Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы

Светлой памяти выдающегося историка русской литературы

Григория Александровича Гуковского

Ломоносов был великий человек.

Он создал первый университет.

Он, лучше сказать, сам был

первым нашим университетом.

А.С. Пушкин

Предисловие

Эта книга посвящена тому, как в русской литературе Нового времени появляются и существуют художественные стили. Даже неискушенный читатель имеет представление, что один текст не похож на другой какими-то своими особенностями, что обычно называется стилевыми различиями. Уместность речи или модные выражения, набор наиболее употребительных слов или предпочтение тем, быстрота развития событий в повествовании или наличие обильных описаний – такие признаки сразу бросаются в глаза. Но многообразие характеристик в их необозримом сочетании создают такую пеструю и утомительную картину литературного многообразия, которая не располагает к разумному упорядочиванию читательских впечатлений. И невольно понимание художественного текста заменяется элементарным сравнением изображенной картины с персональным бытовым и социальным опытом личности: насколько изображенный мир похож на привычный. Или начинается строиться простенькая классификация произведений на основе здравого смысла. Поиск же смысла подчинен потребности хотя бы объяснить себе, зачем я вообще читаю выбранные страницы.

Литературоведение же помогает уложить в умопостигаемую систему огромное количество художественных текстов, достойных внимания культурно развитого человека и снабдить его методом глубокого понимания, заложенного в них богатого содержания. Не выуживанию из слов писателя близких читателю идей, а расширению и обогащению мышления новыми образами, понятиями и переживаниями, лучшему осознанию себя и мира – вот чему способствует филологическая грамотность. В конце концов великие писатели творили не для славы и гонорара, а для передачи своего выстраданного опыта новым поколениям. Научное изучение стилей подразумевает переплетение теории и истории литературы, соединение эрудиции и аналитической выучки, начитанности и теоретического подхода. Поэтому рассказ о русской литературе последних трех веков будет непростым. В нем некое «парение» над множеством текстов будет сочетаться с обсуждением конкретных художественных шедевров, воплощающих глубинные процессы построения их словесной ткани, – процессы, постигаемые учеными в течение тысячелетнего «бега времени».

Данная книга не учебник, который в удобоваримой форме просто излагает общепринятые итоги исследований науки прошлых времен. Учет замечательных идей, высказанных ранее, является обязательным условием гуманитарной науки. Только тогда (по словам Ньютона, забравшись на плечи великанов) можно увидеть скрытое ранее. Но мир не стоит на месте. Возникают и новые научные теории и создаются новые художественные тексты. Теории помогают разрешить многие парадоксы прошлого литературного развития и предсказывают его возможные перспективы. Художественные открытия нуждаются в анализе сущности их своеобразия и в объяснении их соприродности великой традиции былых веков. Ведь новое не превращает старое в ничто. Изменение не отменяет родства.

