Спичка

Предисловие

История сия начинается не в обычный час, а в тот особый, пограничный, когда зимний день, уставший и бледный, окончательно испустил дух, и ночь, черная и влажная, вступила в полные права свои. Под покровом этого беззвездного неба, в гуще моросящей снежной крупы, что металась, как дым поднебесный, одинокий человек шел по улице, пустынной и угрюмой, словно последний переулок забытого Богом города.

Каждый его шаг по снегу, легкими хлопьями ложившемуся под ноги, издавал в мертвой тишине отчетливый, почти костяной хруст – единственный звук, нарушавший тоскливое безмолвие. Походка его была неспешна, полна странной уверенности, и со стороны мог он сойти за философа, томно бредущего и размышляющего о чем-то вечного, космического и непостижимому уму человеческому. Но мысль его, быть может, была тяжелее и чернее этой зимней ночи, ибо направлялся он к цели определенной и не сулящей добра.

Вот и дом – высокий, мрачный, слепой, с редкими окнами, тускло мерцающими, как глаза спящего, одолеваемого лихорадочными сновидениями. Он подошел к подъезду, слабо освещенному жалким, мигающим фонарем, от коего тени прыгали и корчились на стенах, точно бесы, затеявшие немую пляску. Тяжелая железная дверь, холодная и неподатливая, словно крышка гроба, отворилась под его рукой. Человек шагнул во мрак – в ту черную, квадратную пасть, что зияла в стене, – и утонул в нем без следа, без остатка, как будто и не было его вовсе, ни шага его, ни дум тяжких. Дверь же закрылась за ним автоматически, плавно и неумолимо, повинуясь стальному доводчику, – затворилась, как пасть невиданного чудовища, насытившегося и сомкнувшего челюсти.

Но не наверх, в человеческие жилища, повел он стопы свои. Во мраке, пахнущем сыростью, ржавчиной и чем-то еще, невыразимо старым и затхлым, блеснул внезапно луч из телефона – призрачный, дрожащий светоч современности. Он выхватил из тьмы не белые, девственные ступени ввысь, к свету, а серые, пыльные, бетонные ступени, что вели вниз, в недра земли, в подвальное чрево дома. И пошел он вниз, этот ночной путник, как дух, нисходящий в преисподнюю.

Именно там, в этом каменном утробе, отлученном от солнца и ветра, и должна была разыграться наша необычная история. История о молодых, жизнерадостных, пышущих здоровьем и скукой чада, ищущих острых развлечений для пресыщенного сознания, жаждущих испытать свое здоровое, скучающее тело. Для утехи их создано ныне множество квестов – искусственных страхов, бутафорских ужасов, где монстров играют актеры, а кровь – сладкий сироп. Но сей избранный квест, в подвальне сей, обернется для них иной, жуткой реальностью, где ставкой будет не приз, а душа; где страх будет не бутафорский, а подлинный, леденящий кровь; и где главным искусством станет не отгадывание загадок, а умение так искусно, так жизненно необходимо лгать, что сама ложь станет твоим дыханием, кожей, единственным ключом к продолжению жалкого существования. Ибо здесь, за порогом этой железной пасти, начнется игра, где нужно так честно врать, чтобы жить!

Глава первая

Шум музыки и свет ночного клуба напоминали ведьминский шабаш в лесу, с той лишь поправкой, что вместо костров тут были стробоскопы, а вместо зелий – разноцветные жидкости в стаканах, которыми люди усердно одурманивали себя, дабы усилить то ли чувство счастья, то ли первоначальное безумие, в них заложенное.

В самом эпицентре этого благоприобретенного сумасшествия, за столиком, утопающим в пустых бутылках и мокрых салфетках, небольшая группа молодых людей праздновала день рождения своего друга по имени Гоша. Гоша был настолько же беззаботен, насколько ему позволяло текущее опьянение, а позволяло оно очень многое. В такой миг человеку, как правило, кажется, что он бессмертен, ибо страх – дитя трезвого расчета, а его, расчета этого, в Гоше сейчас не осталось ни на медный грош. Он был возбужден всеобщим вниманием, сумасшедшим ритмом музыки и собственным статусом центра вселенной, коим всякий именинник, хоть на час, но становится.

