Жемчужина у моря. Часть вторая. Из Одессы с любовью
Обращение к читателям
У вас в руках – черновое издание заключительной части приключенческой дилогии с рабочим названием «Жемчужина у моря».
В современной культуре давно прижилась форма изложения длинных историй в виде трилогий. Даже «Звездные Войны», хоть и состоят из девяти частей, традиционно делятся на трилогии: оригинальную трилогию, трилогию приквелов и трилогию сиквелов.
Трилогия – это удобно. Такая форма повествования полностью соответствует наиболее удобной (как автору, так и читателю) трехактной сюжетной композиции. В первой части нас знакомят с миром произведения, его героями, злодеями и их стремлениями. Во второй – «раздувают угли», углубляя конфликты и подводя сюжет к кульминации. В третьей – одним залпом разряжают все «чеховские ружья» и завершают арки каждого персонажа. На читателя, как правило, обрушивается грандиозный финал, ставящий точку в истории.
Предыдущая часть «Жемчужины у моря» – типичный первый акт. Из нее читатель узнает главных героев и начинает в общих чертах понимать характер их взаимоотношений. Также в ней дается ключевой предмет франшизы и стимул к активному взаимодействию героев – таинственный медальон, утерянная реликвия рода Романовых. Под занавес объявляется главный злодей, который, как повелось, «совсем не тот, кем кажется». Что же будет дальше?
Дальше планировалось сделать еще две части. Заканчивая писать первую, я был абсолютно уверен в этом. А потом… потом я понял, что, написав еще две книги в этой вселенной, я нарушу все законы ее функционирования.
Дело в том, что «Жемчужина у моря» изначально задумывалась, как развернутый анекдот – со стереотипными персонажами, хаотичными сюжетными поворотами и резким, порой вклинивающимся не туда, куда надо, юмором. И если бы франшиза растянулась на три книги по триста страниц, она бы растеряла весь свой шарм. Исчезла бы чарующая атмосфера хаоса и анархии, делающая эту историю (лично для меня) особенной и неповторимой.
Поэтому, «Жемчужина у моря» – именно дилогия. Завершив работу над второй частью, я понял, что в этой вселенной мне больше нечего сказать. Не потому, что кончились идеи – потому, что история, против моей воли, завершила саму себя.
Сейчас мне остается лишь:
1)
В очередной раз слезно попросить не корить автора за ошибки, не замеченные мной при редактировании материала.
2)
Вежливо напомнить, что все события и имена являются вымышленными, а все совпадения с реальной жизнью – случайны.
3)
Решительно осудить нарушение героями произведения действующего и действовавшего на момент описанных в книге событий законодательства.
4)
Клятвенно заверить, что автор не призывает к разжиганию межнациональной розни.
5)
Искренне пожелать приятного прочтения.
6)
Настоятельно потребовать критиковать материал и всеми возможными способами предоставлять мне обратную связь.
С уважением,
Алексей Паладьев
Пролог. История первая
11 сентября 1989 года
Все тридцать жителей села Алтестово, что располагалось в двадцати километрах от Одессы, вот уже несколько дней с опаской и недоверием поглядывали на заброшенную хижину кузнеца Демьяна, которая вот уже много лет пустовала по причине трагической смерти ее хозяина от сердечного приступа. Тем не менее, восьмого сентября в это богом забытое селение невесть откуда на проржавевших «Жигулях» приехали двое неизвестных в рыбацких костюмах. Представившись тут же высыпавшим на дорогу жителям Алтестово племянниками покойного Демьяна, приехавшими половить окуня на озере неподалеку, они вытащили из багажника две удочки, всевозможные снасти и запас еды, после чего скрылись за дверью хижины, более не сказав ни слова. С тех пор неизвестные лишь изредка выходили на веранду, где о чем-то подолгу беседовали. Правда, ни одного слова из их разговоров разобрать было невозможно.
Опасения селян объяснялись тем, что старики, жившие в Алтестово еще со «времен Очаковских и покоренья Крыма», божились, что никаких племянников у Демьяна быть не могло, ведь сестер и братьев у покойного и в помине не было. Раззадоренные сельские мужики первое время грозились поднять на вилы самозванцев, однако быстро успокоились. В селе Алтестово уже давно закрепилось правило: «Меньше знаешь – крепче спишь». Неизвестные никому не мешали, ничего противоправного не делали, а потому на произвольно собравшемся совете было решено – никого не трогать, но внимательно наблюдать. Вот и оставалось селянам разве что недоверчиво поглядывать на хижину и недовольно цокать языком. Там же, тем временем, двумя вроде и неизвестными, но наверняка знакомыми внимательному читателю людьми решалась судьба России.
***
Сев за покосившийся дубовый стол на трех ножках, майор КГБ Дмитрий Нечаев шумно выдохнул. Выдох его заставил взметнуться вверх осевшие вокруг клубы пыли, из-за чего мужчина тут же оглушительно чихнул.
– Да сколько можно-то?! Я по бумагам без пяти минут полковник, а в самом деле так и вовсе главный оперативник тайного отделения! – недовольно завопил Нечаев. – Да нам поручения напрямую от президента и прочих вышестоящих падают!
– Чего ты опять разорался? – дверь хижины открылась и на пороге появился капитан Кривцов. Скинув соломенную шляпу с головы на лежавший посреди единственной комнаты изъеденный молью матрас, он тоже подошел ко столу.
– А что – совсем нет поводов? – усмехнулся майор. – Почему мы с тобой на каждой вылазке живем, как партизаны? Ей-богу, ни пожрать, ни поспать, ни посрать! Да о чем я? Даже чаю попить по-человечески не выходит!
– Как это – не выходит? Вон самовар стоит – давай раскочегарим, уже в сотый раз тебе предлагаю. Час с небольшим, и будет тебе чай. Я и баранки захватил…
– Баранки! – воскликнул Нечаев. – Тайное отделение, а у нас, блядь, баранки и… вот это! – пошарив под столом, майор выудил оттуда небольшой вещмешок и потряс им перед лицом Кривцова. – У главных разведчиков страны – армейский сухой паек! Ты туда вообще заглядывал?
– Я уж оттуда съел половину…
– Ну, земля тебе пухом, Витя! У меня как-то тушенка оттуда после вылазки осталась, и я ее домой притащил. Так мой Шарик ее не то, что есть не стал – заскулил и на весь вечер в угол забился. Вить, он дворовый пес! Я его пока не подобрал, он объедки с помойки за обе щеки уплетал, а от этой тушенки нос воротит!
– Я вот не пойму – ты чего хотел, когда в разведчики подался? – спросил Кривцов. – Наша служба и опасна, и трудна…
– Витя, у нас с тобой задание в Одессе! Почему нам не могли номер в гостинице снять?
– А как же конспирация? У нас сверхсекретная миссия! Вдруг раскроют?
– Кто, Витя? Кто нас раскроет? Мы высшая инстанция, некому нас раскрывать!
– Да ладно тебе, не жалуйся. Через полчаса выезжаем в аэропорт, вяжем Вадика, забираем разведданные о медальоне и возвращаемся в Москву. Там тебе и красота, и комфорт… и чайник.
– И выпивка! – улыбнулся мечтательно майор. – Впрочем, я и с собой кой-чего прихватил…
С этими словами Нечаев выудил из внутреннего кармана своей рыбацкой куртки небольшую стальную фляжку и, припав к ней губами, сделал большой глоток.
– Дима, твою налево, мы на задании! – возмутился Кривцов.
