Дон Кихот без коня

Предисловие к детству, или О чём молчат взрослые

Если вы думаете, что детство – это время невинности и беззаботности, то вы, уважаемый читатель, либо никогда не были ребёнком, либо успели забыть, каково это – быть ростом с табуретку в мире, где все двери открываются от тебя наружу. Детство – это не рай. Это разведка на вражеской территории. Всё вокруг огромное, непонятное и живёт по своим законам, которые тебе не спешат объяснить, а если и объясняют, то врут так искренне, что душа радуется. Потом, конечно, наступает прозрение, но это уже как похмелье – неприятно, но поучительно.

Я, ваш покорный слуга, провёл своё детство в деревне у деда с бабкой, и должен сказать, что это было самое честное время в моей жизни. Никто не пытался сделать из меня «успешную личность» – от меня требовалось только не лезть в колодец и не дразнить гуся. Всё остальное было дозволено, включая вопросы, от которых у взрослых подёргивался глаз. А вопросов у меня было – как картошки в погребе: немерено, и все одного сорта – «почему?».

Но начну по порядку, как и положено приличным воспоминаниям.

Глава 1. Крестик (4 года), или Первое столкновение с нелогичностью мироздания

Всё началось с коровы. Корова, надо заметить, – самое философское животное в русской деревне. Она даёт молоко, смотрит на тебя огромными влажными глазами и совершенно не торопится. Её понятно. Потом были куры – несут яйца, петух – будит, собака – охраняет, кот – ловит мышей. Вся эта братия жила по ясным, как день, правилам: каждое существо имело своё назначение, как винтик в дедовых часах.

И вот, обшарив весь двор и удовлетворив своё любопытство насчёт утилитарной стороны бытия, я наткнулся на крестик. Висел он на гвоздике у печки, маленький, потемневший от времени. С одной стороны было выгравировано: «Спаси и сохрани». С другой – фигурка человека, прибитого к перекладинам. Лицо у него было грустное, даже жалостливое.

– Бабушка, а это кто? – спросил я, тыча пальцем в эту миниатюрную драму.

– Богушко наш, Иван. Его люди убили.

– А зачем он нам, если он мёртвый и прибитый?

– Он нас спасает.

Тут мой детский ум, уже наученный, что корова даёт молоко, а петух будит, дал сбой. Как может спасать тот, кого самого не спасли? Это противоречило всей стройной системе мира, которую я только что выстроил. Получалась какая-то нестыковка в великом механизме бытия, как если бы корова вдруг начала нести яйца.

Дед Потап, наблюдавший за моими умственными потугами, хмыкнул и сказал свою коронную фразу:

– Вырастешь – поймёшь.

Я вырос. Не понял. Зато научился жить с мыслью, что некоторые вещи в этом мире существуют не для понимания, а для того, чтобы о них время от времени спотыкаться, как о порог. И каждый раз удивляться.

Мораль, которую я вынес тогда, хотя и не осознал её до конца: мир полон инструкций, которые пишутся не для пользователя, а для красоты. И самая главная из них – про спасение – написана таким мелким шрифтом, что разобрать её можно только сердцем, да и то не всяким.

Глава 2. Мальчик на Луне (6 лет), или Великое открытие того, что и так все знают

Прогресс не стоял на месте, и ко мне в городскую квартиру пришло чудо техники – проектор для диафильмов. Это была магия чистой воды: темнота в комнате, луч света, и на стене – ожившие картинки. Я мог быть ковбоем, путешественником, учёным – стоило только вставить другую плёнку.

Как-то раз, возвращаясь с мамой вечером домой, я увидел на небе молодой месяц.

– Мам, а почему Луна не круглая?

– Это тень Земли падает, сынок. Луна сама не светит, она только отражает солнечный свет.

Объяснение было таким же понятным, как инструкция по сборке космического корабля. Но у меня был проектор! Я прибежал домой, выключил свет и направил круг света на стену. «Вот она, Луна!» – торжественно объявил я пустой комнате. Потом взял воздушный шарик и поместил его между проектором и стеной. На «Луне» появилась «тень»! Я мог делать её растущей и убывающей, мог двигать «Землю»-шарик.

В тот вечер я совершил два великих открытия:

Луна – это не блин на небе, а сложный механизм, который можно смоделировать с помощью бытовых предметов.

Взрослые знают ответы на все вопросы, но объясняют их так, что хочется плакать. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать про «отражение солнечного света».

