Кроссворд короля Агрида

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Здравствуй, мой дорогой читатель! Хотел было я начать свою сказку так, как это обычно делают писатели – «в некотором царстве, в некотором государстве, много лет назад…» – да призадумался. Конечно, если ты очень юн (пусть перечень наук, которым тебя нещадно нагружают в школе, уже достаточно велик) – тогда ты просто не обратишь внимания на всякие несущественные мелочи, которые найдешь в этой книге, следя, главным образом, за развитием сюжета и судьбами героев.

Но вдруг ты уже принялся и за историю, и за географию, и за такое всякое непонятное, что автор ныне и сам позабыл? Или ты, читатель, вообще давно вырос, и являешься тем самым строгим родителем, который решает всегда лично полистать каждую новую книжку, прежде чем дать ее в руки сыну или дочери – да, тогда ты, конечно, скажешь по прочтении двух-трех страниц: «Как же так? Господин Рыков пишет о стране, находящейся на самом Западе, а в первых же строках почему-то называет ее “царством”, хотя мы прекрасно знаем, что “царством” может быть лишь то государственное образование, где правит царь, а цари всегда были на Востоке – в Греции, в Болгарии там, ну и в России, само собой. Если же брать Восток совсем дальний – Китай да Японию – так там историей отмечены императоры. Ну, а коль речь идет про Запад – то там только короли, стало быть, дело происходило не в царстве-государстве, а в самом что ни на есть королевстве. А раз «много лет назад», так Америку еще не открыли, и крайними на Западе странами были Испания да Португалия. Значит, так и надо писать: “история случилась в таком-то году в Португалии”.

Низко склоняю голову пред тобой, просвещенный читатель! Но автор хоть и сказочник, и потому большой выдумщик, все же грешить против истины он не станет, а врать детям – и того более. Он только расскажет то, что знает сам – а, как известно, знать все на свете не может никто.

Итак, дело происходило в довольно давние времена в одном королевстве, что находилось весьма далеко – на том самом Западе. Испания – не Испания, Португалия – не Португалия, но стояли там и высокие замки с толстыми башнями, и прекрасные соборы с удивительными фресками и чудесной мозаикой, и, конечно, имелось теплое море, высокими волнами бьющее в скалистый берег.

Королевство было не сказать, что большое, да и не сказать, что средних размеров, короче, прямо скажем – оно было маленькое. Времена, как я уже отметил, описываются давние, но уже существовали и религия, и искусство, и кой-какая наука, и, конечно, ремесло и торговля. Даже был известен порох, и из бойниц в крепостных стенах столицы (по правде сказать, являющейся единственным городом в этой стране) торчали жерла пушек, а королевская гвардия иногда палила по воображаемому противнику из мушкетов, хотя и, в целях экономии, очень редко, – но и речи не шло о паровом двигателе, парламенте и эмансипации. В общем, история наша случилась тогда, когда драконы уже почти перевелись, и не знаю, как насчет Америки, но вот Австралию еще, очевидно, не открыли. Об Антарктиде и говорить нечего.

Естественно, правил этим, как сказали бы сейчас, «карликовым» государством, не будем утверждать, что престарелый, но признаемся, что и не первой молодости, король, у которого, как водится, был сын – смелый, сильный и учтивый юноша, и, как это иногда случается, отсутствовала супруга по причине ее преждевременной кончины (жизнь есть жизнь).

С самого начала своего правления, лет так за тридцать до описываемых событий, делам государственным монарх времени уделял мало, ибо – к чему лишние секреты? – дел как таковых не было вовсе. Страна его находилась, как тогда считалось, на самом краю света, удобную бухту ввиду до чрезвычайности богатой рифами береговой линии природа не создала, а следовательно, и порт для спешащих по океану кораблей строить было негде и незачем, и торговые пути проходили мимо.

Поэтому никакой чужеземец не мечтал ею завладеть, войн никаких никто не вел, море давало рыбу, в долинах паслись коровы и козы, от которых жители получали жирное молоко и мягкий сыр – все шло своим чередом, и для управления своими подданными от самодержца не требовалось ни особенных душевных затрат, ни каких-то физических усилий. Скука серая, в общем.

Одно было развлечение – повадился в окрестные деревушки летать дракон, да еще по ночам, с огнем, дымом, шумом; хоть и пакостил довольно вредно – жег хлеб и жилища, а иногда и ел кое-кого – но лекарством от скуки являлся отменным. Как полагается, на битву с чудовищем должен был отправляться самый храбрый и могучий рыцарь – а кто в монархическом государстве отважиться взять на себя смелость утверждать, что он храбрее и сильнее монарха?

И вот правитель надевал на себя сверкающие доспехи, прочный шлем с развевающимся на ветру пером, брал в руки толстенный щит с разноцветным гербом в центре, невероятной длины обоюдоострый меч, и отправлялся в дорогу, дабы сразиться с летающим гадом.

Никогда король не чувствовал себя более счастливым, чем в минуты битвы! Представь, читатель: языки пламени лижут доспехи и расплавляют железо, глаза щиплет ядовитый дым, чудовище норовит сбросить седока с коня ударом мощного хвоста, бедное животное пятится назад и испуганно ржет, наконец, рыцарь спрыгивает на землю, ибо скакун уже перестает его слушаться, и продолжает сражаться пешим – слышно, как жутко скрежещет меч, ударяясь о непробиваемый панцирь дракона – ну что может быть лучше? Когда же оба соперника уставали, огнедышащий змей улетал, и в королевстве праздновали победу – дома первого воина государства встречали, как освободителя – бросали ему под ноги на каменную мостовую цветы, дули в трубы, били в барабаны, после же того, как он умывался, смазывал незначительные ожоги бальзамом и переодевался, на улицы выносили длинные столы, накрывали их яствами, выкатывали из подвалов бочки с вином и пировали до утра. И так ежегодно – до нового прилета единственного врага.

В конце концов, это занятие так понравилось обоим его участникам, что когда дракону хотелось сжечь деревню-другую, ему специально возводили в чистом, ничем не засеянном поле десяток низеньких домиков, быстренько набрасывали стог сена – и он испепелял все это для собственного удовольствия в считанные минуты. Когда же у него разыгрывался аппетит и ему нужно было кушать, для этой цели выделялся бык, как правило, больной и старый, которому и так оставалось жить недолго. Затем в полном вооружении прибывал король и мерился силой с крылатым чудовищем, пока оба не истощали силы – и так до следующего раза. Но однажды самодержец так увлекся – что поделаешь, молодость – что в пылу борьбы взял, да и отсек спарринг-партнеру голову. Как он горевал – словами не передать.

Дракону, как и следует достойному противнику, отдали положенные почести, да похоронили с пышностью. И потянулись вслед за этим день за днем, унылые и монотонные, похожие один на другой хуже капель воды. И какие меры против скуки ни принимал молодой король – все оказывалось попусту: созерцание природы по причине однообразия климата его утомляло, до книг он был небольшой охотник, так как отдавал предпочтение действию, а не размышлению, отправиться же в путешествие он не мог, ибо негоже правителю государства оставлять его на произвол судьбы или – что еще хуже – на своих придворных.