– Настоящий разведчик во хмелю еще лучше работает! – пробормотал майор, с довольным видом смакуя налитый во фляжку коньяк. – Да и нас с тобой полгода пить и не пьянеть учили. Надо ж хоть когда-то реализовать полученные навыки? И вообще, не учи старшего по званию!
– Тоже мне, старший по званию… Кстати, забыл спросить: что с Иоффе и Ваксманами делаем?
– А Бог знает, – пожал плечами Нечаев. – На них разнарядки не было. На месте сориентируемся. Скажут отпустить – отпустим. Скажут убрать, как лишних свидетелей – застрелим. Местная безрукая милиция нам за такое только «спасибо» скажет.
Вдруг на столе зашипел небольшой прибор, внешне похожий на радиоприемник. Нечаев с Кривцовым недоуменно переглянулись.
– Это еще что? – недоуменно спросил капитан. – Он же на волну служб обороны настроен!
– Сейчас выясним…
Майор воткнул в прибор лежавшие неподалеку наушники и, надев их, навис над столом, периодически подкручивая переключатель и стараясь не соскочить с «плавающей» радиоволны. Чем дольше он слушал, тем больше округлялись его глаза и шире раскрывался рот. Наконец сняв наушники, он повернулся к Кривцову и сдавленно проговорил:
– Они под радары ПВО попали. На связь не выходили. Штаб дал приказ бить по самолету.
Кривцов, пошатнувшись, сел на матрас на полу и обхватил голову руками.
– Где они летят? – еле живым голосом спросил он.
– По нашим расчетам уже приближаются к Одессе. Если приказ приведут в действие, то недалеко отсюда рухнут.
«А ты жаловался, что надо было в городе селиться…», – горько усмехнулся Кривцов.
– Потом договорим. Собирай все самое важное – выезжаем немедленно. Надо найти место крушения раньше местной милиции и пограничников.
– Может все-таки не собьют? – с надеждой спросил капитан. – Руста же тогда не тронули…
– Витя, там приказ дали, причем, как я понял, сильно сверху и вполне конкретный. Собьют как пить дать. Главное, чтобы документы не сгорели. А еще главнее, чтоб их раньше нас не нашли. Поэтому оставь болтовню на потом и собирай вещи.
Через десять минут «племянники» кузнеца Демьяна на проржавевших «Жигулях» столь же неожиданно, как и приехали, умчались по проселочной дороге в неизвестном направлении и больше никогда не появлялись в селе Алтестово, к великой радости местных жителей.
***
К счастью, грохот рухнувшего самолета и дым пожарища было видно издалека. К еще большему счастью, упал он в жалких десяти километрах от штаб-квартиры разведчиков, да еще и в поле. Десять минут езды на совершенно непредназначенной для разваливавшихся на ходу «Жигулей» скорости, еще пятнадцать минут петляний по лесу в попытках пробраться к месту крушения, и вот сотрудники тайного отделения КГБ уже стояли напротив догоравшего спортивного самолета.
– Трупов нет! – крикнул возившийся в дотлевавших обломках Кривцов. – Ни одного!
– Твою мать, – выругался Нечаев, стоявший поодаль с флягой в руках, – улизнули, что ли?
– Только если с парашютом прыгнули, – неуверенно предположил капитан. – Но по нашим данным, на борту их было…
– Четверо, а парашюта три. – кивнул Нечаев. – Если этот инструктор нам не наврал. Хотя, мы его так мутузили…
– Но трупов-то нет! Кто-то должен был остаться!
– Да даже если и так, вряд ли хоть кто-нибудь выжил, – лениво отмахнулся от напарника майор. – Ты посмотри, как тут все разнесло! Лучше документы ищи, да побыстрее!
– Нет их нигде! – раздался из-под обломков приглушенный крик Кривцова. – Салон и кабину два раза уже осмотрел.
– Лучше ищи!
– Помочь не хочешь? – съязвил капитан.
– Мне по званию не положено. Так что ищи давай! Переверни весь самолет вверх дном!
– Да за нас уже хорошо перевернули! – капитан выполз из-под обломков. – Нет, везде пусто. Бесполезно даже пытаться.
– Сгорели, наверное, – пробормотал Нечаев, после чего в сердцах пнул кусок винта, валявшийся неподалеку. – Или спрыгнувшие с парашютом утащили бумаги с собой. В любом случае – миссия провалена, – майор горько усмехнулся. – И как они умудрились под радарами засветиться? Коридор же был открыт! Ладно, поехали отсюда… Скоро, наверное, пограничники подтянутся.
Майор отхлебнул из фляги и, дождавшись Кривцова, зашагал вместе с ним к лесу.
– И представить боюсь, как нас начальство будет за это чихвостить, – с досадой протянул Нечаев. – Почти год слежки, операцию до мелочей продумали! И надо ж было нашей доблестной армии все испор…
Тут позади разведчиков раздался странный звук. Кривцов и Нечаев тут же обернулись, по привычке схватившись за висевшие на поясе пистолеты. Звук повторился. Кто-то будто бил по металлическим обломкам самолета изнутри. Вдруг дочерна прогоревшая железная пластина зашевелилась и отодвинулась. Разведчики тут же, забыв о всякой безопасности, ринулись обратно к месту крушения.
В образовавшуюся расщелину протиснулась обгоревшая рука. Раздался оглушительный вопль, полный боли и отчаяния. Кривцов и Нечаев тут же принялись разгребать обломки. Когда, схватившись за последний, самый тяжелый и еще горячий кусок самолета, разведчики с трудом отбросили его в сторону, они изумленно ахнули.
В небольшом кратере, образовавшемся от падения, лежал, корчась от боли, мужчина в черном костюме – точнее, том, что от него осталось. В кулаке его была зажата почти полностью обгоревшая фотография. Не без труда вырвав ее из рук выжившего, Нечаев пригляделся и, нахмурившись, пробормотал:
– Иоффе… Я позвоню начальству и попрошу перекрыть дорогу. Ситуация экстренная, им придется на это пойти. А ты вызывай врачей.
– Да ты посмотри на него, – несмело возразил Кривцов. – Он, скорее всего, и до их приезда не дотянет. Риск слишком высок.
– Знаю. Но если нам удастся хотя бы ненадолго привести его в чувства и расспросить – это даст ход расследованию. А там… а там посмотрим.
Пролог. История вторая
3 августа 1991 года. Москва, штаб тайного отделения КГБ СССР
С нескрываемой тоской глядя на удивительной красоты закат, догоравший по ту сторону окна, капитан Кривцов расправил очередной документ и поместил его в стоявший на углу стола шредер. Новый помощник советских чекистов, заменивший привычные спички с канистрами бензина, деловито зачавкал и отправил очередную горстку бумажек к их «сородичам» в уже забитую до отказа урну. Устало вздохнув, Кривцов отхлебнул кофе из кружки и красными от недосыпа глазами уставился на возвышавшуюся перед ним гору дел, сводок и отчетов, которые ему еще предстояло трижды перечитать, усомниться в их важности и так же утилизировать.
«Не могу больше… не могу…», – проговорил капитан.
– Чего ты там бормочешь? – раздался зычный голос.
В кабинет вошел майор Нечаев. Выглядел он ничем не лучше Кривцова – синяки под глазами, готовые сами собой закрыться веки, опухшее лицо, помятый костюм и потерянный взгляд. Тем не менее, в отличие от своего коллеги, который и не думал скрывать свое бедственное физическое и духовное положение, майор до последнего старался казаться бодрым и жизнерадостным. Получалось у него это или нет – уже совсем другой вопрос.
