то вроде уважения. Он вздохнул.

– Ладно. Понял. Если честно… если бы они так о Снежке сказали, я бы поступил, наверное, ещё хуже.

В этот момент из-за угла коридора появилась знакомая мощная фигура в спортивном костюме.

– Ребята, почему вы тут стоите, а не переодеваетесь? – строго спросил тренер Ярослав Сергеевич, подходя ближе. Его взгляд сразу же упал на мою руку. – Егор, а это что? Кровь? Вы что, драку устроили?

Не дожидаясь ответа, он резко махнул головой в сторону раздевалки и зашагал туда быстрым, тяжёлым шагом. Спустя минуты три-четыре он вышел обратно. Его обычно спокойное, добродушное лицо было искажено леденящей, тихой злостью, которая была страшнее любой истерики.

– Егор! – прогремел его голос, эхом отозвавшись по пустому коридору. – Ты что, на кулачных боях решил потренироваться вместо баскетбола? Почему нельзя держать свою агрессию при себе?! Объяснись!

Позади него, словно сиамские близнецы, вышли Олег и Илья. Олег прижимал к распухающей щеке окровавленную тряпку, а Илья почти нёс его, обняв за талию. Они бросили на меня полные ненависти взгляды и поплелись в сторону медкабинета.

– Ярослав Сергеевич, они говорили о моей девушке самые развратные и похабные вещи, – выпалил я, и только спустя секунду с горечью осознал, что фраза «моей девушке» прозвучала автоматически, по старой, въевшейся в подкорку привычке.

Тренер нахмурился.

– О твоей Кире, что ли? – уточнил он, помня нашу пару.

– Да это неважно! – резко вступил Денис, пытаясь отвести огонь на себя. – Разве можно так говорить о любой девушке? Это же унизительно!

– Да, я согласен, что нельзя, – тренер тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. – Но и набрасываться с кулаками – это не метод, а тупик. Когда вы, наконец, научитесь решать такие вещи словами? Неужели это так сложно?

Я выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза, принимая всю ответственность.

– Виноват. Можете наказать меня, как сочтёте нужным. Отстранение от игр, дополнительные тренировки – что угодно.

– О, будь уверен, это обязательно будет, не переживай, – тренер кивнул, и в его взгляде читалась не столько злость, сколько разочарование. – Но не сейчас. Сейчас, несмотря ни на что, – он сделал на этом слове особый акцент, – вперёд на тренировку. И давайте без выяснений отношений. На площадке вы команда. Поняли?

– Понял, – глухо ответил я.

– Понял, – эхом отозвался Денис.

Тренер махнул рукой, указывая на дверь в зал. Мы пошли, но тяжёлый осадок от всего произошедшего, как свинцовый шар, тащился за мной по пятам. Я отстоял её честь кулаками. Но что это изменило? Ровным счётом ничего. Только доказало всем, включая меня самого, что я всё ещё настолько привязан к ней, что готов вспыхнуть, как порох, от одного лишь её имени, произнесённого чужими, грязными устами. И эта мысль уже была хуже любого наказания.

Ирония

Яна Раевская

Меня вызвали к директору. Это было лишь вопросом времени. Кира, не теряя ни минуты, пожаловалась на меня всем, кому только могла: завучу, классному руководителю, своему папе, который, судя по всему, тут же начал звонить в администрацию. Кажется, её рот теперь никогда не закроется. Она будет делать всё, чтобы меня наказывали, ставили на учёт, а в идеале – вообще выпроводили из этих стен навсегда.

Но я не доставлю ей такого удовольствия. Ни за что.

Я шла по длинному, выхолощенному до блеска коридору административного крыла. Воздух здесь пахнет строгостью, старыми папками и страхом. Снежана и Даша ждали меня поодаль, у самой лестницы, бросая в мою сторону тревожные взгляды. Все студенты боялись заходить сюда, боялись этого дубового кабинета с табличкой «Директор». Но моя уверенность в себе, та самая, что помогала раньше, а теперь просто маскировала дрожь внутри, не поддавалась никаким внешним страхам. Вернее, я не позволяла ей поддаваться.

Постучав, я вошла.

– Здравствуйте, Николай Владимирович, – четко поздоровалась я, останавливаясь перед его массивным столом.

– Здравствуй, здравствуй, Яна, – тихо, почти устало ответил он, откладывая в сторону очки. Его взгляд, обычно добродушный, сейчас был полон разочарования. – Садись. А где… второй нарушитель спокойствия и порядка?

– В смысле? – не поняла я.

В этот момент дверь за моей спиной так же уверенно открылась, без стука. Я обернулась и застыла. В кабинет вошёл Егор. Сердце на мгновение ёкнуло от странной надежды. Надеюсь, его вызвали, потому что он продолжил мои начинания. Надеюсь, он тоже не смог стерпеть её выходок и поставил ту рыжую на место.

– А, вот и наш борец за справедливость, – сухо заметил директор, жестом указывая Егору на свободный стул рядом со мной. Мы сели, и между нами возникло то самое напряжённое поле, которое было в классе. Близость к нему в этой казённой обстановке казалась особенно невыносимой и… волнующей.

Директор взял в руки дорогую перьевую ручку и начал медленно крутить её между пальцев, изучая нас.

– Ну что ж, – начал он. – Вы будете что-то говорить в своё оправдание? Или признаёте вину?

Егор заговорил первым. Его голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась стальная опора.

– Передайте Олегу и Илье, – он сделал небольшую паузу, и в этот момент его взгляд на долю секунды скользнул по мне, – знакомый, тяжёлый взгляд, полный того немого понимания, которое было только между нами, – что девушки… это не товар на рынке. И обсуждать их в таком ключе – последнее дело.

– Да, я уже в курсе твоих мотивов, Егор, – кивнул директор, с лёгким раздражением постукивая ручкой по столу. – Ты защищал честь девушки. Благородно, в каком-то примитивном смысле. Но нельзя каждому, кто неосторожно высказался, разбивать лицо. Особенно в стенах учебного заведения. Тебе что, больше всех надо? Не поддавайся на провокации и подстрекательства.

– Я понимаю. И я готов к любому наказанию, – без тени сомнения ответил Егор, глядя прямо перед собой.

– О, будь уверен, оно последует, – директор перевёл взгляд на меня. Его выражение стало ещё более строгим. – А теперь твоя очередь, Яна. Объясни, что за средневековые нравы? Зачем ты набросилась на Киру Воронцову и устроила драку на глазах у половины колледжа? Её родители уже весь мозг нам вынесли, угрожают жалобами в вышестоящие инстанции. Ты понимаешь уровень проблемы?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от страха перед ним, а от ярости при одном упоминании её имени и её наглых родителей.

– Она… говорила о вещах, которых не знает и не понимает, – выпалила я, с трудом подбирая слова, которые не были бы откровенным хамством. – Она перешла личную границу. Я… тоже готова понести наказание. Но если она снова откроет свой рот, говоря то, чего говорить не должна, – я подняла голову и посмотрела Егору прямо в глаза, – я вырву ей клок волос побольше. Гарантирую.

Из бокового зрения я увидела, как уголок губ Егора дёрнулся. Он едва заметно, но ухмыльнулся. Тихая, почти неуловимая усмешка, в которой читалось не осуждение, а скорее… одобрение? Или просто узнавание? Конечно, ему это знакомо. Эта бескомпромиссная, саморазрушительная дерзость, готовность идти до конца, даже если это тупик. Когда-то это в нём сводило меня с ума. Теперь это сводило с ума, кажется, всех вокруг.

Директор тяжело вздохнул, откинулся в кресле и закрыл глаза, будто собираясь с мыслями. В кабинете повисла тяжёлая пауза, в которой было слышно лишь тиканье настенных часов и наше с Егором почти синхронное дыхание – два острова непокорности в море бюрократии.

– В библиотеке уже давно нужно провести ревизию книг, – задумчиво, почти мечтательно произнёс директор, глядя куда-то поверх наших голов, как будто сиюминутно придумав эту гениальную идею. – Фонды не проверялись с позапрошлого года.

– Ну нет уж, – почти тут же, с откровенным ужасом в голосе, буркнул Егор. – Она же огромная. Я лучше полы помою.

Николай Владимирович медленно перевёл на него взгляд. В его обычно добродушных глазах вспыхнула холодная, удовлетворённая злость. Он попал в точку.

– Отлично, что вы понимаете масштаб задачи, – с лёгкой, язвительной улыбкой ответил он. – Значит, осознаёте всю серьёзность наказания. Сегодня, сразу после последней пары, направляйтесь прямиком туда. Наш библиотекарь, Людмила Петровна, всё вам объяснит и выдаст инвентаризационные описи. Работайте до закрытия. Пока не закончите. Это будет вашим способом… отработать свою неуёмную энергию с пользой для колледжа.

Егор издал глухой, подавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом – «уфф» – и, не глядя ни на кого, резко встал. Он быстрее всех вывернулся из-за стула и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Его плечи были напряжены, а походка выдавала готовность разнести что-нибудь вдребезги.

Я осталась сидеть, пряча улыбку. Он не любит читать. Он презирает эти полки, забитые пыльными томами. Я знаю это как никто другой. Тем более, если рядом буду я.

Перед глазами всплыла картина: его квартира, тёплый свет торшера. Мы укрывались одним большим, мягким пледом. В моих руках был томик – какая-то классика, которую мы проходили. Я читала вслух, а он лежал, положив голову мне на колени, и смотрел в огонь, изображая терпение мученика.

«Я ненавижу всю эту литературу, – пробормотал он тогда, переворачиваясь на спину, чтобы смотреть на меня. – Скучища смертная, эти все бесконечные описания да душевные терзания».

Я притворно обиженно хлопнула его книгой по плечу. «Не смей!»

Он поймал мою руку, прижал её к своей груди, и его взгляд стал мягким, почти нежным.

«Но когда её читаешь ты… – его голос стал тихим, по-настоящему задушевным, – …тогда я в неё влюбляюсь. В каждое слово. Потому что оно звучит твоим голосом».

Тогда это было самым искренним признанием. Сейчас этот же самый факт – его ненависть к книгам – превратился в идеальное, изощрённое наказание. Ирония судьбы была настолько горькой и точной, что внутри всё перевернулось. Директор что-то ещё говорил мне, вынося вердикт о дополнительных заданиях, но я уже почти не слышала. Я думала о том, как сейчас Егор, сжав кулаки, будет стоять среди этих ненавистных ему стеллажей, и, быть может, так же, как и я, вспоминать тот самый вечер. Вспоминать и ненавидеть всё это ещё сильнее. Или наоборот.

– Ну что, как всё прошло? – улыбчиво спросила Даша, подбегая ко мне, как только я вышла из административного крыла. Её глаза сияли от любопытства.

– Что за радость? – я помотала головой, ещё не отошедшая от разговора с директором и от той странной волны, что накрыла меня в его кабинете.

– Денис только что рассказал. Оказывается, твой Егор вчера благородно заступился за свою девушку и вмазал этому Олегу так, что тот теперь ходит с фингалом размером с мою голову!

– Я знаю, – расставив руки, сказала я, стараясь сохранить равнодушный тон. —

– Янка, – не выдержала Даша, понизив голос до шёпота и схватив меня за руку. – Он заступился за тебя.

Что? Воздух на мгновение вылетел из лёгких. Я думала, он меня ненавидит. Думала, для него я – лишь раздражающее воспоминание, которое нужно уничтожить. А он… защищал?

Внутри всё перевернулось. Какая-то дикая, запретная радость, острая и сладкая, как удар тока, пробежала по жилам, сметая на своём пути весь вчерашний страх и горечь.