Друзья его – компания, что надо описать подробнее, ибо они были той самой солью этого вечера, а иной раз и перцем, от которого чихаешь.

Во-первых, был Виталик, прозванный Калькулятором. Парень плотного телосложения, с лицом бухгалтера, застигнутого врасплох во время карнавала. Он веселился методично: выпивал ровно столько, чтобы не отставать от компании, танцевал, тщательно отбивая такт, и постоянно прикидывал в уме, хватит ли денег на следующий раунд. Его главной заботой было поддержание экономической справедливости вечера, и он уже трижды громко, поверх музыки, напоминал: «Братва, за именинника платим вскладчину, я потом подсчитаю!»

Во-вторых, красовался Сева, он же – Оратор. Сухой, жилистый, с горящими глазами проповедника. Алкоголь не столько веселил его, сколько развязывал язык. Он то поднимал тосты такие пространные и витиеватые, будто защищал докторскую диссертацию о пользе дружбы и водки, то вступал в философские диспуты с незнакомцами у барной стойки, тыкая им пальцем в грудь и крича: «Ты не понимаешь сути бытия! Смотри на Гошу! Вот он – живет!» При этом сам Гоша в это время пытался поймать ртом оливку, подброшенную с другого конца стола.

И, наконец, третья скрипка этого оркестра – Леша, по прозвищу Движок. Если Виталик считал, а Сева говорил, то Леша исключительно двигался. Невысокий, юркий, с вечной улыбкой до ушей. Он был душой и мотором: первым тащил всех на танцпол, первым запевал похабную песню, первым предлагал «сделать что-нибудь эдакое». Его энергия была неиссякаема, как у заводной мыши, и направлялась она исключительно на производство хаоса в рамках дружеского пиршества.

Эти трое, вместе с парой других, менее ярких, но не менее шумных личностей, и составляли свиту именинника. Они кричали поздравления, одобрительно ревели, наблюдая, как Гоша пытается станцевать лезгинку под транс, и подначивали его на новые подвиги, крича: «Давай, Гош, жги! Ты король! Сегодня твой день!»

Вечер, надо сказать, удался на славу. Им удалось, словно опытным лоцманам, провести свой пьяный корабль мимо всех подводных рифов: мимо охранника, которому Гоша по-дружески потрепал по щеке; мимо компании девиц, к которым Сева обратился с непозволительно пространной речью; мимо разбитой нечаянно бокалом вазы – ее чудом удалось поставить на место так, что она, хоть и покачивалась, напоминая пьяную балерину, но не падала. Это было похоже на лавирование по краю обрыва, и они успешно его миновали.

Когда клуб стал пустеть, и музыканты начали укладывать инструменты с видом людей, только что вытащивших на берег невод, полный шумной, но уставшей рыбы, друзья Гоши – и нужно отдать им должное, не относились они к породе тех пиявок, что кормятся за счет именинника, – друзья эти собрались с духом. Виталик, потирая руки, оплатил счет, предварительно все десять раз пересчитав сдачу. Сева произнес заключительную, проникновенную речь о ценности момента и крепости мужской дружбы, от которой у бармена задергался глаз. А Леша-Движок, лихо выхватив из-за спины черный деловой конверт, торжественно вручил его имениннику.

– Прими, брат, от всех нас! – прокричал Леша, и вся компания, заглушая зевоту уставшего диджея, дружно заголосила «Ура!», принявшись похлопывать Гошу по спине такими обнимашечками, от которых у того едва дух не вышибло.