– Дима, это невыносимо! – простонал Кривцов, пока Нечаев деловито усаживался за стол напротив, также забросанный всевозможными документами. – Мы уже два года перебираем эти бумажки, и конца-края им нет! Неужели там, – капитан многозначительно указал пальцем вверх, – так и не поняли, что от этого нет никакого толку? Вадик либо залег на дно, либо действует очень тихо. И в обоих случаях, единственное, что нам поможет – это…
– Вылазки на места и работа в поле, – кивнул майор. – Я все понимаю, Витя, я все понимаю. Но государство, если ты не заметил, трещит по швам, поэтому бюджет нам урезали. Управление больше не может спонсировать наши длительные командировки, работу с гражданским сектором и прочие издержки. Сейчас все силы либо направлены на то, чтобы разворовать бюджет, либо на то, чтобы защитить тех шишек, которые этот бюджет разворовывают.
– Да эти шишки в своих креслах держатся только потому, что Вадик до сих пор не осуществил задуманное! – возмущенно воскликнул, вскочив из-за стола, Кривцов. – Почему бы им в таком случае не бросить все силы и средства на его поимку?
– Вить, ты как первый день в управлении, – усмехнулся Нечаев. – Сам же понимаешь, что об истинной значимости этого дела знает только наше руководство. А тем, кто, так сказать, финансирует нашу контору, эта информация по объективным причинам недоступна, и поделиться мы ей по тем же причинам не можем.
– И что делать? Дальше сидеть и бумажки перебирать?
– А что нам остается? – Нечаев достал из кармана пачку «Парламента», щелкнул сувенирной зажигалкой в форме пистолета Макарова и закурил. – Мы с тобой хоть люди и статусные, во все секреты посвященные, но все еще обычные работяги. Сломать систему нам не суждено.
Кривцов, до этого в любом споре вступавший в полемику со своим непосредственным начальником, в этот раз лишь обреченно кивнул. Откинувшись на стуле, он повернулся к окну, за которым уже успело стемнеть, и мечтательно протянул:
– А каким хорошим дело вначале казалось! Зацепки одна за другой сыпались, даже самые сложные загадки с полпинка распутывались! Мчались мы к своей заслуженной награде и досрочной пенсии со скоростью света, а потом…
– А потом рухнул этот гребаный самолет, а вместе с ним и все наши надежды, – хмуро закончил Нечаев. – И спасет нас сейчас, Витя, только чудо.
«Только чудо…», – удрученно повторил за майором Кривцов, после чего оба замолчали.
Вывел разведчиков из этого транса звонок телефона, что стоял на столе Нечаева. Испуганно дернувшись, майор повернулся к Кривцову:
– Кто это? Рабочий день у всех отделов уж три часа как закончился.
Капитан недоуменно пожал плечами. Высказав что-то нечленораздельно-ругательное в адрес звонивших, майор с трудом приподнялся со стула, схватился за телефонную трубку и выразительно откашлялся:
– Нечаев у аппарата! Еще раз, откуда звоните?
Тут майор остолбенел и выронил трубку из рук.
– Чего там? – обеспокоенно спросил Кривцов.
– Там… чудо, – с трудом выговорил Нечаев, однако быстро взял себя в руки, повесил телефонную трубку и вновь обратился к коллеге. – Собирайся быстро, и ключи от служебной машины прихвати. Нам нужно попасть в «Склиф», и чем быстрее, тем лучше.
***
Институт имени Склифосовского
В глаза Моше Иоффе ударил яркий свет. Напуганный Япончик хотел было вскочить на ноги, но тут же понял, что не может пошевелить и пальцем – все его тело будто онемело.
– Где я? – растерянно подумал он. – Точно не в раю, туда мне путь заказан – только если «наверху» с бумажками ничего не напутали…
Все, что Моше помнил – взрыв самолета, стремительное падение, обжигающую боль, темноту… а потом лишь короткие вспышки. Какие-то голоса вокруг, рокот лопастей вертолета и вновь темнота.
Как только его глаза привыкли к освещению, Иоффе огляделся и понял, что находится в больничной палате – к его телу были прикреплены десятки приборов и датчиков, и прямо сейчас один из них утробно завывал.
– Получается, все-таки не помер, – не без труда заключил Япончик. – Но тогда что со мной? И почему, черт побери, я так хреново все вижу?
Продолжить свои размышления Иоффе не смог: в палату, сталкиваясь друг с другом, ворвались четверо в медицинских халатах.
– Очнулся! Мы уже отчаялись, хотели отключать, а он… это же невозможно! – шептались они друг с другом.
– А ну разошлись! Что вы столпились, как на базаре?
Растолкав врачей, в палату протиснулся крупного телосложения старик, из-под медицинской маски которого виднелась густая седая борода. Пробежавшись взглядом по всем приборам, стоявшим вокруг Моше, он одобрительно цокнул языком, после чего повернулся к тем четверым, что с интересом выглядывали из-за его спины.
– Посмотрели Воскресение Христово? Довольны? А теперь вон из палаты! Что у вас, работы нет? Я ведь найду, не переживайте! А ты, Фролов, – старик пальцем подозвал к себе одного из врачей – того, что держался наиболее достойно и сдержанно, – звони туда, откуда нам его привезли, и сообщи, что пациент пришел в сознание.
Фролов сухо кивнул, и четверо медиков, так же поспешно, как и появились, исчезли из палаты. Старик тем временем приспустил маску и сел на стул возле постели Моше.
– Товарищ Иоффе… хотя, стойте… господин Иоффе… признаться честно, я и сам толком не понимаю, как сейчас правильно говорить, чтобы никого не обидеть. Короче, Моше Ааронович, как вы себя чувствуете?
Моше хотел было что-то сказать, но язык совершенно его не слушался. С трудом промычав нечто невнятное, Япончик беспомощно уставился на врача. Старик, хлопнув себя по лбу, понимающе кивнул:
– Простите меня, редко довольствуюсь работой с такими случаями… Вы только что вышли из комы, и ваш мозг еще не до конца восстановился. Нужно некоторое время. То, что вы меня слышите, уже замечательно. Как ваше самочувствие? Моргните один раз, если ничего не болит. Дважды – если есть жалобы.
Жалобы, конечно же, у Моше были. Шутка ли – он совершенно не чувствовал своего тела. Тем не менее, боли он не испытывал, а потому, сосредоточившись, моргнул один раз.
Доктор одобрительно кивнул.
– Имя мое – Шиганов Филипп Филиппович. Я здесь вроде как главный. Признаться честно, – доктор коротко усмехнулся, – мы уже и не надеялись, что вы очнетесь. Понимаете ли, в подобных случаях пациенты обычно либо не выживают, либо впадают в… как бы вам помягче сказать… вегетативное состояние. То, что вы в сознании – настоящее чудо. Осталось выяснить, функционирует ли должным образом ваш организм и…
Дверь распахнулась и в палату ворвались двое в милицейской форме.
«Простите, но я занят пациентом в тяжелом состоянии, поэтому не могли бы вы…», – начал было выпроваживать нежданных гостей Шиганов, но один из них, постарше, тут же сунул темно-красную «корочку» в лицо главврачу и сказал:
– Это наш пациент. Мы из… Управления.
Глаза Филиппа Филипповича удивленно округлились, и он спешно забормотал:
– Простите, не думал, что вы так быстро. Да и не признал в этой форме…
– Можно вас на пару слов? – старший пальцем указал на дверь, а младший распахнул ее и жестом пригласил Шиганова в коридор.