Я сидел в своей комнате, окружённый мнимой Вселенной, и чувствовал себя повелителем космоса. Правда, космос этот кончался на обоях с цветочками, но для шестилетнего властителя и этого было достаточно.

Мораль, которую я вынес, уже начинав вызревать: истина – вещь гибкая. Её можно узнать из книги, а можно открыть самому с помощью воздушного шарика. И второй способ, должен вам сказать, куда увлекательнее.

Глава 3. Первый снег (7 лет), или Теория коллективного толчка, проверенная на практике

Первый снег – это как первый поцелуй: все о нём говорят, представляют, ждут, но когда случается – оказывается совсем не таким, как в мечтах. Холоднее. Мокрее. И ответственности больше.

Я сидел у окна на втором этаже и смотрел, как белые хлопья застилают наш двор – серый, унылый, вечно покрытый то листьями, то окурками. И меня осенило: нужно слепить снежную крепость. Не просто ком, а целое сооружение с башнями и стенами.

Выскочил во двор. Начал катать снежный ком. Ком рос, как на дрожжах, и вскоре достиг размеров, достойных уважения. Я упёрся в него животом, натужился, как паровоз, – ни с места. Казалось, этот снежный шар впитал в себя всю косность мироздания.

Тут подошёл соседский пацан, с которым мы до этого общались только кивками.

– Что делаешь?

– Горку строю. Не получается.

– Дай помогу.

Мы вдвоём стали толкать шар. Потом подошла девчонка из пятого подъезда. Потом ещё двое. Через полчаса у снежного кома копошилась уже целая бригада строителей в варежках, с красными носами и абсолютно серьёзными лицами.

А потом случилось то, чего никто из нас не ожидал. Из подъездов стали выходить отцы. Молча, без лишних слов, как десант спасения. С лопатами, вёдрами, а один даже притащил шланг и стал поливать нашу конструкцию, превращая её в ледяную крепость.

Вечером я стоял у окна и смотрел на готовую горку, сиявшую в свете фонарей. И сформулировал для себя Великую Теорию Коллективного Толчка: чтобы сдвинуть с места что-то большое и важное, нужен первый дурак, который начнёт это катить. Остальные подтянутся. Даже если сначала кажутся равнодушными. Особенно если это «что-то» – снежный ком, а «дурак» – семилетний мальчик с грандиозными планами.

Мораль, которую я вынес, уже почти оформленную: мир делится на тех, кто катит снежные комья, и тех, кто смотрит из окон. Первые иногда падают, мёрзнут и приходят домой мокрыми. Зато у них остаются крепости. Вторые – сухие и чистые. Зато у них только воспоминания о том, как кто-то что-то строил.

Глава 4. Совесть – смелость (детсад), или Внутренний зверёк по имени «Нельзя»

В детском саду у меня были волшебные фломастеры – подарок родителей. Они рисовали так сочно, что бумага, казалось, вот-вот зацветёт. Я никому не давал их – не из жадности, а из чувства ответственности за чудо. Как хранитель священных реликвий.

Но Никите, рыжему мальчишке с веснушками, очень хотелось этими фломастерами порисовать. Я отказал, объяснив, что они «особенные». Никита выслушал, кивнул, а когда я отвернулся – стащил их и спрятал за шкаф.

Обнаружив пропажу, я заревел так, что воспитательница примчалась, как на пожар.

– Кто взял фломастеры? – спросила она грозно, окидывая нас взглядом следователя.

Тишина. Но я смотрел на Никиту. Лицо у него стало странное – будто внутри у него поселился невидимый зверёк и начал его грызть изнутри. Он ёрзал, краснел, не смотрел ни на кого.

И вдруг он встал. Вышел в центр комнаты. Сказал тихо, но чётко:

– Это я.

Его не наказали сурово – просто сделали внушение. Но я видел, как после этих слов с него будто свалился пудовый груз. Он даже выпрямился.

Вечером я спросил у матери:

– Мам, а что это было у Никиты внутри? Которое его грызло?

– Совесть, сынок. У каждого она есть. Только у кого-то она громкая, как сирена, а у кого-то – на батарейках, и те быстро садятся.

Я тогда подумал: надо следить, чтобы батарейки у моей совести всегда были заряжены. А то мало ли.

Мораль, которую я вынес, уже почти сформулированную: совесть – это такой внутренний зверёк, который не даёт тебе спокойно жить, если ты натворил дел. Но без него – ещё хуже. Потому что тогда ты становишься как те взрослые, которые спокойно врут, глядя прямо в глаза. А они, между прочим, уже никого не удивляют.