В томлении от безделья он нередко пытался развлечь себя охотой, но она приносила удовольствие только его спутникам – разным герцогам, графам, баронам и прочей знати. Он же откровенно зевал – разве может сравниться кабан, являющийся, по сути, обычной свиньей, только дикой, с огромным, летающим, изрыгающим пламя драконом? Эх…

Так прошло, никчемно и бесполезно, около десяти лет. Думал-думал монарх, думал-думал, и вдруг неожиданно вспомнил о замечательном способе забыть о скуке – жениться. Не мудрствуя лукаво, быстро отыскал себе невесту – дочь соседнего самодержца, обсудил с ним различные деликатные политические детали предстоящего брака, так же быстро сговорился с самой принцессой (а что тут сложного? Много ли победителей драконов, да еще симпатичных, по соседству живут?) – и вот уже ходит ходуном все королевство, палят пушки, взрываются фейерверки, хлопают винные пробки, шум, гам, веселье – идет свадьба.

В супруге своей теперь уже повзрослевший король души не чаял, вскоре она принесла ему наследника, этакого толстопузого, розовощекого крепыша – казалось бы, живи да радуйся – но, читатель, нам напрасно кажется, что из-за суматошности нынешнего века, из-за той скорости, с которой движется все вокруг, миги счастья кратки именно сегодня, а тогда все происходило медленно, неторопливо, и радость длилась дольше. Нет, что в наше безумное время, что многие годы назад все зависело от воли неба. Нагрянула вдруг ужасная чума на разные страны, и принялась беспощадно косить целые народы. Задела она своим черным крылом и это государство, унеся с собою половину подданных и их королеву.

Монарх, до того сильный и здоровый, от сего страшного горя весь как-то иссохся, осунулся, посерел и опять на целых десять лет отрешился от мира, полностью уйдя в себя. Но если в первый раз им овладела лишь липкая, клейкая скука, то сейчас глубочайшая тоска ежесекундно грызла его сердце. Правил он как-то механически, ничего его не влекло, и во второй раз, естественно, он не женился, ибо тому был дан соответствующий обет.

Но когда заканчивалось десятилетие с момента трагедии, то ли утреннее солнце ударило его ярким лучом прямо в глаза и заставило проснуться, то ли с моря набежал легкий бриз и освежил его, то ли вино нового урожая оказалось на редкость удачным – он очнулся, расправил плечи, и так как в государственном устройстве и экономике страны улучшать было особенно нечего, всю свою накопившуюся и вдруг прорвавшуюся энергию обратил на сына.

Юного принца звали Гийом. Парень рос бойким и крепким сам по себе, поэтому спорту его многочисленные педагоги времени отводили мало, и ему приходилось больше налегать на различные языки, да на историю, да на музыку, конечно, на математику, и еще не на просто литературу, но и на то, что называется не иначе как изящной поэзией – всего и не перечислить. Но когда за воспитание взялся отец, причем очень плотно, пришлось обучаться и верховой езде, и фехтованию, и прочему военному искусству – так что свободного времени у бедного ребенка не оставалось вовсе.

Зато, когда ему исполнилось восемнадцать (время летит быстро), он не только удивлял своих учителей глубочайшими знаниями, но и являлся наипервейшей гордостью короля, так как в различных воинских дисциплинах, наверное, не было ему равных принцев на всем свете. В фехтовании с одинаковым успехом он одерживал быструю победу что над одним соперником, что над десятком, стреляя на полном скаку из длинноствольного пистоля, всаживал пулю на расстоянии в пятьдесят шагов точно в «яблочко», он всегда был первым среди знатных юношей королевства в верховой езде, и вдобавок к этому легко сгибал руками каминную кочергу, чему, понятно, не педагоги его научили.

Впрочем, он никогда ни перед кем не бахвалился, ибо был не по летам рассудительным, умным и, что очень важно, справедливым. Он знал, что еще не сделал в жизни что-то такое, что могло принести ему какую-то значимость вследствие величия и благородства поступка, и что всеми своими успехами на поприще образования он обязан только своему высокому рождению. Гийом не был излишне честолюбив и не желал совершить нечто такое, о чем обычно мечтали остальные принцы – какой-нибудь диковинный подвиг, который обеспечил бы ему славу на долгое время, и заставил иных завидовать и кусать локти. Но, как и всяким молодым человеком, им овладела охота к перемене мест. Юноша понимал, что если он хочет посмотреть мир и добавить к знаниям, полученным из книг, непосредственное ощущение жизни, это нужно делать сейчас, пока его отец в силах править государством сам. Но скоро тот может постареть, ослабеть – и тогда все заботы придется взваливать на свои плечи, и ни о каких путешествиях не сможет пойти и речи.

Да и восемнадцать лет в те века считались вполне подходящим возрастом не только для путешествий, но и для женитьбы, и, безусловно, проще искать подходящую невесту в других странах самому, чем полагаться на вкус послов, которые, как известно, более доверяют не биению сердца, а холодному рассудку, и будут навязывать в жены не самую красивую и веселую принцессу, а ту, у которой приданое богаче, королевство обширней и население в нем гуще. А что избранница может оказаться и глупою, и вредною, и злою, да еще страшилкой к тому же – это их не волнует. Нет, конечно, наш Гийом, смельчак и красавец, мечтал не о такой.

И вот однажды он отправился к родителю и, собравшись с духом, сообщил ему о своем намерении. Не буду утомлять читателя описанием их диалога, характеризующегося высокой учтивостью со стороны наследника и крайней горячностью, с полным выражением всех чувств, на которые только способен честный любящий отец по отношению к своему отпрыску перед лицом долгой разлуки, со стороны короля, лишь сообщу, что свой долгий разговор они завершили крепкими объятиями, и тем же днем молодой принц принялся собираться в путь.

Он был оригинален, и не стал обременять себя даже малой свитой, не захотел брать даже небольшой экипаж, обойдясь одним конем – своим вороным другом по кличке Вихрь – ибо что и было в их королевстве быстрее этого животного, так только ветер.

Следующим утром, прикрепив к седлу одну сумку с роскошным платьем, соответствующим его званию – на случай официальных приемов при дворах других государств, а другую – с едой и питьем, одетый, как простой дворянин, с острой шпагой в ножнах на поясе и шляпой с белым пером на голове, крепко поцеловав отца, осенившего «мальчика» крестом, попрощавшись с придворными и на всякий случай окинув внимательным взглядом острые шпили многочисленных башен родного города, дивно прекрасных на фоне недавно взошедшего солнца, смахнув рукавом нежданно набежавшую слезу, он проворно вскочил на скакуна, резко пришпорил его и помчался вскачь, навстречу всему тому новому и неизведанному, что так влечет, притягивает к себе твое сердце в молодости и греет душу приятными воспоминаниями в неизбежной старости.

II

Да, читатель, это предприятие требовало большой смелости. Отправиться в одиночку сквозь леса, поля, реки, овраги, болота, озера, горы, невзирая на непогоду, которая всегда могла застать в пути, когда даже прохудившейся крыши может не оказаться над головой, когда вокруг полно хищных зверей и злых разбойников – чтобы противостоять этому, нужен крепкий характер. Что ж, Гийом им обладал. С огромным интересом и удовольствием он посещал различные города, изучал быт и нравы их жителей, знакомился с дворами, даже несколько раз виделся с принцессами, которые вполне могли претендовать на роль его невесты, но сердце его, несмотря на красоту лиц и пышность нарядов многих девиц, молчало, и он решил продолжать поиски до встречи с идеалом, когда – а он был уверен в этом – сердце должно заговорить, кровь закипеть, а разум затуманиться, то есть прийти все то, что мы и называем любовью.