Смена условий современной жизни все ускоряется, активизируя поиски их осмысления и в науке, и в искусстве. Теоретики и историки литературы уже к середине XX века сделали замечательные открытия, но опирались в основном на традиционный категориальный аппарат так сказать внутреннего пользования. Но открытия смежных наук позволяли значительно точнее и глубже понимать сущность культуры, куда входит и литература. Философы пересмотрели концепции познания, детерминизма, связи материального и духовного, что привело к признанию вариативности интерпретаций текста и преодолению догматического истолкования, подчиненного «единственно правильной» истине. Теория механического детерминизма уступила место многофакторному влиянию на результат события с учетом неопределенности ситуации и вероятности того или иного исхода. С представлением о накоплении количества и его переходе в новое качество стала конкурировать синергетика – теория «взрыва». Предсказание будущего с опорой на прошлый «регулярный» ход дел признавалось уместным в «нормальный» период, но при «взрыве» степень влияния прошлых сил могла измениться кардинально. В методологии науки заняла почетное место теория «парадигмы», признающей сосуществование ясно сформулированных положений и знания «подразумеваемого», не зафиксированного в словах и точных формулах, как бы рассредоточенного в опыте работы группы исследователей-единомышленников (предпочтение методов изучения, образов, оценок, мнений авторитетов). Теория знаковых систем (семиотика) установила принципиальную «неприклеенность» зафиксированного в знаках сообщения к реальному положению в действительности, приложив усилия для определения степени точности и адекватности информации. А теория информации поставила вопрос о значимости сообщения (информативности) для двух сознаний: передающего его и его принимающего, ибо понимание зависит от объема их знаний, соотношения ожидаемого и неожиданного содержания, потребности в передаче и приеме именно по данной теме, т. е. от человеческого фактора. А личность изучает психология. Помимо логики познавательных процессов психологи большое внимание уделяют становлению личности в контексте ее принадлежности к группе. Оформление представлений о себе происходит в процессе взаимодействия личности с группой – малой (контактной) и большой (национальной, профессиональной, возрастной и т.п.). Именно группа является носителем культуры (сконцентрированного исторического опыта, закрепленного в знаковых и поведенческих системах), которая и передается личности, обретающей свою, Я-концепцию, осознанный и прочувствованный образ себя. Человек является одним из важнейших объектов литературы, которая и изображает его, и передает ее реципиенту (слушателю/читателю или их группе). Так как словесность приобретает статус социального института с его ритуалами и правилами (исполнение былины на пиру, похвальной речи на тризне, прием книги в издательстве и печать ее в типографии, государственный и общественный контроль за распространением и проч.), то возникает проблема моделирования в литературе личности и ее соотнесения в сознании читателя с представлением о себе, что, конечно, представляет большой интерес для историка литературы (при анализе стиля речь идет о типичной личности, а при изучении биографии автора и создания им произведения – об индивидуальных установках автора). Если учесть стремление творца к созданию уникального произведения, то следует анализировать, как, каким образом стандартный текст (по шаблону жанра, модного прежде способа изложения, схематического образа героя) превращается в особое послание к читателю. Структуральная поэтика стремится показать, как общесловарная знаковая система превращается во «вторичную». В ней обычные слова и текстовые конструкции обогащаются за счет ситуативного сдвига значений слов и форм соотнесения словесных комплексов (созвучие рифм, синтаксический параллелизм фраз, повторы тех же выражений в разном контексте, перетасовка хронологически упорядоченных событий в их сюжетный поток). В глубине такого подхода лежит идея перевода общесоциальных значений в уникальный личностный смысл уникального человека.

Разумеется, я изложил открытия в гуманитарных науках последних семидесяти лет в несколько упрощенном виде, – но ради более доступного понимания того, на базе каких фундаментальных идей приходится строить теорию великих стилей, чему и посвящена эта книга. В самом тексте все выглядит намного сложнее, с терминологической нагруженностью, с уточнениями понятий и ссылками на оценки специалистов. Но такой научный аппарат необходим. Моя же задача – изъясняться как можно понятнее.

Теперь нужно кратко сказать о замысле книги, принципах построения и о ее содержании. Меня давно смущало утверждение, что развитие русской литературы имело какой-то ущербный характер, когда пропуски в «нормальном» развитии ее этапов восполнялись за счет заимствований их иноземных источников. Особенно странно звучало мнение, что вступление в литературный поток Нового времени (XVIII век) произошло путем ученического усвоения европейского барокко и классицизма, а культура Возрождения не получила своего воплощения и восполнилась в виде склеивания каких-то фрагментов художественных и социальных норм разных европейских цивилизаций. Для нас искусство Возрождения до сих пор является эталоном прорыва в прекрасное будущее, воплощенного в шедеврах Петрарки, Леонардо да Винчи, Шекспира, Дюрера, Сервантеса, Микеланджело, Рабле, Брунеллески и Палладио… А в России – пропуск, пустота, частичное подражание. Если исходить из теории органического развития культуры, то просто необъяснимо звучит утверждение, что в цепи генезиса возможно выпадение важнейшего и при этом структуропорождающего гена. Как будто речь идет о протезе, который вставляют в тело только что появившегося на свет ребенка, и дальше этот инвалид от рождения компенсирует прискорбный наследственный дефект старательными упражнениями. Иногда, правда, раздавались высказывания ученых о наличии русского Возрождения в XVIII или XIX веке. Но это были только наблюдения или оценки, теоретически не подкрепленные. Мне представляется, что в нашей культуре был полноценно развитый этап Возрождения, который стал источником формирования полноценных (а не «псевдо») эпох и великих стилей: классицизма, сентиментализма, романтизма и реализма. И полнокровным социальным героем ренессансного «метаморфозиса» стал Петр Великий, универсальным культурным гением – Ломоносов, а нетленный шедевр русского Возрождения, видимый всеми, но из-за своей громадности не воспринятый таковым, предстал Санкт-Петербург, восхваленный как Северная Пальмира. Ведь в семь чудес античного мира входили и скульптуры, и храмы, и маяк, и висячие сады. Так что и в наше время ренессансные шедевры не следует ограничивать сонетами, драмами, скульптурами, портретами и романами. Да, и в Италии Флоренция, Рим, Венеция, Милан ценятся как жемчужины эпохи Возрождения. Но они существовали и в Средние века и только обогащались его ценностями, Возрождение в них зарождалось и «врастало» в их прежнюю культуру. Петербург же был заложен на пустом месте и создавался в соответствии с ренессансным замыслом как рукотворный идеальный город, как земной рай, парадиз.