– А что… что именно Олег сказал про меня, что Егор его ударил? – спросила я, пытаясь собраться с мыслями.

– Этот идиот, вместе со своим дружком Ильёй, положили на тебя глаз, – с отвращением ответила Снежана, морща нос. – И обсуждали тебя в самом что ни на есть пошлом виде.

– Ненормальные, – вспыльчиво выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от гадливости. – Пускай западают на таких, как Кира, а мне они и в подмётки не годятся.

– Полностью согласна, – хмыкнула Даша и обняла меня за плечи, пытаясь успокоить.

– А вас не смущает одна деталь? – вмешалась Снежана, её голос стал более серьёзным. – Егор рассказал тренеру, будто защищал свою девушку. Он не сказал – «Янку». Насколько мы все помним, его официальная девушка сейчас – Воронцова.

Эти слова обрушились на меня, как ведро ледяной воды. Но я тут же отогнала сомнения. Нет. Я цеплялась за ту секунду в кабинете директора, за его взгляд, за его полуулыбку. Это было не про Киру.

– Он не забыл меня, – тихо сказала я, больше для себя, чем для них. – Теперь я точно знаю.

– Значит, он всё ещё в тебя влюблён, – с торжеством в голосе протянула Даша, проводя рукой по моему плечу. – Горячо и безнадёжно.

– Но я ни за что, слышите, ни за что не буду даже приближаться к нему, пока он с этой… Воронцовой, – я скривила лицо, будто съела самый кислый лимон на свете. – У меня есть гордость. Пусть сначала разберётся с самим собой.

– Ура! – тихо, но радостно воскликнула Снежана. – Е+Я снова будут вместе!

– Пока здесь есть только Е+К, которых я терпеть не могу, – с лёгкой горечью ответила я. – Не загадывай.

– Ничего, и это скоро пройдёт, – оптимистично парировала Снежана. – Ладно, хватит о грустном. А что вам за наказание-то назначили? Я видела, Егорка аж убежал отсюда, будто от пожара.

Я не смогла сдержать улыбку, вспомнив его подавленный стон.

– Не поверишь. Ревизия библиотеки. После всех занятий. До самого закрытия.

Девчонки сначала замерли, а потом фыркнули, пытаясь сдержать смех.

– Точно! – вспомнила Даша, её глаза загорелись. – Мы же все помним его… э-э-э… пламенную любовь к книгам.

– То есть, – игриво протянула Снежана, прищурившись, – Вы будете там только вдвоём. Ведь пары скоро закончатся, все уйдут по домам, а вы… среди этих книг… Романтика.

Именно этого я боялась больше всего на свете. Не наказания, не пыли на старых переплётах.

Я боялась этих двух-трёх часов, когда мы будем заперты в тишине читального зала. Боялась, что он будет избегать любого, даже случайного прикосновения. Боялась, что он будет разговаривать со мной сухим, ровным тоном, как с обычной, ничем не примечательной одногруппницей. Боялась этой ледяной, непробиваемой отстранённости, за которой, как я теперь почти наверняка знала, скрывалась буря.

Это будет пытка. Самая сладкая и самая невыносимая пытка из всех возможных.

Нам оставалось отсидеть ещё две пары – «Медиапланирование» и «Стратегические коммуникации». Первая прошла незаметно, в лёгком тумане предвкушения и тревоги. А вот последняя, у старого, занудного Фёдора Алексеевича, тянулась мучительно долго.

Преподаватель говорил томно, медленно, растягивая слова. Казалось, эта пара не закончится никогда, а время специально замедлило ход, чтобы продлить моё ожидание. От скуки и нервного напряжения я достала синюю гелевую ручку и начала рисовать на полях тетради.

Сначала неосознанно вывела аккуратное сердечко. Потом, с сильным нажимом, прочертила через него стрелу, почти разорвав бумагу. Получился угрюмый, яростный символ. В этот момент я почувствовала лёгкое, почти неосязаемое дуновение на своей шее – его дыхание. Оно было тёплым и от этого ещё более явным в прохладной аудитории. Он сидел так близко, что я ощущала исходящее от него тепло, и теперь – это.

Я знала. Знала, что он, как и я, не слушает бесконечный монолог о коммуникациях. Он смотрит. Не на доску, а на меня. На затылок, на линию плеча, на руку, выводящую каракули. Он, наверное, так же, как и год назад, пытается уловить в воздухе тот самый, призрачный теперь, шлейф – смесь зелёного чая и яблока. Но я больше не использую этот парфюм. Выбросила флакон в тот же день, когда сожгла нашу фотографию. Он напоминает мне не о любви, а о той оглушительной боли, что пришла после.

– …Таким образом, интеграция разрозненных усилий по обмену сообщениями заключается в создании сообщений, которые, различаясь по стилю и целям, тем не менее, поддерживают внутреннюю согласованность и единый тон, – бубнил Фёдор Алексеевич.

И как по волшебству, тут же, словно мой спаситель, зазвенел звонок. Звук был резким, бодрым и невероятно долгожданным.

Я резко встала, стремясь поскорее вырваться из этого плена, и поставила сумку на стул, чтобы убрать тетрадь. И в этот момент, сквозь общий шквал, собирающихся студентов, прямо у моего уха прозвучал его низкий, сдавленный шёпот:

– Встретимся в библиотеке. Придешь туда через пять минут, – в голосе не было просьбы. Это был приказ, высказанный сквозь стиснутые зубы.

Я обернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, но он уже смотрел в сторону, его профиль был напряжённым.

– Боишься, что нас увидят вместе? – спросила я тихо, с лёгкой, язвительной ноткой.

Он ничего не ответил. Просто резко развернулся и пошёл прочь, растворившись в толпе у выхода. Это было красноречивее любых слов.

Егор. Которому раньше было плевать на мнение других, на сплетни и косые взгляды. Который открыто целовал меня в самом людном коридоре, потому что «не мог терпеть». Теперь он боится. Боится осуждения, лишних вопросов, перешёптываний за спиной. Время меняет нас. Или не меняет, а просто прикрывает старые раны слоями осторожности и страха.

Одна мысль согревала и одновременно заставляла насторожиться: наверняка Кира не знала, что нас наказали совместной работой в библиотеке. Если бы знала… Она бы устроила настоящий ад. Разнесла бы это тихое книжное царство до основания, устроила бы истерику прямо у кабинета директора и, конечно же, немедленно позвонила бы родителям, с воплями о том, что «эта Раевская специально всё подстроила, чтобы увести её парня и позлить её». Мысли о её возможной реакции добавляли этой ситуации остроты, словно щепотка перца в и без того горькое блюдо.

Я медленно собрала вещи, давая ему время уйти подальше. Сердце билось неровно, предвкушая те несколько часов вынужденного уединения, которые будут наполнены всем, чем угодно – молчанием, язвительными репликами, тяжёлыми взглядами, – но только не безразличием.

– Девчонки, я пошла, пока, – сказала я, сжимая ремень сумки так, что пальцы побелели.

– Удачи, – сказала Снежана, подмигивая мне одним глазом, в котором читалось и понимание, и надежда.

Они так хотели, чтобы я снова была счастлива. Чтобы я улыбалась так же беззаботно, как больше года назад. Это все было только с ним. Потому что я ни с кем другим не чувствовала того всепоглощающего тепла, которое разливалось по жилам от одного его взгляда. Мне не нужен был никто. Ни тогда, ни сейчас. Нашей любви, казалось, было достаточно, чтобы выжить в любых штормах. Но один шторм оказался сильнее.

Я зашла в библиотеку, тихонько приоткрыв тяжёлую деревянную дверь – Людмила Петровна терпеть не могла, когда кто-то хлопал здесь дверьми, нарушая царящую здесь тишину.

– Здравствуйте, – сказала я, поправляя соскользнувший с плеча рюкзак.

– А, Раевская, проходи, – библиотекарь посмотрела на меня поверх очков усталым, всё повидавшим взглядом. – Твой… напарник по наказанию уже здесь.

Егор и вправду уже стоял у одного из высоких дубовых шкафов, лицом ко мне, облокачиваясь на него. Его поза выражала предельное напряжение и нетерпение.

Людмила Петровна за десять минут сухо и чётко объяснила нам алгоритм: сверить номера на корешках с описью, выявить расхождения, составить акт. Надев лёгкую клетчатую куртку, она бросила последний взгляд: «Ключ под ковриком. Закройте на все замки, когда закончите. Свет не забудьте». И ушла, оставив нас наедине с призраками прошлого и тысячами безмолвных свидетелей на полках.

Вот мы и остались. В этой густой, почти осязаемой тишине, которая, казалось, блуждала между стеллажами. Мы дышали одним воздухом, пропитанным смесью книжной пыли и наших переплетённых чувств – ненависти, обиды, боли и той самой любви, что никогда не умирала, а лишь тлела под пеплом. Хоть наши чувства и не были запретными для мира, для нас самих они стали самым опасным табу.

– Начнём отсюда, – резко сказал Егор, не глядя на меня. – И давай, не возись слишком долго.

Он пошёл в самый дальний угол библиотеки, где свет от люминесцентных ламп едва доставал. Я прошла за ним, как тень. Положив сумку на широкий подоконник, я взяла первую книгу с полки. Потом ещё. И ещё. Так прошёл целый час. В абсолютной, гробовой тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом под ногами.

Мои пальцы скользнули по потрёпанному корешку. Лев Толстой. Анна Каренина.

Я не удержалась. Голос прозвучал в тишине неожиданно громко.

– Ты знал, что в этом романе есть грустная сюжетная линия? – я говорила, глядя на обложку, а не на него. – Где мужчина, Левин, долго и безнадёжно любил девушку. Получил отказ. Но их чувства, пройдя через ад сомнений и испытаний, всё же… возродились. Они нашли друг друга снова.

Он медленно повернул ко мне голову. Его взгляд был настороженным, острым. Он прекрасно понимал, к чему я клоню. Что я хочу сказать этими словами.

– Мне плевать на все эти выдуманные книжки и их дурацкие сюжеты, – отрезал он, и в его голосе зазвучала знакомая, защитная грубость.

– Я знаю, – тихо ответила я. – Но… хочешь, я прочту тебе отрывок? Просто вслух. Уверена, тебе бы понравилось.

Мы оба замерли. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как мёд. Мы оба осознавали вес этого предложения. Это был не просто отрывок из книги. Это был ритуал. Возвращение к тому самому вечеру, к доверию, к той близости, когда слова из книги, звучавшие моим голосом, были для него единственной важной литературой в мире.

Он долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемой маской. Потом, почти неразборчиво, он выдохнул:

– Очень хочу.

В этих двух словах, произнесённых с такой обнажённой, смиренной искренностью, будто вырвалось всё, что он так тщательно скрывал. Он выразил всю боль этого года. Всю тоску. Всю невозможность забыть.

Сердце бешено заколотилось. Я медленно опустилась на пол, на прохладный линолеум, опершись спиной о стену между стеллажами. Егор, не говоря ни слова, повторил моё движение. Он сел так близко, что его колено почти касалось моего. От него пахло чем-то неуловимо родным. Дыхание у меня перехватило.

Я открыла книгу на знакомом месте. И начала читать. Тихо, но чётко, вкладывая в каждое слово ту нежность, которую больше не могла выразить иначе.

«Он схватил мел напряжёнными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не переставал любить вас. Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой. – Я поняла, – шепотом сказала она. Он сел и написал длинную фразу. Она всё поняла и, не спрашивая его: так ли? взяла мел и тотчас же ответила. Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в её глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах её он понял всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он ещё не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: «Да».

Я замолчала. Закрыв книгу, я подняла на него глаза. В его взгляде не было больше ни льда, ни ярости. Только та самая, давно забытая глубина и боль.