Впрочем, он и сам не произвел сильного впечатления на этих принцесс, ибо, имея благородную осанку и замечательную внешность, не был мастером умело льстить и произносить не соответствующие действительности комплименты, что для многих представительниц прекрасного пола ценится выше остального.

В общем, Гийом продолжал дорогу. Не приблизившись и на миллиметр к выполнению второй задачи – найти невесту, он весьма преуспел в первой – увидел очень и очень многое, но не прекращал путешествия, жадно впитывая все то новое, что узнавал в пути.

Ну а теперь, читатель, я скажу, что все, прочитанное тобою – лишь пролог к основному повествованию, ибо те удивительные события, о которых я собираюсь тебе поведать, только вот-вот начнутся – да ты и сам об этом догадался.

В один из дней принц сбился с дороги – не так, чтоб совсем заблудился, нет, но, двигаясь всегда строго с запада на восток, он вдруг из леса, в котором заплутал, выехал на широкую и ровную дорогу, ведущую прямо на север. Гийом решил добраться до первых встречных людей и спросить у них, как ему опять выехать на нужный тракт, но ему долго никто не попадался, пока он отчетливо не увидел полосатый шлагбаум, большую пограничную будку и не услышал песню, которую громко выводили два мощных голоса. Пели хорошо, складно, он остановил коня и не мешал певшим – уж очень увлеченно они выводили ноту за нотой. А песня была вот такая:

Наше дело – стража

Дальних рубежей,

Дьявола мы даже

Выгоним взашей!

Кто без документа –

Мимо проходи!

Тут ангажемента

Ты себе не жди!

Заперта граница

Крепко на замок.

Воздадим сторицей

Мы в короткий срок

Всякому злодею,

Кто войдет сюда!

Явно не посмеет

К нам прийти беда.

Если ж помышленья

Все твои добры,

Брось без сожаленья

Прочие миры.

В наше королевство

Путь свой направляй…

И так далее, и так далее, про замечательный дом, великодушного короля и гостеприимный народ. Пока длилась песня, наш путешественник внимательно рассмотрел певцов. Это были два типичных стражника-пограничника, составляющих вполне обычную пару людей, несущих подобную службу. Один был невысокого, даже маленького роста, его и без того не очень приветливому полному лицу придавали прямо-таки свирепый вид огромные черные усы, завивающиеся с концов, и мохнатые брови, сросшиеся на переносице. Металлическая каска явно была мала такой огромной голове, но каким-то непостижимым образом она удерживалась почти на самом затылке. Видно, в доспехи этот стражник влезал с трудом, и они не могли скрыть его значительного брюшка. Из широченных полосатых панталон выходили такие тонкие, кривоватые ножки, они столь были непропорциональны этому телу-бочонку, что, казалось, толкни сего человека пальцем в грудь, и он, раз-другой покачнувшись, завалится на спину. Но алебарда, которую пограничник держал в руке, выглядела весьма и весьма внушительно, и заставляла не обращать пристального внимания на мелкие недостатки ее обладателя.

Второй стражник вполне органично являл собою полную противоположность. Он был не просто худой и очень высокий – можно было подумать, что он и сейчас растет – вся его фигура устремлялась ввысь и, невзирая на то, что солдат являлся и так чрезвычайно тонким, он еще и заострялся к макушке, как стрела. Этому впечатлению вполне соответствовали и узкий подбородок, и впалые щеки, и длинный нос, и маленькие бегающие глазки, которые он немедленно задержал на нашем герое, как только закончил петь. Сначала его лицо выразило радость – наверное, они совсем застоялись на посту, сильно скучали и были рады любому незнакомцу, но военный вовремя вспомнил о профессиональном долге, скорчил недовольную гримасу и крикнул путнику:

– Стой!

Его напарник оказался еще более рьяным в выполнении служебных обязанностей и, одним прыжком оказавшись рядом со своим товарищем, тоном фельдфебеля, обучающего строевой науке неумелого новобранца, заорал на Гийома, дико вращая и глазами, и бровями, причем одновременно и в разные стороны:

– Стоять-молчать-на вопросы отвечать!

Принц лишь покачал головой, удивившись столь нелюбезному приему, но из уважения к профессии этих людей вежливо сказал:

– Как же, позвольте узнать, я смогу ответить на ваши вопросы молча?

Маленький стражник подлетел чуть ли не до уровня стремящегося ввысь коллеги и почти на лету запищал:

– Ишь, какой умный! Да ты знаешь, где находишься? Ну-ка, говори, откуда ты и куда едешь?

Гийом лишь вздохнул, взялся руками за седло и слез с Вихря. Заметив, как сжались на алебардах пальцы рук неприветливых пограничников, он объяснил им свое движение:

– Не хочу, господа, говорить с вами свысока, простите за каламбур. А еду я с западного края на край восточный.

В быстрых глазах долговязого мелькнуло любопытство, и он спросил:

– С какой целью?

– Хочу посмотреть мир, – пожав плечами, ответил Гийом, – пока я еще молод и у меня еще есть такая возможность. Иными словами, путешествую.

– Значит, у тебя добрые намерения? – придвинувшись к шлагбауму ближе, задал свой вопрос «бочонок»

– Самые что ни на есть добрые, – улыбнувшись, произнес путник.

– Уф!.. – хором воскликнули вояки и, как по команде, провели ладонями по лбам, вытирая выступивший от напряжения пот.

– Ты не сердись на нас, юноша, – сказал худой и высокий, – у тебя и по лицу видно, что ты хороший малый, но у нас такой строгий начальник…

– Ох! Такой строгий! – подтвердил толстый и низкий.

– Так что по регламенту, – продолжил первый, – без этих вопросов обойтись нельзя. Вот они тут все в инструкции, один за другим… – и он достал из сумки огромную пухлую книгу, своими размерами больше напоминающую длинный исторический роман, чем обычный перечень правил.

– А, теперь мне понятна ваша неучтивость, – вновь улыбнулся наш герой. – Видимо, составлял этот фолиант очень педантичный и строгий служака.

– О, – махнул рукой толстячок, черты лица которого настолько разгладились, что уже придали ему выражение человека, встретившего старого друга, – составлял его никто иной, как наш бравый генерал Атьдвагард – защита рубежей и опора боеспособности! Мы-то в жизни ни одного врага, ни одного злодея не видели, но он считает, что солдат всегда должен быть в форме, дабы не подкачать в момент неожиданно возникшей опасности.

– И как же называется ваше королевство? – спросил наш путешественник.

«Бочонок» вдруг нахмурился:

– А ты точно не лазутчик? Все тебе, понимаешь ли, интересно!

– Я не лазутчик, я принц Гийом.

– Принц?! – хором прокричали пограничники, и тут долговязый принялся густо краснеть. Краска покрыла сначала уши, потом лоб, шею, его же товарищ как-то так бочком, бочком попытался спрятаться за коллегу, но ввиду различия пропорций ему это не удалось, и он лишь виновато буркнул:

– А почему ты… Ой, вы… Почему вы одни, без свиты, и… и так просто одеты?