Первая глава посвящена теоретическим проблемам Возрождения и созданию социальной среды для его формирования в эпоху Петра I. Вторая глава содержит историко-культурный анализ творчества Михаила Васильевича Ломоносова – гения русского Возрождения. В третьей главе исследуются основные характеристики великих художественных стилей русской литературы, реализовавших художественные потенции, заложенные ренессансной моделью Ломоносова. Четвертая глава на примере сентиментальной литературы показывает, как осуществлялось взаимодействие великих стилей в многовековой художественной практике наших выдающихся писателей, какие функции стилистическая «парадигма» выполняет в духовной жизни нации и какое влияние оказывает на формирование русской культуры.

Ренессансная природа петровских преобразований

В исследовании русского искусства Возрождение (культурная эпоха) предстает как особая, чрезвычайно важная, кардинальная проблема. Все достижения европейской культуры Нового времени восходят к ренессансному корню, поэтому осмыслить феномены западных «заимствований» в петровское и послепетровское время без учета генетического принципа просто невозможно. Чтобы признать полноценность русского классицизма, сентиментализма и прочих крупных стилей, требуется указать на реальное существование русского же Возрождения и на его плоды.

Для установления феномена русского Возрождения нужно провести процедуру отождествления общеренессансной модели с определенным пластом русской культуры. Споры о сущности Возрождения не утихают до сих пор. Крайние позиции отмечены следующими установками: 1) оно принадлежит только итальянской культуре XIV–XVI веков (в силу органичности и уникальности своего происхождения); 2) оно характерно для любой культуры светского типа (здесь сравнение с итальянцами осуществляется нахождением любых черт сходства). Обе крайности тяготеют к эмпиризму. Более плодотворным является подход, имеющий теоретическое основание.

Представляется, что наиболее мощной объяснительной силой художественного стиля является теория хронотопа М. М. Бахтина1, которая охватывает не только литературу, но и культурно-психологические модели мира. Они в ней описываются тремя параметрами: пространством, временем и типом личности. Пространство включает в себя не просто геометрические или географические характеристики взаимоположения элементов, но и смысловую (семантическую) структуру картины мира и связано с устойчивыми, «наличными сейчас» параметрами (синхроническим срезом). Время определяет динамический аспект (события, количественные и качественные изменения), связано с движением и модификацией в мироустройстве (диахроническим срезом). Личность же строит свое поведение и обретает понимание мира и себя в заданных пространственно-временных координатах хронотопа. Появление нового, более развитого и более внутренне богатого исторического типа личности обеспечивается ростом ее свободы выбора, т.е. расширением реального многообразия возможностей ее самореализации. Чем больше путей поиска успеха, способов его роста и закрепления, тем лучше условия для действенней предпосылки личностного роста. Чем разнообразнее структура реальности и чем доступнее методы ее усовершенствования, тем сильнее становится активность человека. Так что наличие необходимых пространственно-временных характеристик материальной и социальной реальности является необходимым условием появления нового типа личности и нового типа культуры в целом. По отношению же к вопросам духовного развития часто проявляется (хотя и не декларируется) установка, что для культурного заимствования достаточно ментальных способностей и индивидуальных предпочтений творческой личности. В лучшем случае таким образом можно объяснить подражательно-приспособительную деятельность, но никак не творческую. Начинать все равно приходится с создания нового национального хронотопа, в котором наличествуют перспективные пространственно-временные предпосылки. (Кстати, разработка принципов прямой перспективы ренессансными инженерами и художниками повлияла и на формирование типа зрительного восприятия у личности Нового времени. «Мало сомнений в том, что открытие Ренессанса в значительной степени сформировало пространственное восприятие современного человека. Для визуальной культуры появление перспективного видения сравнимо с внедрением субъект-объектной гносеологии в культуру мышления»2). Начинать нужно не с «плодов», а с «корней».