Гоша был настолько пьян и настолько счастлив, что сама грань между этими двумя состояниями стерлась, как мел на школьной доске после звонка с урока. Он, сияя, как медный самовар, сунул конверт во внутренний карман куртки, которую и не помнил, как успел надеть. Содержимое его не заинтересовало ни капли – важен был сам жест, эта братская мудрость, заключенная в прямоугольнике из плотной бумаги.

Толпа друзей, кряхтя и пошатываясь, вывалилась из клуба на холодный воздух разом, как рвотная масса – извините за столь живописное, но точное сравнение. На улице именинника уже ждало такси, заказанное все тем же предусмотрительным Виталиком. Это такси и доставило тело Гоши до дома. Почему тело? А потому что сознание его в тот момент отсутствовало, отбыв в отпуск по некоторым причинам, связанным с абсолютной радостью от безумства плоти и усталостью духа.

Все остальное происходило, как говорится, на автомате. Он вышел из такси, шатаясь, как матрос после девятибалльного шторма, и побрел к подъезду своего общежития. Таксист, человек нерелигиозный, все же перекрестился, глядя ему вслед – не от избытка чувств, а потому что окна пришлось открывать настежь: перегар от спящего пассажира был исключительно едкий, способный, как казалось, протравить стекло.

Гоша нашел ключ, отпер дверь в свою маленькую комнатушку – его крепость, его владение, которым он гордился не меньше, чем римский патриций своими виллами. Не поворачиваясь, он махнул рукой, дверь со скрипом захлопнулась на щеколду, и с размаху он рухнул на свою кровать, стоявшую как раз у порога, ибо квадратных метров в этом королевстве хватало лишь на самое необходимое: стол, стул и ту самую кровать.

Так, в зимней куртке, в уличных ботинках и с таинственным черным конвертом на груди, и уснул наш счастливый именинник, Гоша. Сон его был крепок и безмятежен, как у младенца, и ничто, казалось, не предвещало, что подарок друзей – это не просто поздравление, а скорее билет на совсем иной, не праздничный поезд. Но об этом он узнает позже. Куда позже.

Глава вторая

Раздался телефонный звонок. Вернее, он не столько раздался, сколько попытался пробиться сквозь мирок, в котором пребывало тело Гоши. Он был скорее похож на глухой удар в медный таз, завернутый в несколько перин и придавленный сверху этим самым грузным телом, лежавшим на кровати в том же самом состоянии, в каком оно упало с небес праздника на землю обыденности. Сходство с неваляшкой у Гоши было, но не от упругой округлости форм, а оттого, что при попытке отодвинуться от источника звука он лишь бессильно качнулся, а выражение его лица, даже во сне, сохраняло ту самую абсолютную, пустую и блаженную радость, которую можно видеть на литографиях с ангелочками, если те ангелочки перепили нектара.

Звук не умолкал. И не столько сам звук, сколько вибрация телефона, эта настырная, механическая пляска куска пластика и стекла на тумбочке, стала медленно, но верно вгрызаться в броню сна и похмелья. Она была неумолима, как зубная боль, и так же раздражала просыпающееся сознание, которое пребывало в теле, убитом алкоголем так основательно, словно над ним поработал не дилетант-собутыльник, а опытный цеховик.

Всегда прикольно, с некоторой смесью иронического сожаления и философского любопытства, наблюдать за таким метаморфозом. Буквально несколько часов назад этот человек был в зените своего бытия: счастлив, громогласен, полон иллюзий собственного бессмертия и всеобщей любви. А сейчас… сейчас он больше походил на тюк с мочалой, забытый на причале после бурной ночной разгрузки.

Пришло время подробнее описать нашего героя, пока он пытается заставить руку совершить путешествие от одеяла к тумбочке, путешествие, по сложности равное восхождению на Эверест.

Звали его Гоша, и было ему девятнадцать лет от роду, что по современным меркам является возрастом, когда человек уже перестает быть отроком, но еще не начал быть мужчиной, застряв где-то посередине в неопределенном состоянии, которое можно назвать «взрослеющий инфант». Учился он, если это слово тут применимо, в колледже, на третьем курсе. Занимался спортом. Точнее будет сказать – он ходил в спортзал. Ибо между «заниматься спортом» и «периодически посещать место, где пахнет потом, железом и тщеславием» лежит пропасть, сравнимая с той, что между сочинением симфонии и стуком палкой по забору.