Тут захрипел Вихрь, скосив глаза в сторону стражника, тем самым будто говоря: «Эх, ты, ничего не понимаешь, а еще на государственной службе…»

– Свита мне ни к чему, – спокойно ответил наш герой, – она являлась бы обузой, без нее я могу преодолевать любое расстояние в пять раз быстрее, а богатое платье у меня в сумке – я пользуюсь им только в торжественных случаях, да и так мне, честно говоря, удобнее.

Тут служаки, не просто убедившись в том, что перед ними человек, не представляющий опасности, но и сообразив, что он, возможно, будет высоким гостем, затараторили быстро, взахлеб, перебивая друг друга:

– Королевство наше называется Пируляндией, – весело сообщил пузатик.

– То есть раньше оно называлось Ютландией, – добавил худощавый.

– Западной и Южной, – поправил первый.

– Но потом, когда наш великий король Тиберольд победил могучего колдуна и черного мага Кондегорда…

– Властителя Ютландии Восточной и Северной…

– Он объединил все земли в одно королевство…

– И нарек его Пируляндией…

– Это случилось пятьдесят лет назад…

– И с тех пор у нас нет ни войн, ни голода, ни болезней….

– Правит нами мудрый король Тинкатур с доброй королевой Снигильдой…

– И у них растет красавица дочь – юная принцесса Грета…

– Вот, – оживился Гийом, – это интересно!

– Почему, принц? – подобострастно спросил усач.

– Потому что я хочу не только посмотреть мир, но и найти себе невесту, – пояснил наш путешественник.

– О, нет, – развел руками в стороны долговязый, тем самым выпустив из них алебарду, которая звонко ударилась о будку, прежде чем он резким движением подхватил ее. – Наша Грета несовершеннолетняя. Правда, восемнадцать ей исполнится совсем скоро – через три недели, и вот тогда вы, любезный принц, можете попытать счастья.

– Думаете? – произнес Гийом и на секунду погрузился в размышления. – А впрочем, почему бы и нет? На обратном пути заеду. Конечно, вежливее подождать у вас – я еще не бывал в северных странах – но, судя по только что мною услышанному рассказу, здесь очень скучно – все тихо, спокойно, размеренно… Если ваша принцесса до моего возвращения не выйдет замуж – кто знает? – вероятно, я к ней и посватаюсь. Как мне выехать обратно на восточный тракт?

– Очень просто, – сказал высокий, – прямо, и второй поворот налево.

– Вы уж на нас не сердитесь, – виновато промямлил толстячок, – если бы вы ехали по главной дороге, в десяти лье дальше к западу, вы бы попали на главный пост, через который в основном все и следуют – никто бы не удивился и в дурных намерениях вас бы не подозревал. А здесь проезжают раз в месяц – вы появились вдруг из самой чащи леса, вот мы и насторожились. Извините.

– Ничего страшного, – ответил принц и вскочил на коня, который уже нетерпеливо бил копытом. Натянув поводья и развернув Вихря, Гийом добавил: – Ваш генерал должен гордиться вами. Мимо этого поста и муха не пролетит. Прощайте! – и быстро поскакал в указанном ему направлении, через пару минут и стука копыт не было слышно.

Обрадованные неожиданной похвалой, пограничники долго махали принцу вслед, потом повернулись, и, обнявшись и насвистывая песенку, пошли в будку играть в домино.

Тут я собирался перейти к третьей главе, но меня опять беспокоит возможная реакция просвещенного читателя. «Ха!! – прямо-таки всплеснет руками он. – Ну надо додуматься: “Пируляндия”! Совести у автора нет нас так дурачить! Не было такой страны в истории, не было! Что там у нас на севере? Бенелюксы всякие, Скандинавия также. А о Пируляндии никакой никто ничего не слышал. Да и король там какой-то Тинкатур – не ясно. Карл, Фридрих, понимаешь, Генрих, ну, Гамлет – и то если только принц. А Тинкатура не было! Не было Тинкатура!»

Что мне ответить тебе, всезнающий? Что все это происходило во времена так называемой феодальной раздробленности, когда имелось огромное количество королевств и княжеств, всех названий которых не упомнит и ученый историк? Или что сказка не будет сказкой, если по ее страницам не бегают колдуны, ведьмы, благородные принцы и несуществующие короли неизвестных человечеству государств? Нет, ничего я на это отвечать тебе не буду, мой друг, а только предложу оставить, причем надолго, нашего отважного Гийома – надеюсь, с ним за это время ничего опасного не произойдет – а мы отправимся в столицу этой самой Пируляндии, прямо во дворец к тому самому королю Тинкатуру.

III

Что касается данного королевства, повода его образования, условий существования и процветания – об этом чуть позже, а пока обратим наше внимание на чудесное солнечное утро, какое только может быть поздней весной, когда все дышит свежестью, весельем и счастьем, когда зеленая листва настолько мягка, что хочется потрогать каждый листик, когда в открытое окно врываются не клубы дорожной пыли, а вполне осязаемый запах весны, когда поют птицы и трещат насекомые, когда природа, испытав радость рождения, благоухает любовью и не дает ни одного намека на то, что все это уже было, все так же пело, распускалось и буйствовало красками, но потом устало, высохло, поникло, помрачнело, пришедшая осень дождями размыла цвета и превратила весь мир во что-то одно, серое и скучное – мглистое небо, умершую траву, чавкающую под ногами землю, пока, наконец, не ударил мороз, все не укуталось в белое и не погрузилось в долгий сон…

Ой, я заметно отвлекся.

Так вот, прекрасным ранним утром, встав, скоро совершив туалет, облачившись в необыкновенно хорошо сидящий на его превосходной фигуре мундир, король Тинкатур вошел в свой просторный кабинет, и так как он по причине бьющего из него фонтана хорошего настроения проснулся рано и появился в этом месте, где он каждое утро принимал доклады первого министра, гораздо раньше обычного для их встреч времени, решил не терять его даром. Осторожно, кончиками пальцев, пощупав горло и два раза кашлянув, король запел, будто обращаясь со сцены к невидимым зрителям, а на самом деле к вполне видимому и осязаемому (можно руками потрогать) книжному шкафу со стоящими в нем для приличия несколькими толстыми томами, так как основные литературные богатства были спрятаны в библиотеке у архивариуса:

Я король, я Тинкатур,

Беспорядок и сумбур

Не люблю – своих министров

Приучаю думать быстро.

Осчастливить чтоб народ,

Избавляю от забот

И тревог своих сограждан,

Не даю приказов дважды,

Лень и глупость не терплю!

Но перечить королю

Разрешаю, если мысли

У министров не закисли,

Если могут предложить,

Как народу лучше жить.

Пируляндским королевством

Управлять одно есть средство –

Думать только лишь о том,

Чтоб был крепок общий дом,

Опираться на мудрейших,

Справедливейших, добрейших.

Хорошо, что собран здесь

Кабинет достойный весь –

Коль ты глупый, неказистый –

Вряд ли попадешь в министры.

Пируляндия, цвети!

И душа, и сердце ты

Короля, кому судьбою

Править дар вручен тобою!..