Россия считает себя европейской страной и, соответственно, носительницей европейской культуры. Христианство Русь обрела вместе со средневековой Европой. Но выделилась Европа из цепи дремлющих древних евразийских цивилизаций только в эпоху Возрождения. Появление светской культуры, не зависимой от догмы философии, самостоятельной науки, любования красотой мира и человека, шедевров Леонардо да Винчи, Микеланджело, Шекспира, Сервантеса, Веласкеса – вот они, приметы европейского Ренессанса. А Россия? Хорошо бы тоже сказать, что он был и у нас, но… Именно отсутствие русских ренессансных шедевров в живописи, скульптуре, литературе ставило в тупик историков и искусствоведов.

Но культура Возрождения – это не просто красивые картины, которые можно повесить на стенку, и изящные сонеты, которые приятно читать, сидя в кресле. Это образ жизни, требующий своего особого материального воплощения. В первой книге трактата «Четыре книги об архитектуре» (1570 г.) Андрео Палладио сразу же определил идеальное пространство как город, где обычных жилых домов совмещались со зданиями, выполняющими многие социальные функции и тем самым определяющими богатство и разнообразие бытия. «Итак, я сначала поведу речь о частных домах, а затем перейду к общественным зданиям и вкратце расскажу о дорогах, мостах, площадях, тюрьмах, базиликах, или судилищах, о ксистах и палестрах, где древние предавались телесным упражнениям, о храмах, театрах и амфитеатрах, об арках, термах, акведуках»3.

Автор первой научной теории Возрождения (1860 г.) Буркхардт именно Венецию считает тем городом, где итальянцы видели истоки идеального архитектурного пространства, оформляющего лучшую жизнь человека. «Сам островной город казался к концу XV в. тогдашнему миру как бы ларцом с драгоценностями… Сабелико описывает Венецию с ее древними церквами и куполами, с косо срезанными башнями, инкрустированными мраморными фасадами с их особенным великолепием, где позолота потолков сочетается со сдачей внаем каждого угла. Он приводит нас на заполненную народом площадь… где совершение сделок обнаруживает себя не громкой речью или гулом, где в портиках и прилегающих улицах сидят менялы и сотни ювелиров, а над ними расположено бесконечное множество лавок и складов; по другую сторону моста он описывает большой фондако немцев, в залах которого сложены их товары и живут люди и перед которыми в канале вплотную друг к другу стоят их корабли… Затем от Риальто до площади св. Марка парфюмерные лавки и трактиры. Так он ведет читателя от дома к дому вплоть до обоих лазаретов, являвших собой пример высокой целесообразности, которую можно было обнаружить только здесь. Забота о людях была вообще отличительной чертой венецианцев и в мирное время, и на войне; их уход за ранеными, в том числе и за врагами, был предметом удивления всего мира. Все государственные учреждения Венеции могли вообще служить образцом; пенсионная система применялась систематически»4.

Э. Гарэн в статье «Леонардо да Винчи и «идеальный город»» утверждает, что этот великий художник и мыслитель Высокого Возрождения именно город считал системой, соприродной как прекрасному человеческому организму, так и космосу. «Отсюда такое настойчивое стремление к пространственности города, просторного и потому хорошо освещенному, который обязан своей жизнью воде. Вода служит для передвижения по рекам, для орошения, для очистки, но будто вновь соединяет нас с природой и землей своим жизненным ритмом… Вода – кровь; движение воды – кровообращение… Улицы и каналы, дома и церкви антропоморфны и, с другой стороны, отображают универсум»5.

«Идеальный город» проектировался Леонардо да Винчи, но так и остался на бумаге. После пожара 1666 года однокашник Ньютона Кристофер Рен (Wren) хотел сделать упорядоченный Лондон – не вышло. Удалось построить лишь собор святого Павла. На картинах выдающихся итальянских живописцев герои жили в мире светлого архитектурного рая: среди ажурных аркад, изящных храмов, стройных башен, широких улиц, которые художник конструировал сам, становясь зодчим своей мечты. Грандиозные строения и города создавал на гравюрах Пиранези. Как прекрасен храм, «возведенный» Рафаэлем в картине «Обручение Марии и Иосифа»! Причем архитектурный элемент полотен не был дополнительным украшением. О двух самых известных фресках – «Тайная вечеря» Леонардо и «Афинская школа» Рафаэля – Г. Вельфлин сказал: «Если бы уничтожить архитектуру, композиция была бы разрушена»6. Идеальному человеку Возрождения требовалось новое пространство.