– Я очень скучал по тебе, Яна, – прошептал он, и его голос сорвался. Это было признание, простое и страшное.

– И я по тебе, – выдохнула я, и слёзы наконец вырвались наружу, беззвучно катясь по щекам.

В этот миг в библиотеке не существовало ни прошлого, ни боли, ни Киры, ни вины. Здесь была только любовь. Та самая, чистая и искренняя, без изъянов и предательств, которая жила в нас вопреки всему.

Егор медленно поднял руку. Его пальцы, тёплые и неуверенные, коснулись моего подбородка, слегка приподняв его. Он смотрел на мои губы, а потом его взгляд встретился с моим – вопросом, просьбой, мольбой. Он начал приближаться. Медленно, давая мне время отшатнуться.

И в этот миг, когда между нами оставались сантиметры, в мозгу ударила молния. Не тепла, а леденящего, пронзительного ужаса. Перед глазами вспыхнула не картина того вечера, а другая.

Год назад.

– Хорошо повеселилась с этим Вадимом? – его голос, хриплый от крика, рвал тишину кладбищенских аллей. – Тебе понравилось? Наша Соня теперь здесь! В сырой земле! Довольна?!

– А тебе нравилось, когда Кира целовала тебя и висела у тебя на шее на вечеринке?! – выла я в ответ, сжимая в руках мокрые от дождя цветы.

– Что ты несешь, Яна?! Между нами ничего не было! – он раскинул руки в бессильной ярости, и его лицо было искажено горем и злостью.

– Ну да, у меня были зрительные галлюцинации, точно! – истерически засмеялась я.

– И, чёрт подери, это не повод сразу бежать к этому идиоту и садиться с ним в одну тачку! – он шагнул ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание. – Но как же, ты ещё и Соню потащила за собой! Ты довольна, скажи?!

– Не я устроила аварию! Вадим был за рулём, ты это понимаешь?! – кричала я, пытаясь достучаться до его разума, застрявшего в боли.

– Она случилась, потому что ты отвлекала его! Я видел, как вы обжимались! А он ещё и выпендриваться перед тобой хотел: «Смотри, какой я крутой гонщик!». Я ненавижу вас. Она была моей сестрой.

– Что значит, ненавидишь?! Я ничего не сделала! Это ты во всём виноват! – слова вылетали сами, отчаяние искажало логику.

– Меня вообще не было в той машине!

– Зато Кира была в твоей! – выпалила я последнее, самое больное, что у меня было.

Он отпрянул, будто я ударила его. Его глаза потемнели.

– Да какая теперь разница, с кем я ехал? Боже… Она погибла из-за вас обоих. Я не хочу тебя больше видеть. Желаю вам огромного… просто огромного счастья с этим Вадимом.

– Это я не хочу тебя видеть! – закричала я ему вслед, когда он уже развернулся, чтобы уйти. – Ещё женись на своей Воронцовой! И будьте счастливы!

Он ушёл, растворившись в тумане. А я осталась одна у чёрного, сырого камня. София Стахова. Любимая дочь и сестра. Надпись расплывалась перед глазами от слёз и дождя.

Сейчас.

– Нет, – хрипло, резко выпалила я, отдергивая голову, когда его губы были уже в миллиметрах от моих. – Это… это снова будет ошибкой. Только ошибкой.

И прежде чем он успел что-то понять или сказать, я вскочила на ноги, уронив книгу, и побежала. Быстро, слепо, необратимо. Прочь от него, прочь от этой любви, которая была такой же прекрасной и такой же смертельно опасной, как тот самый роман в моих руках. Дверь библиотеки захлопнулась за мной с оглушительным гулом, нарушив тишину, но я уже не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца, кричавшего одновременно «да» и «нет».

Хрупкое освобождение

Сегодня у меня долгожданный выходной. Первая учебная неделя в колледже тянулась бесконечно, будто каждый день был длиною в месяц. А после вчерашнего… после того, как Егор на секунду снова стал моим в тишине библиотеки, а потом я убежала, время и вовсе потеряло всякий смысл. Особенно тяжким было осознание: он не просто вернулся в мою жизнь как призрак прошлого. Он вернулся во второй раз. Сперва – как враг, как угроза. А вчера – как тот самый парень, который признался, что скучал. И от этого было ещё больнее и запутаннее.

Мама сидела на диване в гостиной, укутавшись в кашемировый розовый плед, и читала книгу. Судя по обложке, что-то между психологией успеха и глобальной экономикой – её обычный коктейль для саморазвития. Я сидела напротив, на кресле, и смотрела не на неё, мысленно возвращаясь к тому моменту в библиотеке.

Он правда хотел этого? Его взгляд был таким ясным, таким… жаждущим. Значит, всё это с Кирой – просто спектакль? Способ отомстить мне за тот год, за ту страшную ночь? Но как он мог мстить, если я даже не знала о существовании их пары? Я была далеко, я пыталась выжить, а он здесь строил эту странную, показную пару с девчонкой, которую когда-то презирал. В голове крутились тысячи вопросов без ответов, создавая невыносимый гул.

Анна Раевская – моя мама – почувствовала на себе пристальный взгляд. Она медленно опустила книгу, и её глаза устремились на меня с холодной, аналитической чёткостью. Она никогда просто не смотрела – она сканировала.

– Что-то случилось, милая? – спросила она своим ровным, мелодичным голосом, в котором не было ни капли суетливой материнской тревоги, только деловое любопытство. – Ты пялишься на эту книгу уже пять минут. Тебя внезапно заинтересовали принципы управления капиталом?

– Нет, я просто… задумалась, – смущённо ответила я, отводя взгляд к окну. – Отвлеклась.

Она не поверила. Она никогда не верила сходу. Её тонкие брови чуть приподнялись.

– Ты сделала все задания на понедельник? – сменила она тему, но это был не вопрос, а проверка. Часть её системы.

– Да, – автоматически соврала я. Уроки были последним, о чём я могла думать.

Она кивнула, удовлетворённая, и вернулась к чтению. Она обожала контролировать всё вокруг. Каждую деталь. От графика уборки в доме до моего учебного плана и карьерных перспектив. Она была брюнеткой с безупречной стрижкой, подчёркивающей её острые скулы, и с такими же, как у меня, зелёными глазами. Но если в моих глазах сейчас бушевал хаос из боли, надежды и страха, то в её – была лишь ясная, холодная вода глубокого озера. Наш внутренний мир отличался кардинально.

С кухни донёсся громкий, раздражённый голос отца. Он о чём-то спорил по телефону, вероятно, с подрядчиком по своему новому проекту. Мама, не отрываясь от книги, свела брови к переносице, образовав две тонкие, недовольные морщинки. Это она тоже терпеть не могла – неподконтрольный шум, нарушающий установленный ею порядок и тишину.

Папа, видимо опомнившись, почти сразу понизил тон, бормоча что-то извиняющееся. Он всегда её слушался. Безоговорочно. Никогда не говорил слово поперек, не спорил с её решениями. Иногда мне казалось, что она могла бы управлять не просто семьёй или компанией, а целой армией – и та бы маршировала в идеальном строю, боясь нарушить ритм. Но пока что её империя ограничивалась успешной компанией по производству одежды, где каждый шов, каждая поставка и каждая маркетинговая кампания были выверены до миллиметра. И наша семья была таким же её проектом. А я, с моими неподконтрольными эмоциями и вчерашним побегом из библиотеки, была досадным сбоем в безупречно отлаженном механизме.

Мой телефон, лежавший рядом, тихо завибрировал, нарушая гнетущую тишину. Я потянулась к нему.

В нашем общем чате с девочками горело новое сообщение.

Снежка: Девчонки, вы уже в курсе насчёт сегодняшней афиши в «Изумруде»? Там просто огонь.

Дашка: Нет, ещё не смотрела. Что за тема?

Через секунду прилетело фото. Я увеличила его. На афише было название модного диджея, которого мы все любили. И правда, огонь.

Снежка: Всё, вопросов нет. Мы обязательно должны сорваться туда сегодня. Отказы не принимаются, это приказ.

Это был именно тот побег, который мне был нужен. Не физический даже, а ментальный. Уйти от этих стен, от этого воздуха, насыщенного маминым невысказанным неодобрением и моими собственными тяжёлыми мыслями.

Яна: Я за. Мне как раз нужно срочно эвакуироваться из зоны бушующего маминого спокойствия. Идеальный план.

Дашка: Ладно, уговорили. Я тоже в деле. Только давайте пораньше, чтобы застолбить хорошее место.

Снежка: Отлично! Значит, встречаемся в 20:00 у входа. Не опаздывать!

Договорившись, я почувствовала лёгкое, почти забытое ощущение – предвкушение. Оно было хрупким, но оно было.

Время, подгоняемое этим ожиданием, потекло быстрее. Я даже умудрилась сделать все уроки, устроившись за столом и упрямо вникая в параграфы, под аккомпанемент приглушённых, но чётких ноток маминого голоса из гостиной. Она снова о чём-то говорила с отцом. Не спорила – она констатировала и давала указания. Её ровный, холодноватый тон был хуже любого крика. Папа что-то тихо отвечал, его голос звучал устало.

Через некоторое время дверь в мою комнату приоткрылась, и на пороге возникла его фигура.

– Можно я тут немного побуду? – тихо спросил он, входя без стука и закрывая за собой дверь. На его лице играла лёгкая, насмешливая улыбка, но в глазах читалась усталость. – Твоя мама… она сегодня в ударе. Мне кажется, она уже полностью вынесла мне мозг, отполировала черепную коробку и собирается заново собрать по чертежам.

Я не смогла сдержать улыбку.

Максим Раевский. Мой папа. Мужчина лет сорока, но выглядевший моложе. В нём не было и тени той ледяной, выверенной аристократичности, которая была у мамы. Его красота была другой – тёплой, живой, немного небрежной. Мягкие каштановые волосы, всегда чуть взъерошенные, добрые карие глаза, в которых постоянно пряталась искорка какого-то заговора или шутки. И эта его неизменная, дружеская, располагающая улыбка. Он не строил из себя патриарха или строгого отца. Он был моим большим, надёжным другом, который любил меня без всяких условий и оговорок. Просто любил. И в его присутствии дышать всегда становилось легче. Он был моим личным глотком свежего воздуха в этом стерильном, идеально организованном мире, который построила мама.

– Садись, пап, – я показала рукой на свою кровать, отодвинув кисти для макияжа.

Моя комната была такой, о какой многие девчонки могли только мечтать, и которая целиком и полностью была отражением маминого представления о «безупречном пространстве для юной леди». Всё было выдержано в нежных, дорогих пастельных тонах: пудрово-розовые стены, кремовый ковёр, персиковые шторы. На стенах в тонких золотых рамах красовались абстрактные акварели и репродукции Моне – не потому что я их обожала, а потому что они «соответствовали эстетике». В углу, у большого трюмо с подсветкой, стоял белый туалетный столик, заставленный рядами флакончиков уходовой косметики и парфюмерии – обязательный мамин «инвестиционный вклад» в мою внешность. Два пушистых бежевых пуфика и огромная, просторная кровать с горой подушек дополняли картину идеального, безжизненно-красивого гнезда, в котором я иногда чувствовала себя гостьей.

– Что делаешь, солнышко? – спросил папа, тяжело опускаясь на край кровати. Он оглядел мою «боевую раскраску», разложенную на столике.

– Собираюсь погулять с девочками, – ответила я, старательно прокрашивая ресницы очередным слоем туши.

– Со своими старыми подругами? Или успела найти себе новых друзей? – в его голосе звучало не допрос, а лёгкое, отеческое любопытство.