Не знаю, был ли последний из куплетов, приведенных здесь, последним в песне, или глава государства запас их несколько больше, но, однако, в этот момент у самой двери раздался зычный голос королевского гофмейстера, от которого, по обыкновению, задрожали все многочисленные люстры дворца, и который заставил короля прервать свое занятие:

– Ее Величество королева Снигильда!..

Читатель, ты знаешь, как выглядит настоящая королева? Нет, не та королева, которой уже за восемьдесят и которая к тому же невысокого роста, и не та юная королева, только что выданная замуж за влиятельного монарха, (и сидя на троне, лишь хлопает длинными ресницами, смущаясь от неожиданного внимания, что вдруг стали ей оказывать после венчания) – нет, другая королева, настоящая королева, которая находится в совершенном расцвете своих сил и является в полном блеске своего величия и величия того государства, быть обладательницей короны которого ей было назначено фортуной? Так вот, она должна выглядеть, как королева Снигильда. Полагаю, к этим словам добавить нечего.

Войдя, она совершила мягкий грациозный книксен, легко наклонила голову и нежно произнесла:

– Ваше Величество…

Тинкатур оживился, но, за долгие годы совместной жизни научившись распознавать мельчайшие оттенки настроения своей обожаемой супруги, немедленно обратил внимание на то, что она чем-то расстроена и, слегка нахмурившись, сказал:

– Рад вас приветствовать, моя королева, но что вы так взволнованы? Что случилось?

– Ах, – вздохнула она и, постукивая сложенным веером по раскрытой ладони левой руки, подошла к окну, распространяя по кабинету запах тончайших духов. – Ничего пока не случилось, но, думаю, вполне может случиться вскоре!

Лицо короля выразило недоумение.

– Что вас беспокоит?

– Не «что», а «кто», – ответила Снигильда с сильным ударением на слове «кто», – и вы это отлично знаете – первый министр!

– Ах, опять! – поморщился государь. – Что на сей раз?

– Он несносен!

– В чем это выражается?

Королева подошла к мужу ближе и четко проговорила:

– Он ежеминутно льстит, вьется вокруг меня, как мотылек у пламени свечи, лебезит, шаркает ножкой и настолько мне надоел, что даже когда я закрываю глаза, передо мной встает его сладко-приторная физиономия!

– Но… – брови Тинкатура, подтверждая его удивление, поползли вверх, – дорогая, как же иначе? Он уверен, что льстить – наиглавнейшая обязанность придворного, тем более первого министра. Зато он отменный работник – честный, усидчивый, справедливый, строгий, умный, расчетливый, цепкий…

– Да, конечно! – в тон супругу произнесла королева. – Аппарат министерства работает, как часовой механизм, и прочее, и прочее…

– Именно так, – кивнул Тинкатур.

Снигильда, сделав небольшую паузу, вернулась к окну, бросила взгляд наружу и, вновь повернувшись к мужу, сказала ему именно то, что так ее беспокоило:

– Но когда он находится со мной рядом, меня охватывает необъяснимый ужас, я вся дрожу, меня бьет озноб! Когда он прикасается к моей руке, кажется, будто меня поцеловала болотная жаба!

– Вы сгущаете краски, – более твердо, чем прежде, произнес король. – Льстит он потому, что боится не угодить, а боится потому, что дорожит своим местом. По крайней мере, удалять его от двора неразумно. К тому же полным ходом идет подготовка к празднованию пятидесятилетнего юбилея основания Пируляндии, вся тяжесть по организации торжеств лежит на нем, я выслушиваю его доклады о положении дел, он превосходно контролирует взаимодействие всех структур нашего государства – без такого человека мне не обойтись. Ну и будет нелишне напомнить, что наши отцы были связаны тесной дружбой, и в память о трагически погибших…

– Ах, простите, – прошептала королева и взяла супруга за руку. – Я все понимаю… Но все же… Он мне так несимпатичен!

Тинкатур уже собрался обнять Снигильду, прижать ее к груди и утешить всегда имеющимся у него добрым словом, но тут распахнулись двери, и в кабинет влетела, как свежий ветерок, их дочь, принцесса Грета, настолько быстро и ловко проскочив мимо гофмейстера, что пока он набирал воздуху в легкие, чтобы возвестить о ней, она уже успела обнять родителей, поцеловать их и закружиться рядом в каком-то невообразимом танце.

– Папа, мама! Доброе утро! – даже не проговорила, а пропела она.

– Здравствуй, красавица! – улыбнулась королева.

– Как спалось? – спросил государь.

Читатель! Ты, верно, ждешь, что вот-вот я начну описывать свою героиню. Дескать, была она такого-то роста, волосы у нее были светлые и чуть вились, глаза ярко-синие, и вся она, мол, преисполнена различных добродетелей. Ошибаешься! Я не могу взять на себя смелость передать ее образ. Но, думаю, если ты услышишь то, что она говорит, и как это она говорит, ты сам отлично представишь себе принцессу и поймешь, что не имелось на Земле прелестнее создания, чем она.

– Я спала прек-рас-но! – сказала девушка и сделала какое-то па. – Представляете, у моего окна, кажется, свил гнездо соловей, и я слушала его чудесное пенье до глубокой ночи! Я так и уснула под его песню и спала сладко-сладко! А с утра ко мне в комнату влетела бабочка, и оказалась настолько красивой, что ее можно было принять за юного эльфа. Ее крылышки сверкали и переливались всеми цветами радуги под лучами проснувшегося вместе со мною солнца, потом она вдруг вспорхнула и вылетела наружу, и мне стало так хорошо и весело, что я бросилась вслед за нею в сад, босиком, прямо через окно, и, смеясь, гонялась там за нею, сбивая с молодых листьев утреннюю росу, пока она перелетала с цветка на цветок, и мне почудилось, что вся природа радовалась со мною вместе… Но фрейлины, заметив, что меня в спальне нет, бросились гурьбою в сад, напугали это красивейшее божественное создание, и бабочка улетела. И мне вдруг стало так грустно…

– Эх, девочка моя! – покачал головою Тинкатур. – Бабочка – бабочкой, но, полагаю, королевской дочери не пристало перелезать через подоконник и в одной рубашке бегать по саду…

– Я знаю, знаю!.. – прощебетала Грета. – Но это было такое прекрасное утро, что мне хотелось обнять всю природу, каждый кустик, каждый листик, и солнце, и небо, и ветер, и всех людей на свете, всех маленьких детей, всех зверюшек, и всех их расцеловать! Мне кажется, такое счастье – жить на свете! Папа, мама – я вас так люблю! – и она обняла сразу и короля, и королеву, крепко прижавшись к ним и зажмурившись.

Ну что я могу добавить к этому, мой дорогой читатель?

Только то, что с самого рождения Греты ни один человек, взглянувший на этого чудесного ребенка, не мог удержаться от улыбки. Каждый чувствовал исходящее от нее тепло и, со своей стороны, старался окружить ее любовью. Как ни пытался Тинкатур оградить ее от этих, как ему казалось, безумных увлечений, с раннего возраста она убегала в сад, всегда находила там нуждающихся в помощи птиц и животных – больных ли, раненых ли, приносила их во дворец и старательно за ними ухаживала, превратив свою спальню в настоящий лазарет. Рядом с нею самый строгий учитель становился мягким и податливым, потакая всем ее шалостям, любой, даже самый ленивый, лакей, получив от нее задание, мчался выполнять его как на крыльях, повар, несмотря на указание короля включать в рацион принцессы только определенные кушанья, не наносящие вред здоровью, тайком носил ей вкуснейшие пирожные и мороженое, впрочем, никак не влиявшие на ее фигуру – словом, все те люди во дворце, кто был способен на любовь, искренне и тепло ее любили.