– Не могли бы вы подождать, пока я…
– Не могли бы, – резко ответил старший. – Давайте не будем тянуть время. Его у нас нет.
***
Как только дверь палаты закрылась, майор Нечаев тут же спросил:
– В каком он состоянии?
«Понимаете ли, в данный момент нельзя дать точного диагноза…», – залепетал Шиганов.
– Кратко, доктор, – резко оборвал его капитан Кривцов. – Кратко и по делу.
– Как скажете, – развел руками Филипп Филиппович, после чего откашлялся и продолжил. – Жить будет. Состояние стабильное, пациент в сознании. Однако он испытывает определенные… трудности, обусловленные длительным нахождением в коме.
– Говорить может? – спросил Нечаев.
– Пока что нет. И не могу сказать, сможет ли. Способности двигаться и говорить либо вернутся к нему со временем, либо он навсегда останется в таком плачевном состоянии. Пока что может только моргать, и на данный момент это единственный доступный ему способ коммуникации.
– Вы можете как-то ускорить процесс, доктор? – вновь отозвался Кривцов. – Если нужно какое-то оборудование или препараты…
– Вы верно заметили, молодой человек, – грубо прервал капитана Шиганов. – При всем уважении, я – доктор, а не волшебник. Будущее Иоффе сейчас зависит лишь от него самого. Выкарабкается – ну и слава богу. Останется овощем – прискорбно, но ожидаемо. Тут медицина бессильна.
– При лучших прогнозах, сколько времени понадобится на восстановление? – спросил Нечаев.
– От нескольких месяцев до нескольких лет.
– Нам он нужен здоровым прямо сейчас.
– Да вы что?! – охнул, всплеснув руками, Филипп Филиппович.
Нечаев невозмутимо кивнул.
– Ну тогда, уважаемые разведчики, ступайте в церковь. Или к бабкам с шаманами – может, они справятся. А я, уж извините, умываю…
Тут из палаты послышался отборный трехэтажный мат. Осекшись, Шиганов некоторое время молчал, растерянно глядя на разведчиков, после чего пораженно произнес:
– Феноменально… феноменально!
Не медля ни секунды, Филипп Филиппович в компании разведчиков вбежал в палату и увидел ошарашенного Иоффе, одной рукой ощупывавшего левую часть своего лица, где на месте глаза зияла огромная дыра.
– Где, мать вашу, мой глаз?! Зохен вей, вы совсем охренели? Что с моим лицом?
«Все хорошо, Моше Ааронович, все хорошо…», – тут же принялся успокаивать его Шиганов. Поняв, что его слова не возымели на Иоффе никакого действия, он схватил под руки разведчиков и вновь вывел их из кабинета. Стараясь не обращать внимание на все больше распалявшегося Япончика, он сбивчиво зашептал Кривцову с Нечаевым, которые тут же склонились к нему, чтобы хоть как-то расслышать:
– Друзья мои, это феномен! Восстановить моторные и речевые функции спустя считанные минуты после двухлетней комы! Я должен немедленно продемонстрировать Иоффе научному сообществу. Такие случаи… нет, они не редкие – они единичные!
– Исключено, – отрезал майор. – Вы вообще должны забыть о Иоффе. Представьте, что его не было. Мы приедем через неделю и заберем все упоминания о том, что он здесь находился.
– Это же научное чудо! Вы не понимаете, – начал было Филипп Филиппович, но тут же сник под грозным взглядом Нечаева, после чего взмолился. – Позвольте мне хотя бы понаблюдать его.
Кривцов покачал головой и категорично сказал:
– Раз состоянию Иоффе ничего не угрожает, мы забираем его прямо сейчас. Вы сделали все, что могли, и Родина вам благодарна. Дальше – наша юрисдикция.
– Да что вы такое говорите? – возмутился Филипп Филиппович. – Я же вам объясняю, это уникальный случай! Быть может, улучшение состояния – временный эффект, и…
– Всего доброго, доктор, – Нечаев похлопал Шиганова по плечу, после чего вытащил из кармана рацию. – Машину, двух человек и носилки на третий этаж «Склифа». Чем быстрее, тем лучше.
Доктор хотел было вновь возразить, но понял, что это бесполезно.
– Хотя бы не говорите ему лишнего, – обреченно пробормотал Филипп Филиппович. – Ни про то, где он находится, ни про то, сколько времени прошло. В лучшем случае вы введете его в состояние шока. В худшем – сведете с ума.
– Мы сами разберемся, – невозмутимо ответил Кривцов. – И повторяю еще раз: забудьте все, что видели. Не забудете сами – мы с удовольствием вам поможем.
***
Следующие два-три часа прошли для Иоффе в полнейшем непонимании. Вскоре после того, как он, к собственному ужасу, обнаружил, что потерял левый глаз и оповестил об этом весь третий этаж института Склифосовского, в палату вбежали еще двое милиционеров и под чутким надзором Кривцова и Нечаева переложили Моше на носилки. И, хотя Япончик все еще ничего не понимал и с трудом владел собой, он до последнего старался оказать достойное сопротивление, сначала перечисляя, что он думает про матерей всех присутствующих, а затем тщетно пытаясь побить носильщиков единственной рабочей рукой.
Когда Кривцов и Нечаев поняли, что в столь возбужденном состоянии Моше наверняка привлечет к ним излишнее внимание, они подозвали к себе какого-то санитара, что-то ему шепнули, и через пару минут он вернулся со шприцем, наполненным неизвестной субстанцией. Бесцеремонно оттолкнув всеми силами пытавшегося помешать ему Филиппа Филипповича, Нечаев пропустил санитара к носилкам. Тот распорядился перевернуть Моше на живот, после чего вколол ему содержимое шприца. Через мгновение Иоффе вновь потерял сознание.
***
Очнулся Моше привязанным к деревянному стулу в сыром подвальном помещении, освещаемом одной лишь тускло помаргивавшей лампочкой, так и норовившей оторваться от тонкого провода на потолке. Кроме него в комнате располагался лишь небольшой деревянный стол с пепельницей посередине и еще два стула напротив. Напрягшись изо всех сил, Иоффе смог пошевелить головой и огляделся: окон здесь не было, а кроме описанной ранее фурнитуры помещение могло похвастаться лишь голыми каменными стенами. Выход из подвала находился слева от Моше: узкая лестница без перил кончалась громоздкой стальной дверью, за которой прямо сейчас велась оживленная дискуссия, причем на повышенных тонах. Япончик, хоть и с трудом, но смог расслышать обрывки фраз:
– Что… мне предлагаешь? С ним? Это неоправданные… Да он нас… при первой возможности!
– Дима, твою… Не понимаешь! Он … вариант! Пока… на крючке, … все, что захотим!
Тут дверь распахнулась от тяжелого удара ботинка. За ней оказались те двое, что приходили к Иоффе в больнице. Тот, что был постарше, первым зашел в подвал и, повернувшись к Младшему, раздраженно бросил:
– Будь по-твоему… Но помяни мое слово – уже скоро ты пожалеешь о своей бредовой затее!
Было видно, что Младшего обрадовали слова Старшего, хоть он и не подал виду. Двое в милицейской форме, спустившись по лестнице, прошли ко столу и сели напротив Иоффе. Старший тут же закурил, достав из пиджака две пачки «Парламента» и бросив их на стол. Младший тем временем повернулся к Япончику и заговорил, должно быть, самым что ни на есть галантным и вежливым образом:
– Моше Ааронович, доброго вам дня. Поздравляю, кстати, с выздоровлением. Отлично выглядите.