Судя по его физической форме, которая особо ничем не отличалась от формы человека, проводящего свободное время исключительно за изучением интернет-мемов на диване, занятия в зале носили характер не системного подвига, а скорее редких визитов вежливости. Он ходил туда, видимо, для того, чтобы сказать самому себе: «Я хожу в качалку», – и этого было достаточно для чувства выполненного долга. Мускулы его были в сонном, неопределенном состоянии, как студент на первой паре, не готовый ни к каким внезапным интеллектуальным нагрузкам.

Учеба давалась ему трудно. И тут не приходится удивляться: ведь в спортзал, как мы выяснили, он ходил чаще, чем открывал учебники. Получался забавный парадокс: физически он не развился, а умственно – подзапустил. Такое вот двойное отставание, на два фронта сразу.

Внешне Гоша был парнем вполне обыкновенным, как сотни тысяч его сверстников: рост средний, ни высокий, чтоб выделяться, ни маленький, чтоб комплексовать. Волосы цвета «как получится», утром торчащие во все стороны с художественным беспорядком. Лицо приятное, пока не озаренное мыслью – в моменты раздумий оно приобретало выражение легкого недоумения, будто он пытался прочитать инструкцию на неизвестном языке. Глаза, обычно живые и бойкие в моменты веселья, сейчас, под утро, напоминали две пуговицы, пришитые наспех и не совсем туда, куда нужно.

Короче говоря, Гоша был ярким, хоть и неосознанным, представителем той породы молодых людей, что появились на свет в начале двухтысячных. Это поколение, можно сказать, родилось с пультом от телевизора в одной руке и мышкой от компьютера – в другой, еще не успев как следует раскрыть глаза. Мир для них всегда был цифровым, быстрым и немного виртуальным. Они научились листать ленту раньше, чем толком читать, искать информацию – раньше, чем задавать глубокие вопросы. Их психология – это странный сплав уверенности в своем праве на немедленное удовольствие и смутной, фоновой тревоги, что где-то там, за пределами экрана, происходит что-то важное, чего они могут не успеть.

Ответственность для Гоши была понятием из сериалов про врачей или бизнесменов – что-то драматичное, далекое, что случается с другими людьми в критических ситуациях. В обычной жизни ее с успехом заменяло слово «потом».

Дисциплина ассоциировалась у него исключительно с армейской дедовщиной, от которой он свято надеялся откосить, и жестким графиком игровых ивентов в любимой онлайн-игре.

Что же до разумной цели в жизни… тут и сказать нечего. Целью было – чтобы было неплохо, негрустно и нескучно. А уж как этого достигать – вопросы мелкие, технические. Жизнь, по его смутным представлениям, должна была сама, рано или поздно, подсказать сюжет, как это происходит в хорошем фильме. А пока можно было просто проживать день за днем, как проживают уровни в видеоигре, ожидая, что где-то впереди автоматически откроется следующий, более интересный этап.

Телефон, тем временем, угомонился, поняв тщетность своих усилий. Но тишина, воцарившаяся в комнате, была уже не прежней. Она была тревожной, налитой свинцом похмелья и смутным предчувствием, что вчерашний праздник – это не просто весело проведенное время, а некая точка невозврата, после которой «потом» может наступить гораздо раньше, чем хотелось бы.

Гоша, кряхтя, наконец перевернулся на спину и уставился в потолок. Его взгляд упал на куртку, скомканную на стуле. И в памяти, туманной и обрывистой, как старый кинопленка, возник образ черного конверта, торжественно врученного ему друзьями. Что там внутри? Счет за вчерашний ужин? Шутливая открытка? Или что-то еще?