Ни одна европейская страна в новое время не смогла построить крупный город на пустом месте с учетом всех достижений техники и с замыслом поселить в нем человека будущего – активного, созидательного, гармоничного, несуеверного, светлого. Только Россия пошла на такой эксперимент, обретя новую столицу – Петербург. Здесь важно указать на два момента. Во-первых, Петр Великий хотел при строительстве нового города разорвать все связи чужого «места» с прошлым: на невских берегах стояло шведское укрепление Ниеншанц. «Петр уничтожил остатки этой крепости, подчеркивая этим тотальное новаторство своего градостроительного замысла»7. Во-вторых, основатель свои начинания соотносил именно с ренессансной традицией, намереваясь создать у Балтийского моря кусочек рая, «парадиз». Выступая на спуске на воду корабля в 1714 году, Петр сказал: «Писатели поставляют древнее обиталище наук в Греции; изгнанные оттуда судьбами, они нашли убежище в Италии, потом рассеялись по всей Европе, дошли до Польши, но в отечество наше не проникли по невежеству наших предков, и мы остались в той самой тьме, в какую до появления их были погружены Германия и Польша… Теперь дошла до нас очередь, и просвещение уже не встретит препятствий в нашем отечестве»8. И в пример Петр взял итальянский город, который в силу природных условий продемонстрировал целенаправленность строителей и распланированность строительства, – Венецию, город каналов.

Нужны здания особой планировки для заседаний Коллегий, театральных представлений, балов и ассамблей, лабораторных опытов. Нужны казармы и площади для плац-парадов, сады со скульптурами античных богов и героев для «машкерадов» и фейерверков, залы для «кунстштюков» – музейных экспонатов. Не будь Петербурга, не было бы реальной физической и культурной среды, где бы проросло и оформилось русское Возрождение и развились все последующие культурные эпохи. Спланированность и «регулярность» Петербурга – это воплощенная в материале рукотворность его как ансамбля, как произведения искусства, как «гнезда» новой культуры. Создание в Петербурге европейских институтов (коллегий, Академии наук, школ, больниц, биржи, издательств и т. п.) определяло структуру не только государственной, но и общественной жизни – последняя, в сущности, тогда и появилась. «Многопрофильность» города своей структурой повысила интенсивность социально-культурной коммуникации в нем, что сказалось даже на облике общегородских празднеств. «С XVIII века заметно различается быт городов и деревень. Перемещение традиционных земледельческих празднеств в новые, городские условия не могло не сказаться на их характере. В атмосфере промышленного города нарушаются такие существенные черты крестьянского праздника, как его строгая регламентация и обрядность… Резко меняется также состав участников гуляний и ярмарок, здесь сталкивается огромное число людей, представителей всех сословий, многих местностей и национальностей. Гулянье становится открытой системой и легко впитывает в себя элементы и формы различных традиций, сфер быта, культуры, искусства»9. Но стоит обратить внимание и на то, что выдающимися памятниками зодчества, опорными точками архитектурного ансамбля становились здания, имеющие прикладное, даже иногда прозаически утилитарное значение. Цеха для строительства кораблей, верфь (Адмиралтейство А. Захарова) стали центром на плане города. Д. Трезини построил цепь резиденций высшей бюрократии: Здание двенадцати коллегий. Д. Кваренги соорудил зал для упражнений военных всадников (Конногвардейский манеж), хранилище денежных знаков (Ассигнационный банк), две громадные женские школы – Смольный и Екатерининский институты, а также особняк Академии наук и главный корпус Мариинской больницы. Склад привозных товаров – Биржу на Стрелке Васильевского острова – возвел Тома де Томон, кстати – на месте разобранного совсем не плохого создания Д. Кваренги (украшение города ценилось выше экономии средств). Александринский театр10, здание Генерального штаба с грандиозной триумфальной аркой задало уникальный вид Дворцовой площади, К. Росси открывал путь к сооружению О. Монферраном Александровской колонны – уникального инженерного объекта, построенного на основе расчетов основателя русской технической школы А. Бетанкура.

Логика данного раздела направлена на анализ достижений русской культуры. Поэтому нет необходимости говорить о культурных потерях и о темных сторонах национальной жизни. До сих пор ведутся споры о пути России, споры между западниками и славянофилами, и ключевой фигурой выступает Петр I. Но ренессансная ориентация в нашей культуре связывается с его мощным персональным влиянием на государственную жизнь. Личность правителя в самодержавном царстве играет исключительную роль, и биографически важный элемент судьбы властелина может определить его действия уже в общенациональном масштабе. Петр воплотил в себе тип ренессансной личности, причем в ранге всевластного правителя.