– Ага, – пробормотал Иоффе. – Пизда вместо глаза, а на лице будто слон прыгал. Просто прекрасно выгляжу. Не могли бы вы в Голливуд позвонить? Скажите, что нашелся тот, кто всем Марлонам Брандо просраться даст!
– Очень рад, что вы не теряете чувство юмора, – вполне искренне усмехнулся Младший. – Чтобы наша беседа проходила более продуктивно и честно, позвольте представиться. Меня можете называть капитан Кривцов, а рядом сидит майор Нечаев. И вообще, если есть какие-то пожелания, – не стесняйтесь. Мы – гуманная контора, и стараемся никого не обидеть.
– Гуманизмом так и прет, – саркастично протянул Япончик. – Мало того, что вытащили из больницы и привели в какие-то застенки, так еще и привязали. Нет, вы подумайте! Того, кто еще пару часов назад под себя гадил – наручниками к стулу!
– Оставлять вас в больнице было бы небезопасно, – мрачно произнес Нечаев. – Что же насчет наручников – так это вы себя вините, товарищ Иоффе. Слишком уж рано вы восстановили свои жизненные силы. Мы про ваше коварство наслышаны – вдруг захотите сбежать от своих спасителей?
«Дима…», – попытался было успокоить распалившегося майора Кривцов.
– Че «Дима»? Я уже сорок лет как Дима! Ты вообще представляешь, сколько на этого бандерлога было казенных средств потрачено? Вить, Ленина в мавзолее содержать дешевле! Мы его, получается, с места катастрофы вывезли, в лучшую больницу страны транспортировали, два года над ним кружились главные светила медицины, а он еще и недоволен?!
– Как это… вывезли? Куда? – осторожно спросил Иоффе.
– В Москве ты, Япончик! Был в Институте Склифосовского, а сейчас в отделении милиции номер сорок!
– А вы, – Моше обвел взглядом Кривцова с Нечаевым, – советские милиционеры?
– Не совсем, – поторопился ответить капитан, боясь, что его чересчур нервный коллега в очередной раз сорвется на Иоффе. – Мы – разведчики. Так сказать, серые кардиналы. Защищаем Родину без ее ведома.
– Так вы от Вадима? – понимающе кивнул Япончик. – Если нужны документы – я понятия не имею, что с ними произошло. Думаю, что сгорели в пожаре.
– Этот ублюдок предал нас и действует в собственных интересах! – вдруг рявкнул Нечаев. – Мы уже несколько лет гоняемся за ним! И документы не сгорели, Вадим умыкнул их у тебя из-под носа!
– Мы еще не знаем наверняка, – поспешно добавил Кривцов, – но эта версия рассматривается. Поверьте, найдя медальон, Вадим станет слишком опасен.
– Чем же? – хохотнул Моше. – Доведет до инфаркта всех скупщиков краденого, когда покажет им настолько дорогую побрякушку?
– Информация о медальоне – военная тайна, и тебя мы в нее посвящать не намерены, – ответил Нечаев. – Однако ни Вадима, ни медальон без твоей помощи – по крайней мере так думает капитан Кривцов, найти не получится. Поэтому мы предлагаем вам сотрудничество…
– С чекистами? Увольте! – картинно закатил единственный глаз Иоффе. – Да я с нашей милицией – и то работать отказался! А с подпольными крысами…
– Прямо-таки не работал? – невесть откуда в руках Нечаева оказалась толстая папка. – А что насчет Сары Остаповны Ваксман, вашей гражданской супруги? Или вы решили, что мы такие же узколобые, как одесская милиция? Как думаете, что будет, если это папка ляжет на другой стол – стол людей чином пониже, но исполнительных? Сколько светит вашей женушке?
– Товарищ майор, ну какое еще «сколько»? – коротко улыбнулся Кривцов. – Высшая мера наказания – расстрел. Еще и братца ее привлечем. На него, конечно, почти нет улик – но мы же найдем, если захотим, правда? А дочку – что уж поделать? В детдом!
– Когда вы любезничали, вы больше мне нравились, товарищ капитан, – мрачно ответил Иоффе.
– Кончились любезности, когда понял, что с вами по-другому никак, – невозмутимо ответил Кривцов. – К слову, вашего Борю, который затерялся после путешествия в Берлин, мы нашли. Вот копия одного документа, ознакомьтесь, – капитан вынул из кармана сложенный напополам лист, развернул его и разложил перед Моше. – В нем подтверждение того, что за Ваксманом-Младшим, ныне Гречко, установлена слежка, и скоро он отправится в Москву на допрос, где мы окончательно развяжем ему язык. Борис расскажет нам все необходимое для того, чтобы в виновности каждого из членов вашей веселой семейки не возникло сомнений даже у самого ярого скептика.
– Кого вы собрались допрашивать? Борю? – Япончик расхохотался. – Да он не знает ни хрена! А если и знает, то все равно ничего не скажет!
– Вот и проверим, товарищ Иоффе, – не поддался на провокацию Нечаев. – А вы, пока он едет, сидите и думайте над нашим предложением. Все, что мы просим – информация и ваши… специфические способности к ведению подпольной деятельности и знания о криминальном мире. Как бы я не противился предложению капитана Кривцова взять вас на работу, он прав – не запачкавшись, Вадима и медальон не достанешь. А мы пачкаться не можем – по чину не положено.
– Не будем отвлекать вас от раздумий, – Кривцов кивком показал, что разговор окончен, после чего встал из-за стола вслед за майором Нечаевым. – Приходите в себя, Миша. Все-таки два года прошло.
– Чего?! Сколько? Подождите… вы шутите? Нет, нет! Пожалуйста, скажите, что вы шутите! А ну стоять, сукины дети! Немедленно…
Иоффе уже никто не слышал. Дверь за разведчиками закрылась, оставив Моше в одиночестве.
***
– Не слишком жестко ты с ним? – обеспокоенно спросил Нечаев, когда дверь допросной закрылась. – Доктор же говорил…
– Плевать я хотел на инструкции, – жестко ответил Кривцов. – Клин клином вышибают. Поскорее приведем его в чувства – поскорее сможем сотрудничать.
– Думаешь, что он согласится? Эх, Витя, все-таки не нравится мне твоя затея. Ладно информацию выбить, но… заставить работать на нас? Он же криминальный элемент, причем крайне нестабильный!
– Совершенно верно, – кивнул Кривцов. – Но сейчас Иоффе – загнанная в угол крыса. У нас есть все рычаги давления на него. Он будет на нас работать, или в одночасье потеряет все, чем так дорожит. По крайней мере он так думает.
– А если догадается, что все это – большая афера? У нас ведь почти ничего нет на его жену и ее брата!
– Сейчас допросим Гречко, и у него не останется сомнений в том, что семейка Ваксманов у нас на крючке, – уверенно ответил Кривцов. – Главное – не дать ему узнать, что сейчас происходит с Пионерами и его супругой.