Мысль была тяжела и неприятна, как и все мысли в такое утро. Гоша закрыл глаза, надеясь, что если он снова уснет, то все – и звонок, и конверт, и это томительное чувство – рассосется само собой. Но сон, как назойливый друг, уже ушел, оставив его наедине с наступающим днем и последствиями вчерашней ночи.

Гошу словно током ударило, когда телефон, помолчав ровно столько, чтобы дать ложную надежду, снова залился трелью и заходил нервной дрожью по тумбочке. Он вздрогнул, как спящий пес, на которого упала капля с крыши. После этого началось медленное, мучительное движение. Подобно раненому тюленю, потерпевшему крушение на суше, Гоша стал лениво и стенающе переворачиваться на простыне, ползя к краю кровати и протягивая руку к тумбочке. Жест его был красноречив: он словно молил о помощи, пытаясь ухватиться за невидимую веревку, чтобы его вытащили из глубокой, липкой и дурно пахнущей ямы, именуемой похмельем.

Наконец, после нескольких промахов, рука нащупала холодный пластик. Он ухватился за телефон с отчаянной решимостью утопающего, схватившегося за соломинку, и поднес его к лицу так близко, что экран почти уперся в нос. Через щели опухших век – веки эти были похожи на те, что бывают у человека, только что проделавшего долгий путь на собачьей упряжке против ветра, – он попытался разглядеть, кто же осмелился нарушить его страдания.

На экране весело подпрыгивало имя: «Леха-Движок». Гоша, скрипя мозгом, как несмазанной дверью, нажал на зеленую кнопку и поднес аппарат к уху, из которого, казалось, еще не до конца выветрился вчерашний грохот басов.

– Йоу! Гоша-а-а! – раздался в трубке голос, звонкий, бодрый и невыносимо жизнерадостный, словно у человека, который только что выпил литр энергетика и совершил пробежку вокруг квартала. – Приём! Ты живой там вообще? Или мы вчера тебя, именинника, окончательно дободили?

Гоша попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь невнятное, хриплое мычание, похожее на звук, который издает медведь, разбуженный посреди зимней спячки.

– Чего мычишь? Не слышно! – безжалостно продолжал Леха. – Дела как? В порядке? Ну, я имею в виду, ты в порядке? Встал уже? Собираешься?

Гоша, чувствуя, как каждая фраза друга вонзается в его мозг, как гвоздь, с трудом прошептал:

– Лех… что… какой сборы?

– Как какой?! – взвизгнул Леха с такой искренней обидой, будто Гоша только что оскорбил его мать. – На квест, братан! Ты че, в стельку вчера упал, что ли? Сертификат! Чёрный конверт, который мы тебе с пацанами вручили! Там же всё написано!

В голове Гоши, подобно призракам, зашевелились обрывки вчерашнего: похлопывания по спине, чёрный прямоугольник в руках Лехи… Конверт. Он медленно перевел взгляд на скомканную куртку. Так, значит, не мираж.

– Кве… квест? – выдавил он, чувствуя, как само это слово отзывается тупой болью в висках.

– Ну да, «Спичка» называется! Крутой такой, новый, все говорят – жесть просто! Мы тебе его и подарили-то! – Леха говорил быстро и громко, словно диктор на скачках. – Он, кстати, через пару часов начинается. В час дня. Так что вставай, собирайся, приводи себя в божеский вид, а то просрёшь наш подарок! Мы же деньги скидывались! Виталька чуть инфаркт не схватил, когда расчёт делал!

Гоша молчал. В его черепной коробке развернулось настоящее парламентское собрание, где три фракции яростно спорили, пытаясь доказать свою истину.

Фракция Тела выдвигала простые и понятные аргументы: «Всё болит. Хочется лежать. Воду пить. И больше ничего. Всё остальное – сатанинские козни. Квест – это бег, крики и напряжение. Это смерть. Скажи им «нет».