– Ни за что на свете, пап, – я отмахнулась кистью, как от назойливой мысли. – Они мои самые-самые. Никто их не заменит.

Я аккуратно нанесла на губы помаду насыщенного красного, почти вишнёвого оттенка – цвета дерзости, не зная, что однажды она будет приносить мне только страдания. По привычке я сомкнула губы, слегка потерев их друг о друга, чтобы цвет лег ровно.

Тишина повисла на пару секунд, и он нарушил её, мягко, но неожиданно, как укол булавкой:

– Егора видела?

Меня будто облили ледяной, а потом сразу кипящей водой. Всё внутри ёкнуло и сжалось. Я медленно повернулась к нему, ещё с помадой в руке. На моём лице, только что собранном в маску уверенности, проступило что-то жалкое и беззащитное. Я посмотрела на него именно таким – жалостливым, полным немой боли – взглядом.

– Видела, пап, – тихо ответила я, опуская глаза вниз, к своим рукам, чтобы скрыть внезапно навернувшуюся влагу. – Он… здесь. Но нас уже больше ничего не связывает. И… не будет. Всё кончено, ты же знаешь.

Он помолчал, наблюдая за мной, а потом его лицо озарила тёплая, понимающая улыбка.

– «Если нам суждено вместе быть, значит, встретимся вновь», – процитировал он что-то старомодное и мудрое, как будто говорил не только про нас с Егором, а про какую-то вселенскую закономерность.

– Лучше бы мы не встречались больше никогда, – выдохнула я с горькой прямотой. – Так было бы проще.

– Принцесса моя… – он хотел что-то добавить, протянул ко мне руку, но из гостиной донёсся резкий, звенящий холодом голос мамы, звавший его. Он вздохнул, и его плечи слегка обмякли. – Ну вот, снова. Я пошёл к ней, а то, глядишь, и тебе потом достанется. – Он поднялся с кровати, пошатнувшись. – Удачно тебе погулять. Развейся. И… будь осторожна.

– Спасибо, пап, – прошептала я ему вслед.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с отражением в зеркале. Я закончила макияж, резкими движениями снимая с кожи следы рассыпанной туши. Потом приступила к выбору наряда. Рука сама потянулась к самому дерзкому – короткому серебристому платью, которое переливалось и искрилось, будто было соткано из самой тёмной ночи и звёздной пыли. Оно было идеальным для сегодняшнего вечера. Чтобы сверкать так ярко, чтобы никто не увидел трещин внутри.

На часах было уже половина восьмого. Я накинула лёгкое чёрное пальто, нацепила массивные серьги и, стараясь не шуметь, выскользнула из дома, минуя гостиную, где снова звучал ровный, неумолимый монолог мамы. Такси, которое я вызвала заранее, уже ждало у подъезда.

Дорога до клуба занимала минут двадцать. Я устроилась на заднем сиденье, упёрлась лбом в прохладное стекло и надела наушники. Поток городских огней поплыл мимо, размываясь в следах от воды на стекле. В ушах зазвучала меланхоличная, давящая на больные точки музыка – passmurny – сердце. Музыка заполнила пустоту, но не смогла заглушить мысли. Я смотрела в тёмное окно, а видела только его. Наши прошлые моменты, как отрывки чужого, но такого родного фильма, проносились перед глазами. Первая встреча, первый смех, первый поцелуй, который тогда казался началом всего, а не концом. Как же всё начиналось… И как, чёрт возьми, всё это закончилось? И главный вопрос, который гвоздём сидел в мозгу: а закончилось ли?

Мы познакомились еще на первом курсе колледжа. Совершенная случайность. Уже тогда, для меня, он стал самым красивым человеком, которого я когда-либо видела. Я взяла у него номер, и, казалось бы, как это банально, но потом я решилась написать ему. Кто бы мог подумать, что мы станем друг для друга всем? В те первые дни знакомства, при малейшем общении с ним мой маленький мир приобретал новые яркие краски. Я влюбилась в него. Не хватит всех слов этого мира, чтобы описать, насколько сильно я полюбила.

Мы начали встречаться. Тогда, в ночь шестнадцатого октября, он сделал меня самой счастливой девушкой на планете. Мертвые бабочки в моем сердце ожили от одного его прикосновения. Началась наша невероятная история.

Он принял меня со всеми недостатками и комплексами, всегда верил, что я справлюсь с ними.

Он никогда не делал меня виноватой и брал вину на себя, даже, если я не права.

Он защищал меня и оберегал.

Он заботился о моем здоровье и переживал о моих чувствах.

Он помогал мне добиться успеха в жизни и не сомневался в моих силах.

Он доверял мне.

Он подарил мне надежду на лучшее будущее, о котором я только могла мечтать.

Он смотрел на меня с большой нежностью.

Он относился ко мне, как к самому дорогому сокровищу в мире.

Он тот, благодаря кому я улыбалась и светилась от счастья.

Он терпеливо выслушивал все мои безумные мысли и страхи.

Он уважал мое мнение и делал все для того, чтобы мне было комфортно и хорошо.

Он согревал меня, когда я замерзала.

Он поддерживал меня в любой, даже самой глупой ситуации.

Он успокаивал меня, когда я проливала слезы.

Он давал мне мотивацию по жизни.

Он дарил мне свою трепетную любовь.

Он тот, кто заставил меня сиять.

Он был моей причиной просыпаться по утрам и идти дальше, несмотря ни на что.

Однажды, кто-то сказал, что идеальных людей не существует. Это ложь. Он – мой идеал. В моей душе он всегда будет оставаться самым прекрасным парнем на земле. Я люблю его, даже, когда он грустный или серьезный, уставший или веселый. Люблю его улыбку, смех, глаза, губы, ресницы. Я обожаю все в нем. На расстоянии в десятки тысяч километров я не переставала восхищаться им. Моя любовь к нему безгранична. Только ему я посвятила стихи и прозы.

Вопреки всему я поверила в любовь. Впервые испытала то чувство, о котором написаны сотни книг и исполнены миллионы песен.

– Приехали, – оповестил меня таксист, видя, что я уставилась в одну точку и нахожусь явно не здесь.

Я вздрогнула, словно меня выдернули из глубины тяжёлых раздумий.

– Спасибо, – кивнула я, выходя из машины и впуская в лёгкие прохладный ночной воздух, смешанный с запахом асфальта.

Снежана и Даша уже ждали меня у входа, подпрыгивая на месте от нетерпения и холода. Увидев меня, их лица озарились широкими улыбками.

– Янка! Наконец-то! – Снежана, заметив меня, взмахнула рукой, и её стеклянные браслеты звякнули весёлым перезвоном.

– Ты сияешь в этом платье, – с восхищённой улыбкой сказала Даша, оглядывая меня с ног до головы. – Прямо в самый раз, чтобы всех здесь сегодня ослепить и свести с ума.

Мы обнялись быстрым, тёплым, дружеским объятием, и я почувствовала, как часть дневного напряжения, словно тяжёлый плащ, начинает спадать с плеч. Здесь, с ними, в этом пульсирующем предвкушении ночи, я была не Яной Раевской с невыносимым грузом прошлого, а просто Янкой. Их Янкой.

Мы прошли внутрь через фейс-контроль. И тут на нас обрушилась настоящая стена – стена звука, тепла и слепящего света. Воздух был густым, почти осязаемо тяжёлым – коктейлем из дорогих духов, человеческого пота, сладковатого алкоголя и едкого дыма. Огромные диско-шары и люстры бросали на танцпол калейдоскопические блики, которые скользили и прыгали по сотням лиц, сливавшихся в единый, пульсирующий, дикий организм. Бас бил не в уши, а прямо в рёбра, в такт ударам собственного сердца, заставляя вибрировать каждую клеточку тела.

Мы пробились к барной стойке, ловко лавируя между разгорячёнными телами. Заказали коктейли – что-то сладкое, яркое и с дымком, с вишней на шпажке. Первый глоток обжёг горло холодным, игристым огнём, а потом разлился внутри приятной, расслабляющей волной, смывая последние оковы дня.

– За нас! – крикнула Даша, звонко чокаясь со мной бокалом.

– За то, чтобы весь этот год разлуки навсегда остался позади! – добавила Снежана, и в её глазах вспыхнула решимость.

Мы выпили. И будто кто-то нажал на волшебный выключатель. Снежана первая сорвалась с места, схватив за руку Дашу, и они растворились в толпе. Их движения моментально стали частью общего ритма – свободными, раскованными, по-настоящему счастливыми.

Я ещё немного постояла у стойки, наблюдая за ними, с лёгкой улыбкой. Вот они, мои девочки. Снежана с её неудержимой, заразительной энергией, которая, казалось, могла зажечь даже камни. Она двигалась с какой-то невесомой, почти профессиональной лёгкостью, привлекая восхищённые взгляды. Даша, обычно более сдержанная, теперь отплясывала с хитрой, ликующей искоркой в глазах, постепенно отпуская на волю всю свою обычную скромность.

Потом музыка сменилась на ещё более мощный, гипнотический трек, который проникал прямо под кожу. И я почувствовала, как моё тело, ещё минуту назад скованное миллионом мыслей, само начало откликаться на этот первобытный зов. Я отставила почти допитый бокал и шагнула в этот бурлящий океан из людей, света и всепоглощающего звука.

Танцевать было… чистым, животворящим освобождением. Я закрыла глаза, позволив ритму захватить себя целиком. Мои руки взметнулись над головой, тело извивалось в такт, отбрасывая прочь и мамин ледяной, оценивающий взгляд, и боль, застывшую в глазах Егора, и тяжёлое, стыдное воспоминание о библиотеке. Здесь и сейчас существовал только этот момент. Давящий жар от софитов, солёный вкус пота на верхней губе, счастливый, беззвучный смех девочек, пойманный краем глаза. Мы переглядывались, улыбались, кричали что-то друг другу, не слыша слов, но понимая всё с полувзгляда. Мы образовали свой маленький, неразрушимый треугольник в самом сердце всеобщего безумия – островок абсолютного доверия, поддержки и сиюминутной, драгоценной беззаботности.

На какое-то время – чудесное, блаженное время – мне удалось забыть. Забыть о том, кто я есть за стенами этого клуба. Я была просто энергией, просто движением, просто ещё одной искрящейся частичкой этого безумного, прекрасного, живого потока. И это было тем самым бальзамом, которого моей израненной душе так отчаянно не хватало.

Но моя свобода длилась, увы, недолго. Я открыла глаза, и взгляд сам наткнулся на него. Он стоял у самого края танцпола, прислонившись к колонне, и смотрел прямо на меня. Он точно следил за мной. Иначе это было невозможно объяснить. В толпе, в полумраке, его внимание было направленным лучом прожектора.

В этот момент Снежана, заметив Дениса, с визгом подбежала к нему, и они слились в долгом, страстном поцелуе, не обращая внимания на окружающих.

– Яна, Даша, надеюсь, вы не против, что я позвала своего парня! – крикнула она нам сквозь грохот музыки, сияя от счастья.

– Насколько я знаю, у тебя только один парень, – крикнула я в ответ, и мой взгляд невольно скользнул на Егора. Его лицо мгновенно помрачнело, будто на него упала тень.

– Если моё присутствие вам так… неприятно, – отчеканил он, обращаясь скорее ко мне и Даше, чем к Снежане, – Я могу уйти. Не хочу портить вечер.

– Нет, что ты, оставайся! – замахала руками Снежана, а Денис молча кивнул в знак согласия.

– Тогда ухожу я, – холодно сообщила я, чувствуя, как вся лёгкость вечера утекает сквозь пальцы.

– Вернёшься, как обычно, через год? – прозвучал его голос, нарочито спокойный, но с едва уловимой, язвительной усмешкой. – У тебя, вроде, такая фишка появилась – исчезать.