Пролог. История третья
Одесские старожилы с грустной улыбкой на лице вспоминали, что никогда не видели такого большого скопления людей, как пятнадцатого сентября восемьдесят девятого года на Таировском кладбище. Проститься с главным бандитом Одессы, Робин Гудом для горожан и головной болью для милиции, пришли, должно быть, все: толпы людей заполонили не только кладбище, но и весь Киевский район. Тем не менее, никого из Пионеров на похоронах не было: лишь только узнав о трагической гибели Япончика в авиакатастрофе от неизвестного «доброжелателя», подкинувшего записку с координатами места крушения самолета к дверям отделения милиции номер двенадцать, Сергей Тарасович Корнейко принял решение о начале пусть и довольно безрассудной, но все же сработавшей операции. В ближайшие два часа совместные силы всех одесских органов внутренних дел, а также проявившие инициативу ветераны службы и подкрепление из других областей одновременно ворвались во все заведения Пионеров. Была задержана и направлена в следственный изолятор почти вся «рабочая сила» банды покойного Япончика, а также несколько его приближенных. Те же, кто успел скрыться с места преступления, отсиживались на конспиративных квартирах или спешно покидали город, а особенно влиятельные – страну. Ранее Корнейко не мог осуществить подобное – ему был отдан прямой приказ сначала провести показательный суд над главарем банды. Теперь же, когда Пионеры были обезглавлены, ничто не связывало руки Сергею Тарасовичу.
Вскоре из небольшого прощального зала вышли работники кладбища с пустым гробом и торопливо понесли его вдоль длинных рядов могильных плит. Процессию сопровождали полные отчаяния вздохи, причитания и плач тех горожан, что каким-то неведомым образом прорвались к самому центру. Холодными взглядами провожали Иоффе в последний путь его бывшие подельники – Назар Сушко, глава Суворовских, Арташес Меликян, представлявший армянскую диаспору и взявший под контроль Донскую группировку Петр Ефимов по кличке Витязь, суровый мужчина сорока лет, не так давно вернувшийся из Афганистана. Вблизи авторитетов так же невозмутимо стояли их приближенные, лишь изредка неодобрительно косясь на окруживших процессию со всех сторон милиционеров. Тем не менее, бандиты сотрудников органов не боялись – с ними либо уже были заключены определенные взаимовыгодные договоренности, либо у стражей порядка не было на них весомых улик. Правило «сначала главарь – потом банда» распространялось не только на Пионеров, а главари, что очевидно, руки почти никогда не пачкали.
Напротив цвета криминального мира Одессы, возле самого входа в прощальный зал стояли двое: Начальник центрального отделения милиции Корнейко и младший лейтенант Паршин. Последний блестяще проявил себя в операции по задержанию Пионеров, заместив на посту руководителя своего непосредственного начальника, Сару Остаповну Ваксман, бесследно исчезнувшую незадолго до смерти Иоффе. Сергей Тарасович, как и областное руководство, прочил Паршину большое будущее и скорое поощрение в виде нового звания и новой должности.
– Знаешь, Саш, – протянул, закуривая, Корнейко, задумчиво глядя вслед все дальше уходившей вглубь кладбища процессии, – вот вроде и добились мы своего, а все равно на душе неспокойно…
– В чем дело, Сергей Тарасович? – недоуменно спросил Паршин. – Все прошло куда лучше, чем мы ожидали. Пионеров взяли почти без боя. Их «верхушка» пусть большей частью и избежала правосудия, но, даже если оно их в ближайшее время не настигнет, снова они нескоро из своих нор высунутся, если высунутся вообще. Что же до Иоффе… даже лучше, что он сдох, как собака. С живым бы мы еще долго мучились.
– Не знаю, Саш, – пожал плечами Сергей Тарасович, – так-то ты все складно говоришь, вот только Япончик же и хорошего немало сделал. Вон, смотри, как люди его провожают. Я последний раз такое в пятьдесят третьем видел, когда Сталина хоронили.
– Люди никогда себе кумиров выбирать не умели, – возразил Паршин. – Только за то Иоффе и любили, что он с нами воевал.
– Понимаю, – вздохнув, обреченно кивнул Корнейко, – и все же хотелось с ним как-то… по-человечески. К тому же, он остальных бандитов в узде держал. У него, в отличие от этих, – Сергей Тарасович небрежно махнул рукой в сторону собравшихся напротив авторитетов, – хоть какие-то принципы были. Уважал ли я их? Нет! Вот только те, что остались – совсем отмороженные. Представь, что сейчас начнется: передел, войны за то, кто станет главным… Одно радует – пенсия скоро. Уйду на заслуженный отдых – и разгребайте, как хотите. Кого только в преемники ставить – ума не приложу. Черт побери, куда же в такое-то время наша Сарочка подевалась? Она бы сейчас…
– К слову, Сергей Тарасович, – Паршин пугливо оглянулся по сторонам и некоторое время молчал, переминаясь с ноги на ногу, – я раньше не мог сказать, но сейчас…
– А сейчас с прощальной речью к одесситам обратится вдова покойного! – вдруг гаркнул в рупор неизвестно откуда взявшийся лучший ведущий Одессы Беня Спасский.
«Погоди, какая еще…», – оторопело пробормотал Корнейко.
– Это я вам и хотел сказать, – так же ошарашенно ответил Паршин.
Трое работников кладбища выволокли в центр микрофон и динамик. Вслед за ними на площадь вышла ослепительной красоты девушка. Вместо привычной милицейской формы сегодня она была одета в длинное черное платье, а ее обычно убранные в пучок волосы развевались по плечам.
«Это же…», – были единственные слова начальника отдела Корнейко. Сдавленно охнув, он едва не осел на пол, с трудом облокотившись на стоявший позади служебный автомобиль. Его подчиненные пусть и находились рядом, но ничего не смогли сделать – они и сами с трудом держались на ногах.
Подойдя к микрофону, Сара чуть испуганно оглядела собравшихся. Когда ее глаза встретились с потрясенным взглядом Сергея Тарасовича, она вдруг смутилась и виновато опустила голову. Тем не менее Ваксман собралась с мыслями и, откашлявшись, заговорила спокойным, хотя и немного дрожащим голосом:
– Здравствуйте, уважаемые одесситы…
– Погоди, да я ж ее знаю! – нисколько не стесняясь, толкнул своего стоявшего рядом подручного член банды Дыма. – Это легавая! Она на суде была, когда Витю на десятку упрятали! Япончик-то, получается, мусорнулся!
– Вы знаете, господа, за годы на службе у меня выработался прекрасный слух, поэтому сразу отвечу на обвинение. Да, я из милиции. Мое имя Сара Ваксман, я возглавляла отдел по борьбе с преступностью, – из голоса Сары исчезли дрожь и сомнение, и с каждым словом он звучал все жестче и холоднее. – Мы с… Мойшей были в неофициальном браке двадцать лет. Вы скажете, что это самый настоящий беспредел, что нам нет никакого оправдания, – Сара горько усмехнулась. – Да, так и есть. Но тем не менее, мы любили друг друга. К сожалению, на этом мои грехи не заканчиваются. Я заметала следы, чтобы отвести взгляд милиции от Пионеров, а Мойша помогал мне вершить правосудие в тех случаях, когда законные методы были бессильны. Кроме того…
– Сергей Тарасович, приказать схватить ее? – обратился к начальнику отдела Паршин.
– Пусть говорит, – слабым голосом ответил Корнейко, все еще полусидя на патрульной машине, одной рукой схватившись за сердце, а другой вытирая пот со лба.
– Четыре дня назад Мойша трагически погиб, – тем временем продолжала Сара. – Его банда в тюрьме, а я подписала себе смертный приговор, придя на похороны. Но только я уже не боюсь, – кулаки Ваксман сжались, а голос вновь дрогнул. – Я не боюсь тюрьмы. Те, кто работал со мной, знают, что я честно выполняла свою работу и делала все для сохранения порядка в нашем городе. Если меня захотят судить – пусть судят, лишь бы все было по закону. А Мойшу пусть судят люди – те самые, что совсем недавно вышли к крыльцу отделения милиции на его защиту. Те, кто обратился к нему за помощью, и он сделал все, что было в его силах. Не боюсь я и пули от его бывших коллег, которые даже сейчас едва держатся от того, чтобы начать мародерствовать и присваивать себе предприятия Мойши. Знайте, товарищи бандиты: вы падальщики, что без страха в глазах способны лишь обгладывать трупы. Вот только и те, и другие, желающие со мной расправиться, знайте – живой я не дамся.