– Какая ты добрая и ласковая, – сказал Тинкатур, поглаживая ладонью ее волосы, – и совсем еще ребенок. Но ты уже не маленькая, помни – тебе скоро исполнится восемнадцать, и мы вынуждены будем выдать тебя замуж.

Грета вдруг застыла. На ее личике ясно выразилась готовность мгновенно заплакать.

– Но… Я не хочу! – воскликнула принцесса. – Нельзя ли не спешить? К чему торопиться?

– Увы, дочь, – произнесла королева, – таков закон. Но мы попытаемся облегчить его, насколько возможно – в любом случае, право выбирать будущего мужа мы предоставим тебе, и ты сама примешь решение, следуя советам своего сердца и, очень надеюсь, ума.

– В давние годы, – Тинкатур назидательно выставил палец, – женили и выдавали замуж, вовсе не спрашивая мнения детей, а в случаях с отпрысками королевской крови – и подавно, ибо руководствовались не возможным счастьем оных, а прежде всего интересами государства.

– Да знаю, знаю… Но… Я все равно боюсь, – тихо вздохнула Грета.

– Это – время, – улыбнулась Снигильда, – оно безжалостно. Как ни грустно, но детство обязательно проходит, а за ним и юность, и молодость, наступает зрелость… Но нельзя его бояться – надо идти с ним в ногу, и тогда ты будешь счастлива. Никогда не забывай прошедшего, но и никогда о нем не сожалей. Думай всегда о значении сегодняшнего дня, ибо если ты сделаешь неправильный шаг, то в будущем прошлое тебе отомстит, а чтобы этого не случилось, не поступай, моя милая, следуя только холодным повелениям рассудка или, наоборот, горячим порывам сердца – пусть разум и чувства будут у тебя едины, тогда ты сможешь не только сама испытывать радость, но и делиться его крупицами с близкими людьми, которых ты любишь. А любовь – это и есть счастье…

– Мамочка, я так тебя люблю! – прошептала Грета.

– У тебя доброе сердце и, дай Бог, оно вряд ли когда ожесточится! – проговорила королева, окинув дочь внимательным взором. Потом она подняла глаза кверху и шепотом произнесла: – Господи, пусть все беды минут ее стороною!

Но тут во всю свою природную мощь, многократно усиленную усердными тренировками, прогремел уже знакомый голос, представив нового посетителя:

– Господин первый министр короля Карбукс!

– Ох, я так и знала, – тяжело вздохнув, сказала Снигильда. Увлекая с собою дочь, она добавила: – Мы с Гретой уходим завтракать.

– А папа разве не с нами? – разочарованно протянула принцесса.

– Нет, – ответила ей королева. – Папа присоединится к нам позже – ведь сейчас у него дела государственной важности.

Проводив глазами любимых жену и дочь, Тинкатур встал перед зеркалом, насупился, принял подобающий великому королю великой страны вид, смахнул с мундира едва заметную пылинку и, обратившись в сторону главного входа, торжественно произнес:

– Проси!

Двери распахнулись, и появился первый министр. Был он нормального роста и вполне крепкого телосложения, но умел так изгибаться, извиваться, что складывался чуть ли не вдвое, когда кланялся, выражая немедленную готовность до издыхания служить своему государю. Этому впечатлению более чем способствовало его лицо, имеющее правильные, ровные черты, которые, однако, составляли такую угодливую гримасу, что, во-первых, это лицо становилось до омерзения скользким, гладким, приторным, а, во-вторых, даже вопрос о его преданности стране, народу и королю задавать всякий бы постеснялся. Раскланявшись несколько раз, размахивая перед собой толстой папкой, будто шляпою, вошедший сладким подобострастным голом произнес:

– О, ваше Королевское Величество, позвольте потревожить ваш покой, хотя мне чрезвычайно неловко отрывать вас от глубоких мудрых дум, которым, вероятно, вы предавались здесь в минуты сурового одиночества, размышляя о благе отечества…

– Давай без предисловий, – строго сказал Тинкатур, – ты ведь знаешь, я этого не люблю!

– Конечно, конечно, ваше Королевское Величество! – еще сильнее склонился визитер, пусть и казалось, что ниже никак невозможно – иначе должны затрещать или вовсе лопнуть кости – я к вам с утренним докладом. Прежде всего я хочу сообщить…

– Ах, оставь! – отмахнулся от него государь. – Я наперед знаю все, что ты скажешь! Лучше отвечай на мои вопросы!

– Всегда готов преданно служить вашему Величеству, благороднейшему и справедливейшему среди всех земных королей… – Карбукс намеревался вот-вот и вовсе слиться с полом.

– Прекрати. Были какие-либо происшествия?

Первый министр, не меняя позы, мигом раскрыл папку и принялся перечислять:

– В деревне Корнуольд упал в овраг теленок, доставленной лебедкой его подняли наверх, но оказалось, что у него сломана нога, поэтому из столицы немедленно вызвали ветеринара, который по прибытии сразу же приступил к лечению; на окраине города Пумпельбург молодой ремесленник пытался взлететь птицей с крыши собора на самодельных крыльях – отделался легкими ушибами…

– Больше ничего?

– Так точно, все тихо, как все последние пятьдесят лет, благодаря отваге и мудрости вашего великого батюшки…

– Опять ты за свое! Что еще?

– Из благословенной пируляндской земли добыто сто тонн железной и сто тонн медной руды, на ее благословенных полях собрано сто тонн зерна, разлито в бочки сто декалитров вина…

– Это все, как и вчера, как и позавчера, мне известно, – произнес король, обошел огромный стол из цельного дуба и, усевшись в кресло с высокой спинкой, жестом указал Карбуксу на место напротив. Тот, не разгибаясь, быстро засеменил ножками, достиг стула и присел на самый-самый его краешек. – Доклад дай мне сюда, – Тинкатур взял папку и положил ее перед собой. – Я просмотрю все цифры, в нем указанные, позже. Новое, новое что-нибудь есть?

– Ничего, мой король! Правда… – тут на губах первого министра мелькнула ехидная улыбка, – до генерала Атьдвагарда дошел слух, что в Нижнем лесу видели волка…

– У нас не водятся волки! – поразился монарх.

– Ну… – развел руки в стороны собеседник – мол, все же знают, насколько глуп военачальник, – так вот… Во главе своих отважных солдат он бросился в густую чащу на поиски, естественно, никого не нашел, и только сломал несколько молодых деревьев, кустарником и ветками оцарапал себе лицо да набил пару шишек.

– Ах, ха-ха! – засмеялся самодержец. – Наш бравый генерал всегда готов ринуться в бой – ну, что ж, это не так и плохо… Ладно, если ничего не будет срочного, до обеда меня не тревожь. А сейчас я отправляюсь к королеве и принцессе… Да, кстати, как там твой сын?