Я промолчала, стиснув зубы. Он что, издевается, чёрт побери? После всего?

Мы с Дашей молча отошли подальше, к другому краю зала, и попытались продолжить танцевать, но магия была разрушена. Ритм стал просто шумом, движения – механическими.

Я не помню, сколько после этого я выпила. Бокалов? Стаканов? А может, и правда бутылок. Алкоголь лился рекой, смывая обиду, злость и тупую боль. Он действовал как растворитель для мозгов и воли. И уже через час, в каком-то туманном промежутке между «ещё держусь» и «полный отвал», я обнаружила себя на пассажирском сиденье его машины. Пьяная в стельку, с тяжёлой головой и развязавшимся языком.

– Ты что заботишься обо мне? – бубнила я, с трудом фокусируя взгляд на его профиле. – Я вроде не похожа на твою Воронцову. У меня, глянь, – я потянула прядь волос перед его лицом, – даже волосы не рыжие.

– Пожалуйста, Яна, – его голос был ровным, но в нём звучало напряжение. – Давай просто доедем. Молча.

– Нет, мне интересно! – упёрлась я, алкоголь выключил все фильтры. – По-моему… ты её совсем не любишь. – Я залилась хриплым, невесёлым смешком. – Кстати! Правда, что ты Олегу морду набил из-за меня? И тренеру сказал, что я твоя девушка? Клянусь, мне… мне даже приятно было это услышать.

– Не верь всему, что болтают вокруг, – сквозь зубы процедил он, сжимая руль так, что костяшки побелели.

– Ага, точно, – я откинулась на сиденье, глядя в потолок. – Ты же меня ненавидишь. Я… я даже все наши фотографии сожгла. И того плюшевого медведя, которого ты мне подарил на первые полгода… выкинула. На улицу.

Егор резко, с визгом шин, затормозил. Мы уже были у моего дома.

– Как это – выкинула?! – он обернулся ко мне, и в его глазах полыхала настоящая, неконтролируемая ярость. – За что?! За что ты так с ним? Он же тебе ничего плохого не сделал!

– Боже, да какая тебе разница? – я размахивала руками, теряя равновесие. – Это же не была кукла по имени Кира Воронцова!

– Ты будешь везде и всегда её приплетать?! – его крик оглушил меня в тишине салона.

– Ты верно подметил! Настолько терпеть её не могу!

В машине повисла тяжёлая, густая пауза. Он тяжело дышал, смотря прямо перед собой. Потом медленно повернул ко мне голову. Его лицо было искажено какой-то мучительной, сдерживаемой бурей. Он приблизился ко мне.

– Если хочешь знать правду… – он начал тихо, но каждое слово было отлито из стали. – Да. Я из-за тебя его ударил. И да, назвал тебя своей девушкой. Ты теперь довольна? Получила своё подтверждение?

В голове у меня всё завертелось от этих слов. Они были и желанными, и болезненными одновременно.

– Боюсь, твоя настоящая девушка будет очень недовольна таким признанием, – с горькой усмешкой выдохнула я.

И, не дожидаясь ответа, с трудом отстегнула ремень безопасности, распахнула дверь и вывалилась на прохладный ночной асфальт, оставив его одного в машине с его правдой и моей непроходящей болью.

Правда

Егор Стахов

Он тоже вернулся.

Дверь в аудиторию распахнулась, и в проёме возник силуэт, слишком знакомый по ненавистным воспоминаниям. В дверях стоял парень с тем же наглым, самодовольным лицом, что и год назад. Он небрежно поправил свои волосы, черные до глянцевого блеска, и в его взгляде скользнула по аудитории ленивая, хищная усмешка. Гребаный Вадим Шилов. Тот самый, из-за кого всё и началось. Тот, кто увёз мою Яну в ту самую роковую ночь.

В классе на секунду воцарилась напряжённая тишина. Екатерина Дмитриевна тяжело вздохнула.

– Ребята, у нас пополнение. Вернее, возвращение. Вадим Шилов, если кто помнит.

Как же не помнить. Мои кулаки сжались сами собой под партой. Он виноват больше всех. Он был той самой спичкой, которая подожгла наш с Яной мир, а потом спокойно уехал, оставив нас разбираться с пожаром.

Больше года назад.

Вечеринка на даче у одногруппника гудела, как растревоженный улей. Музыка, смех, дым. Я искал Яну. Она куда-то исчезла после нашей глупой перепалки из-за какого-то пустяка. Я уже хотел идти её искать, как дорогу мне преградила рыжая тень.

– Егор, ты сегодня просто неотразим, – голос Киры прозвучал приторно-сладко, и она намеренно встала слишком близко, перекрывая мне путь к выходу в сад.

Эта девчонка действовала мне на нервы всё сильнее. Она прицепилась ко мне, как пиявка, не понимая или не желая понимать слова «нет».

– Послушай, Воронцова, – начал я, уже теряя терпение, намерен чётко и жёстко объяснить, куда ей стоит идти.

И не успел договорить.

Она резко, нагло, поймав момент, когда я отвернулся, чтобы найти взглядом Яну, приподнялась на цыпочки и впилась губами в мои. Это был не поцелуй. Это было холодное, мокрое, противное прикосновение, от которого всё внутри сжалось в комок отвращения. Её губы были чужими, липкими, пахли дешёвой помадой и сигаретами. Я знал только один вкус, только одно тепло – нежный, пьянящий, живой поцелуй Яны. Это было несоизмеримо. Это было как удар током.

Я машинально, шокировано отшатнулся, оттолкнув её, и инстинктивно обернулся. Мне отчаянно хотелось убедиться, что никто не видел эту нелепую, мерзкую ошибку. Что это останется нашим с Кирой грязным секретом, который я тут же забуду.

Но удача отвернулась от меня в тот вечер окончательно.

Яна стояла в другом конце комнаты, возле двери на террасу. Она смотрела прямо на нас. Прямо на меня. Её лицо было бледным, как полотно. В широко раскрытых зелёных глазах, которые обычно сияли смехом, сейчас был лед. Мне показалось, даже сквозь толпу и полумрак, что по её щеке скатилась и мгновенно испарилась слеза. Нет. Нет-нет-нет. Я клялся ей. Клялся, что никогда в жизни не причиню ей боли. Что мои губы принадлежат только ей. А сейчас она видела это.

Осознание полной невиновности и одновременно чудовищной вины сводило меня с ума. Я ничего не сделал! Это она, эта рыжая стерва, она набросилась! Но Яна видела только картинку: я и Кира. И этого было достаточно.

– Яна! – сорвался с моих губ крик, но он потонул в музыке.

Я рванулся к ней, отбрасывая людей, но она, встретившись со мной взглядом, развернулась и бросилась прочь. Её тёмные волосы мелькнули в дверном проёме и исчезли.

Я вылетел в прохладную ночь, сердце колотилось в горле. И увидел сцену, которая добила меня окончательно. У самой обочины, возле его дурацкой спортивной машины, Вадим Шилов обнимал мою Яну, а Яна прижималась к нему. Он уже накинул на неё свою чёрную кожаную куртку и усаживал на пассажирское сиденье. Рядом, с лицом, полным растерянности и страха, стояла Соня, моя младшая сестренка. Она бросила на меня взгляд – не растерянный, а полный чистой, острой злобы и предательства. Она видела всё. И она осуждала меня.

– Вадим, давай побыстрее уедем отсюда, – голос Яны прозвучал приглушённо из-за стекла, но я разобрал слова по губам. В нём была паника, слёзы и непреодолимое желание скрыться.

– Как скажешь, милая, – язвительно, с откровенной похабной усмешкой бросил Вадим, бросая в мою сторону победный взгляд поверх крыши машины. Этот взгляд говорил: «Твоё».

– В смысле «милая»? Что ты несёшь?! Яна! Соня! Стойте! – закричал я, и наконец ноги сдвинулись с места. Но было уже поздно.

Дверь низкого спортивного купе захлопнулась с глухим, финальным щелчком. Рёв форсированного мотора заглушил все мои крики, все мысли, весь мир. Они уехали, оставив меня стоять в пустоте, с противным, липким привкусом чужого поцелуя на губах, с картиной её глаз, полных предательства и боли, выжженной на сетчатке, и с ледяной, обжигающей злобой во взгляде Сони.

Адреналин ударил в голову. Я рванулся к своей машине, сел внутрь, с безумной надеждой догнать их, всё объяснить, вытащить Яну из этой дурацкой тачки. Пока я с дрожащими руками пытался застегнуть ремень, пассажирская дверь распахнулась, и на соседнее сиденье бесцеремонно уселась Кира.

– Идиотка, что ты делаешь?! Уйди отсюда! – заорал я на неё, не в силах сдержать ярости, смешанной с паникой.

– Быстрее заводи! – она проигнорировала мои крики, тыча пальцем в лобовое стекло. – Смотри, они уже на повороте! Они уезжают!

Я не стал больше ничего говорить. Каждая секунда была на вес золота. Важнее были только они. Яна и Соня в машине с этим Шиловым.

Я втопил газ. Не знаю, с какой скоростью я нёсся по ночным улицам, обгоняя всё, что попадалось на пути. Эмоции – ярость, страх, отчаяние – полностью взяли верх надо мной, затуманивая разум. Кира что-то кричала рядом, хватаясь за ручку двери, но я ничего не видел и не слышал. Всё моё существо было сконцентрировано на двух красных точках стоп-сигналов впереди. Я видел, как в салоне той машины Яна наклонилась к водительскому креслу, будто что-то говоря Вадиму. Видел, как в зеркале заднего вида мелькнуло бледное, испуганное лицо Сони, смотрящее прямо на меня.

И в один миг всё будто замедлилось, а потом остановилось вовсе.

Спорткар Вадима, не справившись с поворотом на мосту, с диким визгом шин сорвался с траектории. Чёрная тень на секунду повисла в воздухе, перевернувшись, и вся моя жизнь в тот миг разбилась вместе со стёклами. Они рухнули вниз, в чёрную, холодную гладь реки. Плеск воды был тихим и чудовищно громким одновременно.

В тот миг я умер. Умер внутри. Потом были оглушительная тишина, мои собственные крики, попытка нырнуть в ледяную воду, чужие руки, вытаскивающие меня на берег, мигалки «скорой», белые стены больницы… и тихий, официальный голос врача: «Девушка… мы не смогли…». Смерть. Моя сестрёнка погибла.

Сейчас

Вернувшись из кошмара воспоминаний в реальность класса, я встретился взглядом с Яной. Она обернулась ко мне, и её зелёные глаза, такие же, как в ту ночь, были полны не злобы, а чистого, животного страха. Страха перед тем, что вернулся не только я, не только наши чувства, но и наше общее проклятие.

– Привет, ребята, – раздался тот самый, ненавистный голос. Вадим, проходя мимо наших рядов к свободной парте, нарочито замедлил шаг. – Что, испугались призрака? – он наклонился к нам, опуская голос до гнусного шёпота. Его дыхание пахло ментолом и наглостью.

Что-то внутри оборвалось. Я резко вскочил с места, с такой силой, что стул с грохотом отлетел назад, а мой кулак со всего размаха ударил по крышке парты. Глухой удар прокатился по тихому классу.

– Тише, тише, герой, – шикнул Шилов, отступая на шаг, но не теряя своей мерзкой ухмылки.

– Егор! Немедленно сядь на место! Что вы здесь устраиваете?! – рявкнула Екатерина Дмитриевна, её терпение лопнуло. – Вам было мало совместного наказания с Раевской? Хотите продолжить?