Фракция Разума, слабая, но принципиальная, пыталась вставить своё слово: «Послушай, нужно здраво оценить ситуацию. Ты в состоянии, близком к небоеспособному. Ты не помнишь, где этот конверт. Да и что это за квест? «Спичка»… Звучит подозрительно. Может, это розыгрыш? Нужно больше данных. И горячий бульон».

Но громче всех орала Фракция Совести (она же – Чувство Вины перед Друзьями): «Они же скидывались! Виталька инфаркт чуть не схватил! Они тебе подарок сделали, а ты хочешь проваляться? Они не просто так, они от чистого сердца! Леха звонит, беспокоится! Ты что, свинья неблагодарная? Встать! Идти! Не ударить в грязь лицом! Они ждали тебя!»

Спор был жарким. Тело угрожающе ныло, Разум пытался быть голосом здравомыслия, но Совесть била в набат, крича о долге, дружбе и потраченных деньгах. Пахло в комнате перегаром так, что, кажется, даже паук в углу спал, свернувшись калачиком. И в этот миг Гоше снова припомнился тот таксист, перекрестившийся у подъезда. Казалось, он даже слышал эхо его беззвучной молитвы: «Господи, пронеси и сохрани этого бедолагу».

«Видимо, не до конца пронесло», – подумал Гоша и, собрав волю в кулак, который в его состоянии напоминал скорее влажную тряпку, поднялся с кровати. Первым делом он, шатаясь, подошёл к окну и распахнул форточку. Струя холодного утреннего воздуха ворвалась в комнату, как суровый, но справедливый судья, разгоняя миазмы вчерашнего греха.

Затем он, подобно древнему воину, отправляющемуся на верную гибель, шагнул в сторону душевой кабины. Движения его были торжественны и печальны. Казалось, Совесть, подхлёстываемая призраками потраченных дружеских денег, одержала временную, но безоговорочную победу.

Под ледяными струями воды (горячую он вынести бы не смог) Гоша начал своё воскрешение. Это было зрелище одновременно жалкое и полное какого-то грубого героизма. Он стоял, склонив голову, в то время как вода смывала с него не только пот и пыль праздника, но и остатки сна, и часть страданий. Он чистил зубы с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира. Он смотрел в запотевшее зеркало на своё бледное, осунувшееся отражение и пытался уговорить его выглядеть хотя бы просто «очень уставшим», а не «тяжело больным».

Тело его, конечно, хотело совершенно иного. Оно мечтало о тёмной комнате, тишине и литре рассола. Каждый мускул возмущался, каждый сустав скрипел от протеста. Но он уже взял курс. Он нашёл на полу чёрный конверт, вытащил оттуда стильный, но зловеще минималистичный сертификат с одним словом «СПИЧКА» и адресом. И, глядя на эту бумажку, он понимал, что пути назад нет.

«Что ж, – подумал Гоша, натягивая чистые, но мятые джинсы. – Раз уж друзья так постарались… Надо идти. А то, правда, обидно будет. И Витальке жалко. Инфаркт, говорил Леха…»

Так, ведомый чувством долга, смутным любопытством и страхом перед возможными упрёками, наш герой, ещё не до конца пришедший в себя, но уже двигающийся вперёд, начал готовиться к тому, что, как он наивно полагал, станет просто ещё одним, хотя и необычным, развлечением. Он и не подозревал, что «Спичка» – это не просто метафора, а точное указание на то, чем ему вскоре предстоит стать: одиноким, хрупким огоньком, зажжённым на ветру в кромешной тьме, где одно неверное движение – и останешься лишь тлеющим огарком, пахнущим гарью и несбывшимися надеждами.