– Покорнейше благодарю за высочайшее внимание к судьбе моей семьи, – и тут голос чиновника задрожал. – Он, к несчастью, по-прежнему болен, не встает с постели, и врачи из опасения распространения вредоносных бактерий запрещают посторонним даже входить в его комнату…

– Бедный мальчик! – сокрушенно вздохнул Тинкатур. – Странно, даже я, твой король, видел его всего один раз, и то на следующий день после его рождения. Передавай ему пожелания все же выздороветь, и как можно скорее…

Государь встал и направился к тому выходу, через который ранее вышли Снигильда с Гретой, а первый министр, мгновенно соскользнув со стула, все сыпал ему в спину благодарными словами:

– О, спасибо вам, мой король, мудрейший, храбреший, чистосердечнейший и благороднейший…

Но лишь захлопнулась дверь, с Карбуксом произошла довольно странная метаморфоза. Он резко выпрямился, расправил могучие плечи, лицо его поражало своей холодностью – от мягкого, сладенького выражения не осталось и следа, губы, которыми он миг назад льстиво хихикал и умиленно лепетал слова благодарности, крепко сжались в ровную линию, а бегающие ранее туда-сюда глазки горели яростным гневом.

– И так вот – каждый день, – прорычал сквозь зубы министр. – Унижайся, вылизывай ему пятки… Мудрейший!.. Тьфу! Тупица! Дальше носа своего ничего не видит. Тоже мне, семейное счастье – помчался к своей женушке-недотроге и к дочке малохольной… Одной хочется якобы мудрые изречения высказывать, все равно кому, лишь бы слушали – то фрейлинам твердолобым, то камердинерам услужливым, другая мечтает на опушке леса поселиться, чтоб там со зверюшками играться… Но ничего! Близится час – и мощный кулак возмездия обрушится на их пустые головы! С неба пойдет кровавый дождь, бурные багровые реки выйдут из берегов и будут смывать с улиц искромсанные трупы пируляндцев! Они думают, что сбежавший от Тиберольда сын мрачного черного колдуна Кондегорда – детская сказка! Ха-ха-ха! Болваны! А я вот – стою здесь, в одном дворце с троном Агридов, отнявших у меня королевство и все остальное наследство, принадлежащее мне по праву! Вот он я – живой, во плоти, с кипящей в груди ненавистью к этому невзрачному тихому быту и отвратительному житейскому счастью! Пусть, пусть это длится еще какое-то время – но недалек тот миг, когда род Кондегордов восстанет, как Феникс из пепла, и я, будучи его представителем, обрушу свой гнев карающей десницей на их бестолковые головы! Ох, как же я их ненавижу!..

Ты удивлен, читатель? Хо-хо, то ли еще будет! Что же касается сего внезапного превращения – так не то ли же самое мы столь часто видим в нашей жизни? Человек, которому мы, безгранично доверяя, вручаем и свои судьбы, и судьбы близких людей, вдруг оказывается нашим злейшим врагом, отъявленным негодяем? Коль же тобою овладели сомнения по поводу упомянутых Тиберольдов и Агридов – оставь их. Да, черный колдун. Да, некто Кондегорд. Ну, и что? Кто они такие? Узнаешь позже.

Так давай двигаться дальше. Кстати, пока я пускался в объяснения, первый министр, не в силах сдерживать ярость, запел свою песню:

День за днем мечтою злобной королю готовлю месть,

И от мыслей этих тяжких не могу ни спать, ни есть.

Сто кинжалов тебе в бок!

О, лишь дай мне только срок –

Смерть увидишь, Тинкатур,

Вредный, глупый самодур!

Я коплю во мраке силы и союзников ищу,

Зреет заговор жестокий, скоро трон я получу.

Дьявол, дьявол, помоги!

Одному мне не с руки

Взять престол у короля,

Даже шпагу оголяя!

Заколоть могу кинжалом или тайно отравить

Тинкатура, но ведь мало короля лишь победить.

Есть еще ведь и народ –

Как мне сладить с ним, о, черт!

Как его мне обмануть,

Как людишек всех надуть?

Есть предатели-министры средь компании моей.

Подлецы хоть, но и трусы – вот, попробуй, одолей

С ними полчища врагов –

В гневе Тикатур суров:

Не удастся вдруг мятеж –

Даст приказ: «Карбукса – режь!»

– Эх! – вскрикнул первый министр и стукнул кулаком по столу, впрочем, не настолько сильно, чтобы это мог услышать кто-либо еще. – Не могу я больше дышать этим спертым воздухом! Скорее на коня да в лес – к тетушке Бейубо! Только у нее я обретаю спокойствие, лишь ее поддержка вселяет в меня уверенность в будущей победе!

Он круто развернулся и вышел. Последуем ли мы за ним? Зачем – мы и так встретимся в следующей главе.

IV

Кстати, кто такая тетушка Бейубо? Охотно отвечу. Представь себе дремучий лес, старый, непроходимый, в котором нет ни дорог, ни даже тропинок, кругом повалены вековые деревья, оставшиеся же плотно сплетают свои кроны, так, что на землю, покрытую мертвой листвой, трухлявыми сучьями и влажным мхом, не проникает ни один солнечный луч. Представил? И вот в глубине этого леса, в мрачной сырой землянке находится мерзкая, отвратительная, горбатая старуха. Лицо ее испещрено морщинами, а руки покрыты бородавками. Один глаз у нее стеклянный, другой же смотрит пристально, не мигая, как у змеи. Крючкообразными пальцами она держит огромную деревянную ложку, и ею осторожно мешает неизвестного пока предназначения варево в большом грязном котле, стоящем на старой печи, занимающей половину подземного логова. Это и есть тетушка Бейубо, самая настоящая колдунья. Она изредка подбрасывает в котел какие-то приправы и поет скрипучим голосом, с шипеньем раскрывая рот и показывая оставшиеся в нем три гнилых зуба:

Утром, днем и вечером

Зелье я варю.

И над чаном речи я

Громко говорю.

Заклинанья страшные,

Жуткие слова,

Мерзкие, ужасные –

Чуба, траба-ва!

Чукало-мяукало,

Кря-кря-кряко ухало,

бухало,

тюкало,

гукало

и хлюпало!

Зелье ведьмино, варись,

Род Агридов, берегись!

Ты кипи, напиточек,

Сладкий, дорогой,

Из мышей, улиточек,

Гадости лесной!

Из хвоста крысиного,

Жаб и пауков,

Языка змеиного,

Гусениц, жуков!

Чукало-мяукало,

Кря-кря-кряко ухало,

бухало,

тюкало,

гукало

и хлюпало!

Зелье ведьмино, варись,

Род Агридов, берегись!

Сутками работаю,

С ног валюсь к утру.

Жижи из болота я

В ковшик наберу.

Добавляю в варево

Порцию ее,

Часть коры трухлявого

Пня к тому ж еще,

Мха, травы, дохлятины,

Пробуем его –

Дьявол, вот вкуснятина! –

Это колдовство!

Тут дверь в землянку со скрипом открылась, и старуха услышала кашель – едкий дым ее очага попал Карбуксу в легкие. Помахивая перед собой рукою, пытаясь разогнать сизый смог и мало в этом преуспевая, он спустился по шатким ступенькам вниз.