Кира, сидевшая рядом, тут же повернула ко мне голову. На её лице сменилось самодовольное выражение на полное, неподдельное изумление и подозрение. Екатерина Дмитриевна, не дождавшись ответа, вышла из кабинета.

– Какого ещё наказания с Раевской? – отчётливо, с ледяной ноткой в голосе спросила она, бросая взгляд то на меня, то на Яну.

– О, а это, кажется, самое интересное, – тут же, с плохо скрываемым восторгом, вступил Олег, потирая свою уже зажившую скулу.

И будто по злому умыслу судьбы, в этот момент телефоны почти всей группы дружно завибрировали, один за другим. Кто-то запустил в общий чат видео. Короткое, трясущееся, снятое явно из-за угла книжной полки. На нём было видно, как я и Яна сидим на полу в библиотеке, наши лица близко, я наклоняюсь к ней, а потом она резко отстраняется и убегает. Вырванный из контекста момент выглядел двусмысленно и убийственно.

В классе поднялся гул.

– Что ж это получается, Яна – разлучница? – с фальшивым сочувствием начала Диана.

– Нет, погоди, она же потом убежала, – парировала Полина. – Совесть, наверное, заела. Хотя инициатива, походу, всё-таки была не с её стороны.

– Похоже, эпоха Е+К подходит к закату, – с пафосом констатировал Илья, разводя руками.

Кира медленно поднялась со своего места. Она не смотрела больше ни на кого. Её лицо было каменным. Она прикрыла рот ладонью, будто пытаясь сдержать тошноту или крик, и, не говоря ни слова, вышла из аудитории. Все провожали её взглядами.

Я не двинулся с места, чтобы догнать её. Во мне не было ни желания, ни сил что-то объяснять, оправдываться. Да мне, по правде, и не за что было оправдываться. Наши «отношения» с Кирой никогда не были настоящими. Это была удобная, тихая сделка: она получала статус «девушки Егора Стахова», а я получал живую, безразличную ширму, за которой можно было спрятаться от прошлого с Яной. Мы просто ходили за руку на людях и приезжали вместе в колледж. Не больше. И сейчас эта ширма рухнула, обнажив всё, что было за ней. И это было не её болью, а нашей с Яной – старой, неизлечимой и снова кровоточащей.

– Вы, оказывается, и без меня здесь хорошо веселитесь, – громко прокомментировал Вадим, растягивая слова, как будто на сцене. Его взгляд скользнул по мне и остановился на Яне. – Жаль, я хотел как раз пригласить Янку на свидание. Вспомнить былое.

Зеленоглазая брюнетка медленно повернулась к нему. В её позе не было ни страха, ни напряжения – только холодное, безраздельное презрение.

– Я лучше умру, чем пойду с тобой куда бы то ни было, – её голос прозвучал чётко и дерзко, без тени сомнения. – И даже после смерти найду способ послать тебя подальше.

– Не переживай, – тут же, не отрывая взгляда от Вадима, вставил я, и мой голос прозвучал низко и опасно. – Я убью его гораздо раньше.

Я подорвался с места. Не просто встал – сорвался, как пружина, и с немой, сконцентрированной агрессией начал надвигаться на него между рядами парт. Как смерч, что собирает свою разрушительную силу с каждым шагом. Воздух в кабинете сгустился.

– Егор, – тоненький, нарочито-заботливый голосок прозвучал справа. Это была Мила, лучшая подруга Киры. – Девушка, которую тебе на самом деле нужно защищать, сейчас плачет в коридоре. Может, хватит уже этого цирка?

– ЗАТКНИСЬ! – обрушился на неё мой крик, рычащий, не оставляющий пространства для возражений. Она съёжилась.

И в эту взвинченную до предела тишину снова врезался голос Яны. Спокойный, аналитический, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие.

– Похоже, вы все забыли, – начала она, обводя взглядом Диану, Полину, Илью, Олега. – Как всего год назад бегали за нами, словно послушные собачки, и выполняли всё, что мы говорили. Что же случилось? К вам внезапно вернулась смелость?

Она делала паузу, давая словам впитаться.

– Милая Диана, – её взгляд пригвоздил ту девушку к месту. – Помнишь, как ты каждое утро приносила мне кофе из той кофейни на углу? По одному моему слову. И благодарила, если я просто кивала. – Полина, – взгляд переместился. – Ты боялась Егора, как огня. Потому что он мог заткнуть тебя одним словом, и ты тут же тряслась от страха, как осиновый лист. И старалась не попадаться ему на глаза. – Ну и, конечно же, наши неразлучные подружки, – она кивнула в сторону Ильи и Олега, которые пытались сохранять наглые гримасы, но уже не так уверенно. – Которые мечтали попасть с Егором в одну команду. Играть со своим кумиром. Просили «порекомендовать» их тренеру.

Слова, сказанные Яной, окатили кипятком всю группу. Они не были просто оскорблением – это было беспощадное вскрытие истинной иерархии, которая существовала раньше. Я смотрел на неё, и внутри, сквозь ярость, пробивалась волна дикой, безумной гордости. Вот она. Королева. Моя.

– А вы помните нашу сладкую парочку Вадима и Киры? – подключилась Снежана, её голос звучал язвительно-сладко. – Все же знали, что Кира просто безумно завидовала Егору и Яне. Хотела быть с Вадимом такой же идеальной парой. Но у вас получалось только жалкое подобие.

Вадим фыркнул, пытаясь сохранить маску безразличия. Он повернулся к Снежане, разглядывая её, будто забавного ребёнка.

– Посмотрите-ка на нашу розоволосую дюймовочку, – сказал он снисходительно. – Защищает честь подруги. Трогательно. Твой Денис, кстати, сам когда-то был по уши влюблён в Киру. Небось, на её фото подушку целовал. Вы, кстати, ещё встречаетесь? Или она тебе так, для показухи?

– Что ты несешь, ублюдок?! – закричал Денис, вскакивая со своего места. Его лицо исказилось от ярости.

– Когда Яна была моей девушкой, – не давая ему продолжить, холодно вступил я, глядя прямо в глаза Вадиму, – Ты так старался её у меня забрать, что даже подсыпал ей какую-то дрянь в напиток на вечеринке у Глеба. Помнишь? Но я тебя обхитрил, идиота. Я видел, как ты это делал, и просто поменял стаканы и сделал еще кое-что. Ты так страдал потом целую ночь в туалете, что мы с Яной даже посмеялись над тобой. Жалкий.

По аудитории прокатился сдавленный, но дружный смешок. Илья фыркнул, но тут же спохватился.

Вадим не смутился. Наоборот, его глаза заблестели от злобного азарта. Он нашёл самое больное место.

– А помнишь, Стахов, – он сделал театральную паузу, – Как твоя ненаглядная сестричка Соня однажды пыталась залезть ко мне в постель? Говорила, что хочет почувствовать себя взрослой. Что Егор её не пускает никуда, а я – такой крутой и опасный…

Всё. Этого было достаточно. То, что было во мне, – ярость, боль, гордость, всё – взорвалось белым, немым светом. Я снова сорвался с места. Но не только я.

Этот последний, грязный выпад стал сигналом к всеобщему хаосу. Денис, не выдержав, рванулся на Вадима. Олег, почуяв драку и желая отомстить за прошлые унижения, бросился ему на подмогу. Илья заорал что-то и швырнул в нашу сторону учебник. Диана вскрикнула, когда её задели локтем. Полина попыталась оттащить кого-то, и получила толчок в ответ. Яна накинулась на Милу и ее подруги помогали ей.

Началась ужасная, неконтролируемая суета. Парты с грохотом опрокидывались, учебники и телефоны летели по воздуху, крики смешались в один оглушительный рёв. Екатерина Дмитриевна, вошла и побледнев, пыталась кричать, но её голос тонул в общем гуле. Мы били друг друга, хватали за одежду, кидались чем попало. Вся накопленная за год ненависть, зависть, боль и обида вырвались наружу в этом тесном школьном кабинете, превратив его в поле боя, где у каждого был свой старый счёт. И в самом центре этого урагана, сквозь летящие кулаки и крики, наши с Яной взгляды встретились на долю секунды. В её глазах не было страха. Было что-то другое. Признание. Понимание. И та же самая, древняя, дикая ярость, что пылала и во мне.

Прости

Яна Раевская

Когда я переступаю порог колледжа, на меня выливается ведро грязи. Не метафорическое, а самое настоящее – холодная, липкая, отвратительно пахнущая жижа, в которой хлюпает что-то тёмное и комковатое. Она обрушивается на голову, заливает лицо, затекает за воротник, тяжело шлёпается на плечи и грудь. Я замираю на месте, на секунду оглушённая и физическим ударом, и шоком.

И тут же мой слух пронзает оглушительный, дружный хохот. Он раздаётся не из одного источника, а будто из всех углов холла сразу. Я знаю, чьих это рук дело. Знаю даже не глядя.

– Ой, смотрите-ка! – раздаётся притворно-удивлённый, сладкий голос. – Янка Грязевская. Очень вовремя. Как раз в образе.

Это Мила. Я почти вижу её самодовольную ухмылку сквозь мокрые пряди, прилипшие к лицу.

– Ну, она и так всегда была в грязи, – подхватывает другой голос, ледяной и язвительный. – Просто теперь это материализовалось.

Кира. Конечно. Она стоит где-то рядом и наблюдает. Получает своё маленькое, жалкое торжество.

Я стою, пытаясь отдышаться, сжимая мокрые, грязные ладони в кулаки. И тут с двух сторон чувствую твёрдые, уверенные прикосновения. Меня берут под локти.

– Пойдём. Быстро. Не давай им этого зрелища, – тихо, но чётко говорит у самого уха Снежана. Её голос дрожит не от страха, а от ярости.

– А вам позор! – кричит во всю глотку Даша, оборачиваясь к невидимым для меня обидчикам. – Я вам ещё такую грязь на голову вылью, что вы до выпуска не отмоетесь!

Они почти волокут меня, спотыкающуюся и хлюпающую, прочь из холла, под хохот и свист, который следует за нами по пятам. Мы несёмся по коридору, оставляя за собой грязные следы, и врываемся в пустую, пахнущую сыростью и мылом раздевалку физкультурного блока. Здесь есть душ. Здесь я смогу смыть это.

Дверь захлопывается, и наступает относительная тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием и капаньем грязи с одежды на кафель.

– Я её уничтожу, – срывающимся, хриплым от слёз и ярости голосом выдавливаю я, сдирая с себя пропитанную вонючей жижей рубашку. Ткань отдирается от кожи с противным звуком.

– Мы им всем устроим, – сквозь зубы шипит Снежана, помогая мне расстегнуть неподдающуюся из-за грязи молнию на юбке. – Этой Воронцовой и всем её шавкам. Они дорого за это заплатят.

– Ничего, – говорит Даша, уже роясь в своём шкафчике. – Это дойдёт до Егора. Он-то уж точно этой рыжей не спустит. Вот увидишь. Ей конец.

Девочки действуют быстро и слаженно, как бригада спасателей после катастрофы. Снежана помогает мне выбраться из всего мокрого тряпья, которое с плеском падает на пол. Даша достаёт из своего шкафчика чистую, пахнущую порошком физкультурную форму – синие штаны и серую футболку.

– Вот, переоденешься.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Девочки, вам надо на пару, – говорю, пытаясь взять себя в руки. – Мартынов не спустит опоздание.

– Ты уверена, что справишься? – тревожно смотрит на меня Снежана.

– Да. Идите. Я сейчас.

Они ещё секунду колеблются, но строгий нрав учителя по маркетингу делает своё дело. Снежана суёт мне в руки маленькое полотенце из своего рюкзака.

Они уходят, оставив меня одну в пустой раздевалке. Теперь надо принять душ. Отмыться.