Глава 5. Точный выстрел (10 лет), или Как я понял, что сила – страшная штука

Летом друг дал мне на время пневматический пистолет. Не игрушечный, а настоящий, с свинцовыми пульками. Я почувствовал себя ковбоем, шерифом, защитником справедливости. Сделал мишень из картона, расчертил круги – начались тренировки.

Стрелял я неплохо. Через пару дней уже попадал в десятку с пяти шагов. Азарт рос. Мишень стала скучной. Хотелось подвигов.

Я вышел на лоджию. Внизу, на деревьях, пели птички. Одна, маленькая, юркая, уселась на ветку прямо напротив меня. Сердце заколотилось. Я прицелился. Не для того чтобы убить – просто чтобы проверить меткость. Хлопок. Птичка свалилась с ветки.

Я замер. Ожидал чувства триумфа – я же снайпер! – но вместо этого в животе образовалась пустота. Спустился вниз, подошёл. Маленькое тельце лежало на земле, ещё тёплое. Я поднял его – лёгкое, почти невесомое.

Я не плакал. Просто стоял и смотрел. Потом отнёс птичку под куст, присыпал листьями. Вернул пистолет другу на следующий же день.

С тех пор я не брал в руки пневматику. И азарт охоты прошёл. Я понял: сила – страшная штука, если за ней не следить. Она как огонь – может согреть, а может спалить всё дотла. И самое ужасное – момент, когда ты понимаешь, что сжёг что-то не потому, что хотел, а просто потому, что мог.

Мораль, которую я вынес, уже горьковатую на вкус: способность что-то разрушить не делает тебя сильным. Настоящая сила – в умении не разрушать, даже когда очень хочется или когда кажется, что это «просто так».

Глава 6. Мозаика (5 лет), или Искусство разрушения как форма протеста

У меня была мозаика – коробка с сотнями разноцветных шестиугольников. Я мог часами выкладывать узоры: дома, корабли, абстрактные композиции. Это было моё царство, где я был и творцом, и единственным зрителем.

Как-то к нам пришли гости с маленьким Сашей, на два года младше меня. Увидев мозаику, Саша закатил истерику – хотел играть. Мои родители, воспитанные в традициях гостеприимства, сказали:

– Дай Саше поиграть мозаикой!

– Нет, – ответил я твёрдо. – Это моё.

– Ваня, не жадничай! – уже строже сказал отец.

– Не дам!

Папа подошёл ближе. Я отступил. Ситуация накалялась. Я чувствовал на себе взгляды взрослых – осуждающие, нетерпеливые. И понял: меня предают. Ради вежливости, ради чужого ребёнка, ради спокойного вечера.

Я остановился посреди комнаты, поднял коробку с мозаикой над головой и со всей силой швырнул её на пол. Пластмассовые шестиугольники разлетелись по всему полу, закатились под диван, под стол, в самые дальние углы.

– Играйте! – крикнул я и заплакал.

Саша тоже заплакал – теперь ему было нечего играть. Взрослые засуетились. А я стоял среди разноцветного хаоса и чувствовал странное удовлетворение. Да, я разрушил своё любимое. Но зато не отдал его по принуждению.

Мораль, которую я вынес, уже почти взрослую: иногда лучше сломать то, что любишь, чем отдать это по приказу. Потому что, отдавая часть себя против воли, ты теряешь не вещь – ты теряешь уважение к себе. А это, как выяснилось, восстановить куда сложнее, чем собрать рассыпанную мозаику.

Послесловие к детству

Так закончилось моё детство – не громким аккордом, а тихим осадком из открытий, которые были похожи на синяки: сначала не видно, потом багровеют, потом медленно желтеют и исчезают, оставляя только память о боли.

Я научился главному: мир не обязан быть логичным, справедливым или удобным для тебя. Он просто есть. И твоя задача – не переделать его под себя, а научиться в нём жить, не предавая собственных представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Эти представления, кстати, тоже оказались не такими уж и простыми. Но об этом – в следующей части, которая называется «Отрочество, или Когда все врут, кроме турника».

А пока – позвольте откланяться и пойти проверить, не выросли ли на том самом месте, где я когда-то похоронил птичку, цветы. Мать говорит, что выросли. И я склонен ей верить. Потому что в этом мире, полном нестыковок, всё-таки должны быть вещи, которые работают как положено. Хотя бы цветы на могиле птички.