Глава третья

Гоша ехал в такси, расположившись на заднем сиденье с таким видом, будто это была не машина, а камера пыток на колёсах. Голова его кружилась с завидным постоянством, описывая то плавные, то резкие круги, словно стрелка неисправного компаса вблизи полюса. В живота поднималась и отступала тошнотная волна – прямое и суровое напоминание о вчерашних алкогольных подвигах. Перегар, надо отдать ему должное, уже потерял свою первозданную, убийственную ядовитость и приобрёл характер более унылый и бытовой, напоминая не столько химическую атаку, сколько атмосферу в квартире хронического холостяка, который временно пустил к себе пожить неопрятного, но в целом безобидного родственника. Запах этот, как говорят в народе, «предавал» – был верным, хоть и нежеланным спутником на этом отрезке пути.

Дорога казалась бесконечной. Возможно, в городе и вправду были пробки, а возможно, само течение времени в Гошином восприятии изменилось, замедлившись до скорости ползущей улитки. Каждая минута в салоне растягивалась, как жвачка, и была наполнена тихим страданием, ритмичным стуком колёс о стыки плит и укоризненным молчанием водителя, который уже на втором километре опустил все стёкла, невзирая на январский морозец.

Наконец, автомобиль, к великому облегчению пассажира, а, возможно, и шофёра, съехал к обочине и замер.

– Приехали, – произнёс водитель коротко и без эмоций, будто выносил приговор.

Гоша что-то невнятно пробормотал в знак благодарности, сунул в протянутую руку купюру, не глядя на сдачу, и буквально вывалился из машины. Ему было не до церемоний. Он сделал несколько неровных шагов, зашатался, как матрос после долгого шторма, и, добежав до первого же угла, образованного серой стеной какого-то сарая, склонился над сугробом. Благородное тело его, не выдержав всех перипетий утра, решило вернуть хозяину то, что он так неразумно в него вложил накануне.

Видимо, и этот таксист, глядя в зеркало заднего вида, осенил себя крестным знамением. Но Гоша этого уже не видел. Его взгляд, затуманенный непрошенными слезами, был прикован к рвотной массе, мирно парящей на девственно-белом снегу. Это было удивительное и одновременно отталкивающее зрелище. Все те салаты, закуски и прочие яства, что на вчерашнем пиру служили лишь источником сиюминутных вкусовых наслаждений, предстали теперь в своём истинном, низменном виде. В этой пёстрой, дымящейся на холоде жиже можно было разглядеть практически все ингредиенты, словно кто-то проводил наглядный урок по анатомии праздничного ужина. Оливка, словно зрачок выпученного глаза, смотрела на него с немым укором из розовой майонезной трясины.

Тяжело дыша и с отвращением сплёвывая вязкую слюну, Гоша совершил древний, как мир, ритуал очищения – умылся пригоршней снега. Холод обжог кожу, но прояснил в голове. Стало, черт возьми, определённо лучше, чем было пять минут назад. Взглянув на телефон, он с ужасом обнаружил, что до начала заветного квеста оставалось всего пятнадцать минут.

И тут в Гоше проснулся дух настоящего пацана, держащего слово. Вернее, не проснулся, а поднялся, как затравленный зверь, из последних сил. Долг, дружба, потраченные деньги – всё это сплелось в один жгучий кнут, подстегнувший его. Сгорбившись, он поплёлся дальше, на поиски того места, где его, как он наивно полагал, должны были встретить, всё объяснить и провести через весёлые, искусственные страхи.

Район, куда его забросила судьба и таксист, был ему совершенно не знаком. Он брел по лабиринту узких, кривых улочек, застроенных невысокими, облезлыми домами, которые смотрели на мир подслеповатыми, замерзшими окнами. Он сверялся с адресом на злополучном сертификате, но ничего не мог понять. Номера домов прыгали, не подчиняясь логике, то исчезая вовсе, то появляясь на глухих заборах. И что было самое странное и тревожное – на улицах не было ни души. Ни старушки с сумкой на колёсиках, ни мальчишек, играющих в снежки, ни даже бродячей собаки. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь скрипом его собственных шагов по насту и далёким гулом города, доносящимся словно из другого измерения. Создавалось полное впечатление, будто весь местный люд разом вымер или спрятался, предчувствуя недоброе.