Вдруг на поясе Паршина звонко запищала рация.
– Лучше прими сигнал, Саш, – обратилась к лейтенанту Ваксман. – Поверь, оно того стоит.
Паршин дрожащими руками схватился за рацию и нажал кнопку приема. Несмотря на то, что динамик у прибора был довольно слабый, вопль дежурившего тогда в отделении капитана Мурашова услышали все:
– Все в отдел! У нас ЧП! Кто-то прошел в изолятор и открыл все камеры! Массовый побег заключенных! Повторяю, массовый побег…
– Вот я и в последний раз нагло воспользовалась своим служебным положением, – рассмеялась Сара. – И, Саш, на будущее запомни: даже если тебе кажется, что победа за тобой, не теряй бдительность. А вы, Сергей Тарасович, найдите мне достойного преемника. Поверьте, не сдюжит с одесской преступностью человек, который распорядился оставить охранять банду головорезов одного непутевого Мурашова. Как думаете, сложно мне было проникнуть в отделение, забрать ключи от камер и передать их одному домушнику с богатым опытом проникновения в чужие дома? Да Мурашов даже не удивился, когда я мимо прошла! А затем, к слову, так же легко впустил в участок моего человека, который, узнав, какой охламон сидит на охране, решил внаглую пройти прямо у него под носом. Но я Колю не осуждаю: может, ему никто не сказал про мое недавнее исчезновение, а может он просто был очень увлечен журналом с судоку… Не знаю. Но знаю одно: Моше Иоффе погиб, но я не дам погибнуть делу всей его жизни. Повторяю: Меня зовут Сара Ваксман, и с этого дня, я – глава Пионеров. Вы спросите: зачем же был нужен весь этот спектакль на похоронах? – Сара улыбнулась. – А нужен он был потому, что я знаю, что Мойше бы он понравился. Мазл Тов!
– Взять ее! – заорал в исступлении Паршин.
В следующую секунду Ваксман потянулась рукой за пояс, вытащила висевшую на поясе гранату и бросила ее на пол. Всю импровизированную сцену через мгновение окутал густой слой серого дыма. Когда он рассеялся, у микрофона уже никого не было.
«Обыскать весь сектор! Нет, стойте! Послать людей к изолятору! Или…», – нервно принялся выкрикивать Паршин.
– Да замолчи ты уже, – прервал его метания Корнейко, наконец пришедший в себя.
Приблизившись к Паршину, он исподлобья взглянул на него, после чего с небывалой для его возраста и комплекции ловкостью размахнулся и двинул лейтенанту кулаком в челюсть. Паршин тут же рухнул на пол и, схватившись за лицо, ошарашенно уставился на начальника:
«Оставить на охране самого важного для нас здания в Одессе одного полудурка… Саре не к лицу ругаться, а я, пожалуй, не стану церемониться. Сказочный ты, Саша, долбоеб, сказочный…», – устало пробормотал Сергей Тарасович, потирая сбитые костяшки на кулаке.
***
– Ну как я? – тяжело дыша, спросила Сара, захлопнув за собой дверь автомобиля, ожидавшего ее в одном из дворов близ Таировского кладбища.
– Превзошла все ожидания, – с улыбкой проговорил Изя, сидевший на водительском сидении. – Этот день они не скоро забудут.
– Сестренка, да вообще! – охотно согласился Борис, расположившийся рядом. – Все как в театре! Неторопливое вступление, постепенное нагнетание и… катарсис! Это был лучший спектакль, что я когда-либо видел, или мое имя не Боря Ваксман!
– Ваксман, ты уже пятнадцать лет как Гречко, – упрекнула брата Сара.
– И что? Разве не имею я право на двойную фамилию? Теперь я снова горжусь, что родился в этой семье!
Сара рассмеялась, после чего обратилась к Изе:
– Мы еще не закончили. Поехали на Одесскабель, и распорядись, чтобы там собрались все Пионеры без исключения.
– Сара, мы это, конечно, уже обсуждали, но все же я спрошу еще раз, – осторожно начал Вельтман. – Ты уверена?
Ваксман кивнула
– Ты ведь понимаешь, что после твоего грандиозного появления с последующим освобождением всех наших ребят, это первое место, куда новоиспеченный глава отдела по борьбе с преступностью отправит всю одесскую милицию?
– Он не посмеет, – холодно ответила Сара. – А если сунется – дадим такой отпор, что Паршин к нам больше и на расстояние пушечного выстрела не подойдет. Хватит прятаться. Пора выходить из тени.
***
Час спустя
В зале для собраний бывшего одесского кабельного завода было буквально яблоку негде упасть: обычно в стенах этого пусть и просторного, но все же относительно скромного по размерам помещения Япончик собирал лишь своих приближенных – тех единственных, что были посвящены в тайну их с Сарой союза. Сегодня же в зале присутствовали все Пионеры – от мелких рэкетиров и рыночников до руководителей предприятий, подконтрольных группировке. За столом, очевидно, сидели последние, а основная масса ютилась за их спинами, чуть ли не стоя друг у друга на головах. Все они оживленно обсуждали события последних дней и пытались выпытать у своих начальников, кто и зачем всех их собрал. Большая часть начальников знала, но они либо отнекивались, либо вовсе молчали.
Наконец дверь распахнулась, и в зал, сопровождаемая десятками удивленных, непонимающих и даже откровенно презрительных взглядов, вошла Сара в компании Изи и Бори. Вельтман вместе с ней невозмутимо проследовал через всю комнату и сел во главе стола, Ваксман же продолжала стоять рядом. Боря, в свою очередь, пугливо оглядывая не самые приятные лица собравшихся, пробрался к стеночке в дальнем углу и прислонился к ней, стараясь не привлекать излишнего внимания.
– Здравствуйте, товарищи Пионеры, – продекламировала поставленным голосом Сара.
– Тамбовский волк тебе товарищ, – просипел Андрей Круглов по кличке Шрам, командир боевиков группировки. – Изя, что эта легавая тут делает? Она ж под Мойшу копала! Да я ее ща…
– Что, еще раз? – состроила выражение искреннего непонимания Сара. – Старушка к старости слаба ушами стала. Ты подойди и скажи в лицо, а то ничего разобрать не могу.
– С удовольствием! – ехидно ухмыльнулся Шрам и широкими шагами направился к Ваксман. Изя уже вскочил со стула, заслоняя собой Сару, но та еле заметным жестом попросила Вельтмана сесть. Когда Шрам подошел к Ваксман вплотную, он откашлялся, картинно плюнул на пол, вытер рот рукавом кожаной куртки и заговорил:
– Ты, гнида мусорская…
Никто из присутствовавших не понял, что произошло дальше, но в следующую секунду Шрам уже лежал на полу, а Ваксман стояла рядом, пригвоздив лучшего боевика банды Пионеров шпилькой каблука к земле и выкручивая его руку. Минутой ранее смелый Круглов жалобно поскуливал, а Сара, выхватив из-за пояса нож, вдруг исступленно вскричала:
– Ну что, добавить тебе новых боевых отметин, а, Шрам? Ты на кого пасть раскрыл, щенок? Может, самое время извиниться перед дамой? Я не слышу!