– Здравствуй, тетушка! – наконец откашлявшись, закричал он, так как хозяйка была глуховата на одно ухо.

– Ах-ах, – запричитала ведьма, – здравствуй, дорогой племянничек!

Тут они обнялись и расцеловались. Если ты не можешь представить себе поцелуй зловредного Карбукса и морщинистой, одноглазой, горбатой старухи, то лучше и не представляй.

После приветствия, как водится, она спросила у дорогого ей гостя:

– Ты не голоден, умничка?

– Голоден! – рявкнул первый министр. – Пока будто бы на прогулку на природу собирался, да пока следы на всякий случай запутывал, да до тебя сквозь твой бурелом добирался – нагулял аппетит.

– Э-э, – радостно хлопнула в ладоши колдунья, – ну так я тебе быстро обед соберу. Чего желаешь: отварных хвостов дохлых кротов, ящериц жареных, паучков вяленых, крысиного молочка, поросячьего пятачка, крылышка мыши летучей, иль головы бешеного пса, умершего от падучей, змею соленую, жабу мореную?

Карбукс в задумчивости поскреб себе затылок и ответил:

– Ты знаешь… Времени у меня мало, я, пожалуй, у себя поем.

– Ну, как прикажешь, – расстроившись отказом, прохрипела старуха. – Что ж, король, жестоких болезней ему в грудь и яду в печень, хорошо себя чувствует? Да ты присаживайся, не стой!

Племянник, прежде чем сесть на деревянную скамью, внимательно осмотрел ее поверхность и, не найдя ничего, что могло испачкать или продырявить брюки, осторожно опустился на нее. Бейубо, бросив в котел щепотку чего-то грязно-серого, присела рядом.

– Король чувствует себя даже слишком хорошо, к великому сожалению, – ответил гость. – Здоров остальным на загляденье.

– Ай-яй-яй – весь в родителя, короля Тиберольда. Тот от дней своей золотой юности, когда он отрубил голову моему зятю и твоему отцу – великому колдуну и магу Кондегорду, – до самой кончины был силен, статен, красив. Никто не мог одолеть его в честном бою, и лишь мой яд свалил его с ног, а затем и упокоил навечно – ах-ха-ха-ха! – засмеялась колдунья скрипучим смехом.

– Тетя! – взвился министр над скамьей, – расскажи мне, как ты отравила Тиберольда, а лучше – всю историю целиком…

– Да я же тебе тысячу раз рассказывала, – пыталась отмахнуться от него старуха.

– Но ты ведь знаешь, – тут Карбукс, не в силах сдерживаться, вскочил с места и принялся ходить по землянке взад-вперед, – как меня гнетет этот позор, павший на нашу семью, и как я весь киплю жаждой мщения! Когда ты повествуешь о смерти моего отца, властителя восточной и северной Ютландии, у меня внутри все обливается кровью, в сердце вонзается холодная сталь, и только одна мысль чеканно пульсирует у меня в мозгу вместе с каждым ударом раненого сердца: смерть династии Агридов! Дух мой крепнет и готовит меня на бой. А когда я слышу о гибели Тиберольда, то испытываю величайшее наслаждение, сильнее которого – только удовольствие от мысли о будущем падении нынешнего короля Тинкатура!

– Но ведь я, – продолжала отнекиваться ведьма, – напевала тебе это, как сказку, пока ты рос, когда ты еще не достиг возраста, в котором люди начинают самостоятельно думать, и когда ты не хотел верить в то, что ты сын покойного великого Кондегорда, именем которого матери пугали непослушных детей, а считал себя ребенком этого ничтожного бывшего первого министра короля Тиберольда и его глупой супруги!

– Их действительно съел дракон? – спросил Карбукс с заметным удовольствием.

– Действительно.

– Это кажется таким странным… Я никогда не видел драконов – ну, может, на картинках…

– И не увидишь, – вздохнула Бейубо. – По крайней мере, в наших краях он был последний, – и, поддавшись нахлынувшим на нее воспоминаниям, все же принялась говорить, мечтательно подняв единственный глаз к низкому потолку землянки, с которого свисала густая паутина с запутавшимися в ней и уже высохшими мухами.

– Дракон являлся моим лучшим другом… О, это была образованнейшая личность! Сколько он знал наизусть различных заклятий, и на самых древних языках! Бывало, сидели мы с ним после удачно проведенного колдовства-злодейства на берегу речушки Анкоты, любовались полной луной, из леса доносился прекрасный волчий вой, нас ласкал северный холодный ветер, болота пускали ядовитые газы, квакали лягушки, ухали совы – все было так романтично! – и мы читали друг другу по памяти самые поэтичные наговоры и заклятия, какие только помнили!.. О, а как он любил музыку! Если случалось украсть девушку, умеющую играть на флейте, нипочем не съест, пока она ему не исполнит весь свой репертуар! Он был настоящий сноб. Он умел наслаждаться жизнью! А какой был гурман! Ел только молоденьких и знатных. Сын бывшего первого министра, вместо которого я тебя и подложила, явился его последней пищей – острый меч Тиберольда отсек его умнейшую голову! – и тут старушка всплакнула.

«Но как же так? – удивленно спросит внимательный читатель. Тот, первый, дракон питался больными быками – так я думал, что и все драконы питаются скотом. А этот, второй, оказывается, был какой-то злой, нехороший – ел молоденьких девушек!» Что я тебе скажу? Драконы – ведь они, как люди. Так что дракон дракону рознь.

Карбукс, тем временем вновь успевший усесться на лавку, ерзал на ней, сгорая от нетерпения.

– Расскажи мне всю историю с самого начала! – умолял он.

– Хорошо, – кивнула ведьма, – но выпей хотя бы пива, сваренного мною совсем недавно из волчьих ягод и мухоморов – помни, ты не совсем обычный человек, тебе они не навредят, а, наоборот, придадут сил.

– Ладно, – поморщился племянник, – только ради тебя, тетушка.

Колдунья, кряхтя, открыла шкаф, сбитый из грубых неотесанных досок, и достала с верхней полки запыленную бутылку. Бейубо вытерла ее своим же фартуком, не сказать, что очень чистым, пальцами выдернула пробку и вылила содержимое в высокую глиняную кружку с отбитой ручкой.

Карбукс, делая вид, что ждет, пока осядет пена, нерешительно взялся за емкость и потом, резко выдохнув, одним залпом осушил ее. Что с ним произошло, описать трудно. Когда он оторвал кружку ото рта, по его лицу можно было подумать, что он влил в себя не пиво, а раскаленный свинец. Глаза его бешено вращались и сыпали вокруг яркими искрами, а язык вывалился наружу, достигнув верхней пуговицы мундира.

– Тише ты, черт! – крикнула хозяйка, гася искры на столе и на полу ударами фартука. – Спалишь мне жилье!

Тут первый министр стукнул себя по голове, его язык возвратился на место, а лицо приняло прежнее выражение, правда, с заметным красным оттенком.

– Понравилось? – спросила колдунья.

– Крепкое… Оч-чень… – еле слышно произнес гость.

– И помни, – сказала Бейубо, что балладу, которую я тебе сейчас спою, складывал народ южной Ютландии, и потому в ней твой отец выглядит �