Я подхожу к кабинке. Поворачиваю рычаг. Из лейки бьёт ледяная, безжалостная струя. Горячей воды в этом крыле никогда не бывает. Приходится терпеть. Холод обжигает кожу, заставляя дышать прерывисто, рывками, но он смывает липкую грязь. Я тру кожу почти до боли, пытаясь стереть не только грязь, но и ощущение их рук, их взглядов, их смеха. Вода уносит в слив комья темноты, но внутри остаётся холодное, чёрное пятно ярости. Оно не смывается. Оно только крепчает с каждой секундой, проведённой под этим ледяным душем.

Я выхожу из душа, дрожа от холода, и плотно оборачиваюсь в небольшое, но мягкое белое полотенце, которое мне дала Снежка. В нём пахнет её духами – ванилью и персиком, этот знакомый, успокаивающий запах сейчас был единственной ниточкой к нормальности.

Я подхожу к большому, немного мутному зеркалу над раковиной. В отражении – бледная, почти прозрачная девушка с тёмными, слипшимися от воды волосами. С лица и с кончиков прядей медленно падают капли. Я смотрю на свои глаза. Они огромные, зелёные и пустые. А потом замечаю остатки косметики – тушь размазалась по векам и щекам, оставив призрачные, грязно-серые потёки, похожие на следы слёз, которых на самом деле не было. Только холодная вода и ярость.

Я беру из коробки на столе несколько бумажных салфеток, смачиваю их под краном и, глядя в своё отражение, начинаю аккуратно, методично стирать эти следы. Движения автоматические. Кожа под салфеткой горит от холода и трения. Чем чище становится лицо, тем более беззащитно я себя чувствую.

Поворачиваюсь, чтобы наконец одеться и вернуть себе хоть каплю достоинства, протягиваю руку к скамейке, где оставила сложенную футболку и штаны… и замираю.

Скамейка пуста.

Нет. Не может быть. Я оглядываюсь по сторонам, будто вещи могли просто упасть. Спускаюсь на колени, заглядываю под лавки. Ничего. Внутри поднимается паника, острая и тошнотворная. Я вскакиваю и начинаю лихорадочно дёргать ручки соседних шкафчиков – они заперты. Бегу к дальним, те, что обычно пустуют. Открываю. Пусто. Поднимаю голову, осматриваю верхние полки, за трубами. Ничего. Это невозможно. Это издевательство.

– Я так и знал, что она на этом не остановится, – раздался у меня за спиной знакомый, низкий голос, прозвучавший в гулкой тишине раздевалки как гром.

Я резко обернулась, инстинктивно прижав еще сильнее полотенце к груди одной рукой. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Егор. Он тяжело вздохнул, и в его взгляде читалась не злорадство, а какая-то усталая, мрачная ясность, будто он только что подтвердил для себя самую неприятную из возможных догадок.

– Что ты здесь забыл? – сорвалось у меня, голос прозвучал выше обычного, выдавая и испуг, и стыд от своего положения.

– Мила, – отчеканил он, не отводя взгляда. – Пока ты была в душе, она прокралась и стащила твои вещи. Вышла через запасной выход. Я видел, как она убегала с свёртком в руках, но было уже поздно.

Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Подошёл достаточно близко, чтобы я почувствовала исходящее от него тепло и запах дождя и свежего воздуха – будто он только что зашёл с улицы. В его руках был не его рюкзак, а простая чёрная спортивная сумка.

– Я принёс тебе другие, – сказал он тихо, открывая молнию.

Я смотрела на вещи, потом подняла взгляд на него. В его глазах не было ни насмешки, ни даже привычной уже суровой отстранённости. Была какая-то новая, тяжёлая ответственность. И в этой тишине, среди запаха сырости и его духов, под его молчаливым, понимающим взглядом, вся моя ярость и паника на мгновение отступили, сменившись странным, щемящим чувством, от которого в горле снова встал ком.

– Спасибо, – прошептала я, опустив голову, будто была в чём-то виновата перед ним.

– Я слышал, что они сделали с тобой у входа, – его голос стал тише, но в нём зазвучала стальная, неоспоримая уверенность. – Обещаю тебе. Я не оставлю это просто так. Никто не имеет права.

– Твоя девушка, похоже, всерьёз решила, что я заберу тебя у неё, – с горькой усмешкой сказала я, глядя куда-то мимо его плеча. – Но не переживай. В скором времени у тебя не будет никакой девушки. Я лично вырву каждую рыжую прядь с её тупой головы.

– Ты очень красивая, – вдруг, резко и без всякой связи с предыдущим, выпалил он. На его губах играла ухмылка.

Мы замерли. Внезапно сжавшееся пространство между нами наполнилось густым, звенящим молчанием. Всё остальное – грязь, злость, колледж – перестало существовать. Были только мы.

– Ты снова перепутал меня с Воронцовой, – попыталась я пошутить, но голос дрогнул.

– Хватит постоянно её упоминать, – его слова прозвучали уже не мягко, а с лёгкой, нетерпеливой резкостью.

И прежде чем я успела что-то ответить, он сделал шаг вперёд. Его рука обхватила мою талию сквозь тонкое полотенце – твёрдо, уверенно, без вопросов. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь одежду, запах его кожи и шампуня. Кровь ударила в виски и прилила к лицу, заставив мир поплыть перед глазами. Я застыла, не в силах пошевелиться.

– Я и так прекрасно знаю, кто ты, – прошептал он так тихо, что слова почти растворились в воздухе. Его дыхание коснулось моего лба. – Ты – не она, Яна. Ты – это ты.

Наша близость длилась всего несколько секунд – вечность и миг одновременно. Эту вечность грубо разорвал оглушительный скрип распахнутой двери. И тут же нас ослепили вспышки. Не одна, а несколько.

– Ой-ой-ой! Грязевская совсем без одежды осталась! Какая жалость! – заливисто, с фальшивым сочувствием запела Мила, прикрывая рот рукой, глядя в сторону.

Но её голос, как и щелчки затворов, внезапно оборвались. Они все – Мила, ещё пара девочек с телефонами – замерли, уставившись на нас. На то, как Егор обнимал меня, полуобнажённую, в раздевалке.

– Что… – тихий, хриплый шёпот прозвучал из-за их спин. А потом перерос в истеричный крик. – Какого черта?! Егор! Что ты делаешь?!

Кира втиснулась в дверной проём, оттолкнув Милу. Её лицо было искажено такой яростью и болью, что стало почти страшно. Она рванулась к нам, схватила Егора за рукав и попыталась со всей силы оттащить его от меня.

– Отпусти её! Отойди!

Она убрала его руку с моей талии.

– Так, так, кажется, мы попали на самое интересное место съёмок, – в раздевалку, раздвигая толпу, лениво вошёл Вадим. Его глаза скользнули по мне с головы до ног, и на губах расплылась похабная улыбка. – Яна, ты знаешь, а ты и правда очень… милая в таком виде. Очень естественно.

Только сейчас я с ужасом вспомнила, что на мне, по сути, только полотенце. Жар стыда и злости обжёг кожу. Я рванулась к спортивной сумке, всё ещё зажатой в моей свободной руке, вытащила оттуда его большую, тёмно-серую футболку и прижала её к себе, как щит. Ткань была мягкой, тёплой и пахла им – мускусом, лесом и чем-то неуловимо родным.

– Это… это твоя футболка?! – заорала Кира, увидев её. Её голос сорвался на визг. – Что она делает у неё?! Ты что, специально принёс ей свою одежду?!

– Выйди вон отсюда, – прошипел Егор, наконец поворачивая к ней голову. Его глаза были сужены до щелочек. – И ты, Шилов. И все вы – уберите свои телефоны. Сейчас же. Или они окажутся не в ваших руках, а в другом, куда более тёмном и глубоком месте.

– Ты… ты прогоняешь меня? – голос Киры дрогнул от неверия. – Из-за этой… этой девки?

– Да, прогоняю, – жёстко, на повышенных тонах, отчеканил Егор. Каждое слово било, как молот. – И не смей так о ней говорить. Как ты могла опуститься настолько низко? Устроить эту грязную выходку? Ты вообще в своём уме?

– А то, что она привязалась к тебе, как клещ, и не отцепляется – это не низко?! – выкрикнула Кира, трясясь от ярости. Слёзы уже катились по её щекам, но в них не было жалости, только бессильная злоба. – Я отомщу за это! Вы ещё пожалеете!

– Это ты прицепилась к нему тогда на вечеринке! – не выдержала я, всё ещё прижимая к себе футболку. – И с тех пор не отстаёшь! Сама всё начала!

– Да что ты знаешь?! – закричала Кира, обернувшись ко мне. – Мы целовались на той вечеринке, потому что любили друг друга ещё тогда! Мы скрывали свои чувства!

Тишина, повисшая после её слов, была оглушительной. Я увидела, как лицо Егора исказилось от брезгливости и гнева.

– Что ты несёшь?! – его голос прогремел, заглушая всё. – Ты сама преградила мне путь и впилась в меня, как обезумевшая! Мне было настолько мерзко от этого, что меня чуть не стошнило! Я сразу же убежал и даже смотреть на тебя не хотел!

Его слова ударили по мне с такой силой, что я едва устояла на ногах. Так значит… он не изменял мне? Не хотел этого поцелуя? Она сама набросилась на него, а я застала их именно в этот проклятый миг и всё увидела в самом страшном свете.

Боже. Мысль, острая и леденящая, пронзила мозг. Я во всём виновата. Если бы я тогда не бросилась делать выводы, если бы выслушала его, не побежала бы сломя голову к Вадиму… а он, этот подонок, просто воспользовался моей слабостью, моей болью и ревностью. Что я натворила? Из-за моей слепоты, из-за моего недоверия погибла Соня. Из-за меня мы потеряли год. Из-за меня он жил с этой… с этой девушкой, которую презирает, в качестве наказания самому себе.

Кира, увидев выражение его лица и моё потрясение, поняла всё без слов. Её последняя карта была бита. Она издала что-то среднее между рыданием и криком, развернулась и выбежала из раздевалки, оставив после себя тяжёлую тишину и наших ошеломлённых зрителей. Вадим усмехнулся, сделал Егору какой-то неприличный жест и медленно удалился, уводя за собой оставшихся. Дверь снова закрылась.

Мы остались одни. Снова. Но теперь между нами висела не просто тишина, а целая вселенная невысказанного, страшного осознания и вины, которая теперь лежала тяжёлым камнем уже не только на нём, но и на мне.

– Прости меня.

Слова вырвались сами, тихим, надтреснутым шёпотом, который, казалось, завис в сыром воздухе раздевалки. Они несли в себе всё: осознание собственной вины, ужас от содеянного, отчаянную надежду на хоть какое-то искупление. Я смотрела ему в спину, всё ещё сжимая в руках его футболку, как последнюю ниточку.

Он замер. Напряжённые плечи слегка вздрогнули, будто от лёгкого удара. Казалось, время остановилось, и я ждала – удара, крика, хоть какого-то слова, хоть взгляда через плечо.

Но ничего не последовало.

Егор медленно, будто через силу, выпрямился. Не обернулся. Не взглянул. Просто сделал шаг к выходу. Потом ещё один. Его шаги по кафельному полу отдавались глухими, отмеряющими ударами в моей опустошённой груди. Он дошёл до двери, толкнул её плечом и вышел. Не хлопнул, не бросил взгляд. Он просто вышел, растворившись в пустом коридоре.

Дверь медленно захлопнулась сама собой, с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. И этот звук стал точкой. Финальной чертой. Мой крик «Прости меня» так и остался висеть в пустом помещении, не услышанный, не принятый, никому не нужный. Он унёс его с собой – моё покаяние, мою боль, наше общее проклятое прошлое, которое я только что осознала во всей его чудовищной полноте. И оставил меня одну. С холодной кожей, с футболкой в руках и с ледяной, всепоглощающей пустотой внутри, которая была страшнее любой ярости или ненависти.