«И-извините…», – проблеял Круглов, чуть не плача.
Сара тут же отпустила Шрама, и он, перекатившись, встал на ноги. Круглов хотел было вновь броситься в атаку и отомстить за подобное унижение, но увидел, что Ваксман уже убрала нож в чехол за пояс и выхватила из кобуры небольшой изящный револьвер, который тут же направила на него.
– На место сядь, – вкрадчиво проговорила Сара. – Я твои заслуги уважаю и ссориться не хочу. Этот инцидент прощу – понимаю, эмоции. Но если не хочешь прямо сейчас словить пулю в лоб, сядь на место и слушай меня внимательно.
Круглов, все еще глядя на Ваксман с нескрываемой злобой, выругался и прошел к своему месту за столом. Сара улыбнулась: помимо праведного гнева она увидела в глазах Шрама и капельку уважения, и то же самое изменение замечала сейчас и в лицах других Пионеров. Довольная произведенным эффектом, она продолжила свою речь:
– Кто-то об этом знал, кто-то, может, догадывался, а кто-то и подумать не мог, но тем не менее: Я и Мойша были тайно женаты. Это я вытащила из изолятора тех, кого поймали на недавнем рейде – и тебя, Шрам, тоже. Скажу больше: если бы не я, половина из вас бы отправились за решетку еще лет так пять назад. Недавно Мойша погиб, и все вы об этом знаете. Но я не позволю сгубить группировку. Вы продолжите работу как ни в чем не бывало, и это будет лучшее, что вы можете сделать, чтобы почтить память Япончика. Он никогда бы себе не простил, если бы после его кончины умерли и Пионеры. Вот только работаете вы теперь под моим руководством. Да, я возможно еще не до конца разбираюсь в том, как устроена группировка, но мне поможет ваш хороший знакомый – Изя. Вам стоит знать и о том, что высший совет группировки с господином Вельтманом во главе единогласно одобрил мою кандидатуру. Остальные – можете пытаться строить заговоры и плести интриги, но, боюсь, вас постигнет та же участь, что чуть не постигла сегодня Шрама. Впрочем, я постараюсь сделать так, чтобы причин для недовольства у вас не было. Никто не будет обделен, и все будут услышаны. Наступает новый этап в жизни Пионеров и новый этап в моей жизни. Я больше не «двойной агент». Произошедшее с Мойшей заставило меня о многом задуматься – и в том числе о том, что нельзя играть за черных и белых одновременно. И пусть белые всегда ходят первыми, – Сара улыбнулась, – мы всегда знаем, чем им ответить, господа!
Глава 1
15 апреля 1992 года.
Эта теплая весенняя ночь ничем не отличалась от других – по крайней мере, так казалось жителям подмосковного Одинцово. Измотанные к середине недели и уже молившие о скором ее окончании, учителя, заводчане и врачи уже крепко спали или готовились ко сну. Долгожданные майские праздники будто бы приближались, но до них все еще было далеко, потому честные труженики и зависли в этом пограничном состоянии, когда одновременно хочется и не хочется жить. Не меньше в формировании атмосферы полной безнадежности принимала участие и крайне нестабильная, а вернее стабильно странная политическая ситуация: люди до сих пор не могли поверить, что Советского Союза больше нет, а как жить в новом государстве никто до конца не понимал. И вообще, сменилось ли что-то, кроме названия? А если сменилось, хорошо это или плохо? Правильные ли люди стоят у руля? Кому они сделают хорошо – всем или себе? Раньше было и вправду хуже, или нас в этом убедили? В тот период даже самые аполитичные граждане новоиспеченной Российской Федерации против своей воли попадали в политику. Понимали ли они что-то? Вряд ли. Думали, что понимают? Может быть. Но можем ли мы простить им эту неосведомленность?
Типичному представителю среднего класса того времени раньше не приходило вникать в извилистые перипетии политической игры – он работал, чтобы прокормить себя и свою семью, а сложные вопросы мироустройства спокойно решались без него. Теперь же его наградили свободой выбора – вот только нужна ли ему эта свобода? Ведь любой выбор, как известно, имеет последствия, ответственность за которые была взвалена на его плечи. Так не проще ли, когда выбора нет, а значит, нет и необходимости различать ложь и правду, благие намерения и стремление к скорой наживе? Ответ на этот вопрос не знал ни наш абстрактный представитель среднего класса, ни его потомки. Не будем искать правду и мы – слишком уж велик шанс ошибиться.
И все же, было в этой ночи что-то особенное – что-то таинственное, неизведанное. Как уже было сказано, никто этого не заметил, а если и заметил, то не придал значения. Тем не менее, именно здесь, в Одинцово, а точнее неподалеку от него, началась эта захватывающая история.
Чуть поодаль от самого города располагался небольшой поселок. Поселком в привычном смысле слова он не являлся, да и формально не обладал этим статусом – скорее микрорайон, пусть и несколько необычный. Состоял он сплошь из огромных участков с богатыми домами, бассейнами, охотничьими угодьями и полями для гольфа. До распада Союза здесь жил весь цвет партийной номенклатуры. К девяносто второму году немногое изменилось – дачи по-прежнему принадлежали политической элите. Какие-то из них и вовсе не меняли владельцев, как и самая грандиозная в поселке – резиденция депутата Верховного Совета Мамонова.
Ефим Петрович Мамонов был политиком со стажем. Начал он скромным сотрудником районной администрации при Брежневе, принялся взбираться по карьерной лестнице во время «гонки на лафетах» и к 1985 году уже заседал в Верховном Совете. К началу политических волнений Мамонов своевременно сменил сторону и к моменту распада СССР оказался в президиуме. Человеком Ефим Петрович был пренеприятным, но очень влиятельным – причем, по неизвестным большинству причинам. Тощий, лысый, в свои семьдесят уже казавшийся глубоким старцем за девяносто, Мамонов своим колючим взглядом пугал каждого в Верховном Совете. В отличие от своих коллег, он не был ни крикливым, ни хамоватым – почти на каждом заседании Ефим Петрович молчал, но, когда говорил, все смиренно слушали. Не угодить ему значило купить билет в один конец из мира политики – никто еще долго не задерживался в своем кресле, познав тихий гнев Мамонова.
При всем этом, должность он занимал отнюдь не главенствующую, хотя звание «Член Президиума Верховного Совета» и звучит гордо и статусно. Фактически, каких-то особых полномочий он не имел, но это не мешало ему жить роскошнее всех его коллег вместе взятых. По закону Мамонов не мог иметь иной работы, кроме как в Верховном Совете, но вдали от его цепкого взгляда поговаривали, что Ефим Петрович управляет рядом крупнейших столичных промышленных предприятий. Этим и объяснялось наличие у него резиденции в Одинцово, по размерам и богатству убранства на порядок опережавшую даже стоявшую по соседству дачу действующего президента страны.
Что удивительно, до необъяснимых и явно незаконно нажитых богатств Ефима Петровича так ни разу и не добрались длинные руки и зоркие взгляды журналистов, с начала перестройки охотно бросавшихся на любого роскошно живущего чиновника. О нем не писали газеты, его не снимали камеры – Мамонова будто и вовсе не существовало. Тем не менее, именно за оградой его резиденции сейчас вел пристальное наблюдение таинственный человек в смокинге с черной повязкой на глазу, сидевший в неприметном автомобиле, стоявшем на обочине в сотне метров от широких ворот – главного входа в резиденцию. Этим человеком, как вы наверняка уже догадались, был Моше Иоффе.
Этот год прошел для Япончика крайне плодотво