Часть вторая. Отрочество – когда все врут, кроме турника

Предисловие к отрочеству, или Наука распознавания фальшивых монет

Если детство – это разведка на вражеской территории, то отрочество – это партизанская война. Ты уже знаешь местность, но всё ещё не понимаешь, кто здесь свой, а кто чужой. Взрослые продолжают говорить загадками, но теперь ты начинаешь подозревать, что они и сами не всегда понимают, о чём говорят. Товарищи по отряду то спасают тебе жизнь, то стреляют в спину – и чаще всего ты не можешь отличить одно от другого, пока не станет слишком поздно.

Отрочество – это возраст, когда ты впервые понимаешь, что мир полон не только чудес, но и подвохов. Что слова часто означают не то, что должны означать, а поступки редко соответствуют словам. Это время великих разочарований и малых побед. Время, когда турник во дворе становится единственной правдой в мире лжи, потому что он – железный, простой и не обещает того, чего не может дать.

Я вступил в этот период с наивной верой в справедливость и вышел из него с железным прутом в душе – гибким, но не гнущимся. И вот как это было.

Глава 7. Измена или перемена? (3 класс), или Как Большие Слова превращаются в тряпки

В третьем классе меня принимали в пионеры. Это был торжественный день: белая рубашка, накрахмаленная до хруста, красный галстук, который я трижды перевязывал, чтобы концы были одинаковой длины. Мы стояли на площади, человек двести таких же взъерошенных и важных. Перед нами – знамя, рядом – пионервожатая с горящими глазами.

Мы хором произносили клятву: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…» У меня аж мурашки по спине бегали. Я чувствовал, что подписываю невидимый договор с чем-то огромным и важным – с Родиной, с будущим, со взрослой жизнью. Каждое слово казалось выкованным из стали.

Галстук я берег как зеницу ока. Носил его даже когда не надо было – дома, во дворе. Он был для меня не куском ткани, а символом. Я верил в то, что сказал. Искренне, по-детски, без задних мыслей.

Ровно через год, в обычный учебный день, наша классная руководительница, женщина с вечно усталым лицом, сказала мимоходом, раздавая тетради:

– Кстати, пионерии больше нет. Галстуки можете не носить. И вообще, в школу можете в обычной одежде ходить.

В классе повисла тишина. Потом кто-то радостно швырнул галстук в портфель. Кто-то спросил: «А зачем мы тогда клялись?»

Учительница пожала плечами, как будто речь шла о погоде:

– Время теперь другое. Новые порядки.

Я пришёл домой, снял галстук, положил его в ящик стола и долго на него смотрел. Не было злости – была пустота. Как будто у меня из-под ног выдернули одну из тех опор, на которых держится детский мир. Оказывается, Большие Слова могут в одно утро превратиться в ничто. Просто в звуки, улетевшие в воздух, и в тряпку, лежащую в ящике.

Я не плакал. Я просто понял: то, во что верят взрослые, может измениться в любой момент. А если это так, то стоит ли вообще во что-то верить?

Мораль, которая начала прорастать, как сорняк сквозь асфальт: слова, даже самые красивые, стоят ровно столько, сколько стоит бумага, на которой они написаны. Или ткань, из которой сшит галстук. Не больше.

Глава 8. Мужская дружба (9 класс), или Неправильная арифметика школьного туалета

В девятом классе я впервые всерьёз столкнулся с несправедливостью, у которой есть кулаки, зубы и два помощника. На уроке алгебры задира Коля, местный авторитет с сигаретой за ухом и вечным презрением в глазах, начал разглагольствовать о том, как тяжело живётся молодёжи.

– Спортплощадок нет, – говорил он, развалившись на стуле. – Перспектив нет. Государству на нас плевать.

Я, тогда ещё Иван, не выдержал и встрял:

– А что тебе мешает самому спортом заниматься? При чём тут государство? Турник во дворе есть. Бесплатно.

Коля медленно повернул голову, посмотрел на меня так, будто я был интересным насекомым.

– Иван, что-то ты много говорить стал, – сказал он тихо. – После урока поговорим.

«Поговорить» в лексиконе Колы означало ровно одно: школьный туалет, кулаки и унижение. Я знал это. Но я не боялся. Я верил в честный спор, в мужской разговор один на один. Наивный дурак.

После звонка я пошёл за ним. В туалете нас уже ждали двое его «друзей» – Санёк и Витёк. Коля сказал: «Много говоришь» – и ударил меня в лицо. Я ответил – попал ему в челюсть. И в этот момент эти двое «друзей» набросились на меня сбоку.