Молчание, в которое он ушёл, было страшнее любых слов. Оно значило, что прощения не будет. Возможно, никогда.

Наше звездное небо

Егор Стахов

– Как ты мог так поступить? – продолжала верещать Кира, её голос срывался на истерические ноты, разлетаясь эхом по пустому коридору. – После всего, что было между нами, ты выбрал её?

– А как я поступил? Плохо, да? – саркастично, почти безразлично ответил я, даже не глядя в её сторону. – Объясни мне, что именно я сделал не так?

– Я тебя совсем не узнаю! – она забежала вперёд, преграждая мне путь. Её глаза горели обидой и злостью. – Стоило только вернуться этой девке, как ты сразу забыл обо мне! Крутишься возле неё, приносишь ей свои вещи, обнимаешь в раздевалке!

– Послушай, – зашипел я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Не смей называть её этой девкой. Её зовут Яна. И ты это прекрасно знаешь.

– Ты грозился, что и палец ее меня не тронет! – Кира ткнула себя в грудь. – Что случилось с твоими обещаниями? Ты забыл, как защищал меня?

– Хочешь знать, что случилось? – я остановился и посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за этот разговор – прямо и без уклонов. – Хочешь правду? В тот момент, когда я прижимал тебя к себе, когда обнимал, когда должен был защищать… я представлял на твоём месте её. Закрывал глаза – и видел Яну. Её волосы, её запах, её улыбку. Знаешь, бывают такие галлюцинации? Когда реальность подменяется тем, что ты хочешь видеть на самом деле?

– Что ты несёшь? – Кира дотронулась до моих волос, пытаясь вернуть меня в реальность своим прикосновением. Её пальцы дрожали. – Ты не можешь… не можешь снова влюбиться в неё. После всего, что она сделала. После того, как она уехала, бросила тебя, после Сони…

– Но я влюбился, – перебил я её, чувствуя, как слова вырываются из груди сами, без спроса. – Влюбился в неё во второй раз. И, кажется, никогда не переставал любить.

Выплеснув это из себя, я почувствовал странное облегчение. Будто снял с души камень, который таскал весь этот год. Правда, какой бы горькой она ни была, освобождала.

– Нет… – голос Киры дрогнул, и я увидел, как по её щеке медленно скатилась первая настоящая слеза. Не театральная, не напоказ. Живая. – Пожалуйста… люби меня. Прошу тебя. Я сделаю всё, что ты скажешь. Буду другой. Только не бросай.

– Кира, – я вздохнул, стараясь говорить максимально мягко, хотя внутри всё кипело от усталости и желания поскорее закончить этот разговор. – Как я могу любить тебя, если у меня нет к тебе никаких чувств? Ты же знала это с самого начала. Знала, на что шла.

– Я люблю тебя больше всех на свете! – её голос сорвался на крик, перемешанный со всхлипами. – Больше жизни! Не бросай меня ради неё, пожалуйста! Я не вынесу этого!

– Весь год, – я говорил медленно, чётко, стараясь, чтобы каждое слово дошло до неё, – весь год мы просто притворялись, что мы вместе. И ты согласилась на это добровольно. Ты знала, что в моём сердце по-прежнему остаётся Яна. Что я не могу её забыть, как бы ни пытался. Ты была для меня… как анестезия. Понимаешь? Я не хотел ничего чувствовать. Ни боль, ни радость, ни любовь. Я говорил тебе: "Мне нужно забыть её, я не хочу чувствовать больше никогда". И ты ответила, что поможешь. Что будешь рядом. Я не заставлял тебя, не принуждал. Я не говорил, что полюблю тебя. Не обещал быть твоим. Однажды я даже сказал тебе уйти – помнишь? – потому что понял, что не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня. Но ты осталась. Разве ты не знала всего этого? Ответь мне.

– Я просто… я просто очень люблю тебя, – прошептала она, размазывая слёзы по щекам. – Это всё, что я знаю.

– Но я тебя совсем не люблю, – я старался, чтобы это прозвучало не жестоко, а как констатация факта. Как приговор, который нельзя обжаловать. – Почему ты не хочешь этого понять? Чем дольше ты будешь цепляться за меня, тем больнее будет потом. И тебе, и мне.

– Ты полюбишь меня, – она схватила меня за руку, сжала её с отчаянной силой. – Просто подожди немного, дай мне шанс! Я докажу тебе, я стану лучше, я…

– Кира, – я мягко высвободил руку.

Она не слушала. Слёзы катились градом, тушь размазалась по щекам, делая её лицо почти жалким. Она тянулась ко мне, искала опору.

Я обхватил её лицо ладонями. Остановил этот поток отчаяния, заставив посмотреть мне в глаза.

– Ты выбрала не того человека, – сказал я тихо, но твёрдо. – Пойми это. И давай больше не будем изображать для всех любовь. Хватит. Мы оба заслуживаем чего-то настоящего. Ты – тоже.

– Нет, – замотала она головой, вырываясь из моих рук. – Нет, я не оставлю тебя! Слышишь? Ни за что! Я буду бороться за то, чтобы быть частичкой твоего тепла!

Я развернулся и пошёл к выходу. Она вцепилась в мою руку, повисла на ней всем телом, пытаясь удержать.

– Не уходи, пожалуйста! Егор! Не смей!

Я отцепил её пальцы – аккуратно, но непреклонно – и вышел за дверь, закрыв её за собой. Её крики и всхлипы ещё какое-то время доносились сквозь тонкую перегородку, но с каждым моим шагом по коридору они становились тише, пока не растворились в тишине окончательно.

Я шёл вперёд, и с каждым шагом мне становилось легче дышать. Будто я сбросил с плеч тяжёлую, промокшую от лжи шубу, в которой проходил целый год. Впереди была пустота. Но в этой пустоте, как ни странно, снова загорался свет – тусклый, далёкий, но настоящий. Свет, который звали Яной.

* * *

Ее зеленые глаза ослепляли меня даже на баскетбольной площадке. Среди всего этого спортивного зала, звуков мяча и свистков тренера, я видел только её. Яна сидела с подругами на верхних рядах трибуны, поджав под себя ноги, и смотрела прямо на нас. Вернее, на меня. Видимо, Снежана позвала её за компанию – Денис же был здесь, на тренировке, а они не могли друг без друга прожить и пары часов.

– У нас пополнение, – голос Ярослава Сергеевича вырвал меня из сладкого оцепенения. – Знакомьтесь, Матвей Архипов. Прошу любить и жаловать.

Парнишка, вышедший в центр зала, выглядел… необычно. Под густыми чёрными бровями сверкали голубые, почти прозрачные глаза с едва заметной краснотой вокруг радужки – будто он только что вышел из помещения, полного дыма, или не спал несколько суток. Бледное, даже слишком бледное лицо, острые скулы и чёрные, как смоль, волосы, падающие на лоб. Он был похож на вампира из тех старых фильмов, которые мы с Яной когда-то смотрели, укрывшись пледом. Девчонки на трибуне зашептались.

Но я не разглядывал его. Я разглядывал Яну. Как она поправила прядь волос, как улыбнулась чему-то, сказанному Снежаной. Как свет из высоких окон падал на её лицо, делая его почти неземным.

– Стахов! – рявкнул тренер так, что я подпрыгнул на месте. – Хватит пялиться на трибуны! Ты на тренировке или на свидании?! Раз ты такой наблюдательный, значит, сил у тебя много. Двадцать отжиманий! Живо!

Я усмехнулся про себя и, не споря, опустился на пол. Отжимания – это небольшая плата за возможность видеть её. С каждым движением вверх-вниз я ловил краем глаза её силуэт. И вдруг, сквозь шум крови в ушах, мне послышался смех. Тот самый, который я помнил наизусть. Я поднял голову, встречаясь с ней взглядом. Она смотрела на меня, и на её губах играла та самая красивая, лёгкая, почти невесомая улыбка, которая когда-то сразила меня наповал в первый раз. Она сражала меня и сейчас. Она сидела и ждала, как и тогда, когда мы были друг для друга целым миром. Смотрела на меня с подругами и казалась счастливой. Хотя бы на миг.

– Тренировка закончена! – спустя час объявил Ярослав Сергеевич, хлопнув в ладоши. – Все свободны. Но не забываем – через три недели важный матч. Опоздания и пропуски не принимаются.

В раздевалке царила непривычная тишина. Илья и Олег, которые раньше галдели громче всех, теперь переодевались молча, стараясь даже не смотреть в мою сторону. После того случая с дракой они больше не хотели связываться со мной и уходили всегда быстро, ни с кем не разговаривая.

– Егор, – Денис подошёл ко мне, когда мы уже выходили, и положил руку на плечо. – Девчонки ждут нас у входа. Яна тоже там.

Я остановился и посмотрел на него с лёгким прищуром.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Прогуляемся, – пожал он плечами с таким видом, будто это само собой разумелось.

– С каких это пор мы начали гулять с девчонками компанией? – уточнил я, чувствуя, как внутри что-то ёкает от этой перспективы.

– Начнём с сегодняшнего дня, – усмехнулся Денис. – Хотя я, если честно, со Снежкой и до этого гулял. И не только гулял, если ты понимаешь…

Он многозначительно поднял бровь, и я не смог сдержать смешка. Карие глаза Дениса, обрамлённые тёмными ресницами, светились каким-то внутренним, тёплым светом, когда он говорил о Снежане. Они обожали друг друга, и это было видно всем. Каждому, кто хоть раз видел их вместе. Это было то, что когда-то было у нас с Яной. То, что я отчаянно хотел вернуть.

Мы вышли на улицу, и я сразу увидел её. Яна стояла, прислонившись к ограждению, в розовой обтягивающей футболке, короткой, открывающей полоску загорелой кожи на животе, и в голубых джинсах, которые сидели на ней просто идеально. Обычная одежда. Совершенно обычная. Но она смотрелась в ней настолько восхитительно, что у меня перехватило дыхание. Она настолько затмила мой разум, что я забыл, как дышать.

И вдруг произошло нечто странное. Сзади к Даше подошёл тот самый новенький, Матвей, и бесцеремонно закрыл ей глаза ладонями. Мы с Денисом удивленно переглянулись.

– Угадай, кто, – произнёс он низким, чуть насмешливым голосом.

– Наглый вампир, – без тени сомнения ответила Даша и резко обернулась. – Ты и сюда пробрался?! Серьёзно? Ты следишь за мной?

– Ребят, может, кто-нибудь объяснит, что происходит? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Знакомьтесь, – театрально вздохнула Даша, закатывая глаза. – Это Матвей. Мой сводный брат. Моя мама и его папа недавно поженились, так что теперь мы официально родственники. К счастью, кровных связей у нас нет, – поспешно добавила она, заметив наши с Денисом лица. – И осторожно: его наглости нет предела. И он везде меня преследует.

– Мы рады, что у нашей Дашки теперь такой братец-телохранитель, – пропела Снежана, явно наслаждаясь ситуацией.

Матвей, не обращая внимания на ворчание сестры, тут же вклинился в компанию, встав рядом с Дашей и не сводя с неё глаз. Денис, естественно, обнимал Снежану за талию, и они что-то шептали друг другу. Только мы с Яной шли порознь, хотя обязаны были быть вместе. Как минимум, держаться за руки.

– Почему ты всё больше отдаляешься от меня? – спросил я тихо, почти шёпотом, пока мы шли позади всех. Я боялся, что она не услышит, но ещё больше боялся, что услышат другие.