В России появился монарх, во многом ставший таковым по воле случая. Петр был младшим сыном царя, третьим по порядку родства наследником трона, и никто не собирался готовить его к правлению. А вот помешать этому желающие были: родственники старших детей (от первого брака Алексея Михайловича) и особенно старшая (единокровная) сестра Софья. Она же организовала стрелецкие мятежи, прокладывая себе дорогу к власти. Старая Русь предстала перед Петром чужой, злобной и враждебной стихией. А личный, бытово близкий Петру, уютный хронотоп представляла Немецкая слобода, где торжествовали религиозная ненавязчивость, свободный от домостроевского давления светский этикет, интерес к механическим «хитростям», а дарование ценилось выше длины бороды и местничества. Это был всего лишь топографический пятачок в пределах обширной усадьбы, именуемой Москвой, но он тепло и маняще окружал молодого и деятельного монарха.

Приведу один отрывок: «Его путешествие во Францию, Англию и Нидерланды было, собственно говоря, предпринято с целью обучения и дало ему точные знания о состоянии торговли и ремесла в этих странах. Было бы глупо порицать его занятия токарными работами в часы отдыха и его мастерство в литье пушек, и его свободное от каких-либо предрассудков стремление всегда иметь при себе мастеров своего дела»11. Читатель ошибется, если подумает, что речь идет о Петре I. Здесь говорится о феррарском герцоге Альфонсо I д’Эсте, который жил на рубеже XV и XVI веков (1476–1534), за два века до Петра, но как похожи они! И Альфонсо I известен как один из первых итальянских правителей эпохи Возрождения, показавший пример преобразования городской среды (и физической, и социальной) в ренессансном духе. Автор предшествующего текста так переводит личные интересы герцога в дела правителя: «Феррара является первым современным европейским городом; здесь впервые по приказу правителей возникли столь крупные равномерно расположенные помещения для квартировки войск; здесь за счет концентрации чиновничества и искусственно насаждаемой промышленности увеличилась плотность населения столицы; богатых беженцев со всей Италии… приглашали поселиться здесь и строить дворцы… Итальянские князья, в отличие от северных современников, не ограничивались в своем обращении с дворянами… здесь князь может и должен использовать каждого, и дворянство по рождению представляет собой замкнутый слой, но в своем общении ориентировано на личное, а не кастовое достоинство»12.

Культурная мощь и степень культурного влияния Возрождения на последующие века столь велики, что переход к разговору об отдельной личности может показаться нарушением меры в сопоставимости категорий различного уровня. Поэтому стоит обратиться к ряду парадоксальных характеристик эпохи Ренессанса. Во-первых, ее культура наиболее полно реализовалась в «узком», локальном пространстве: в нескольких городах северной Италии. Во-вторых, она никогда не охватывала всех жителей этих городов. В-третьих, она была неустойчивой, а, следовательно, при кризисе начинала распадаться. Одной из причин неустойчивости ренессансной культуры является ее малая пригодность к непосредственному широкомасштабному воплощению в устойчивых формах существования больших социальных групп (особенно государственных): по причине нереалистичности слишком упрощенных и эскизных правовых и даже этических норм. Ю. Б. Виппер справедливо указал на утопичность идеалов Возрождения в наличных условиях организации жизни людей позднего Средневековья. «Замечательные ренессансные писатели… в своих произведениях с большой художественной силой раскрывали безграничные возможности, заложенные в человеческой натуре. Но их мечтам и идеалам был присущ утопический оттенок»13. Разумеется, это не отменяет исторической перспективы и состоятельности идеалов Возрождения. Но от замысла к его воплощению потребовался многовековой путь.

Например, в период Высокого Возрождения в его центральном городе – Флоренции – картины Боттичелли были сожжены вместе с предметами «развратной роскоши» при ликовании толпы, попавшей под влияние Савонаролы – проповедника средневековой аскезы. А последующий разгром итальянских городов испанскими и французскими армиями отбросил Италию назад в ее культурном развитии. Не наблюдается последовательного и устойчивого развития и обогащения возрожденческих завоеваний в последующие века. Наоборот, гибель шедевров и забвение открытий Возрождения очевидны. (Только в XIX веке осознается значение чудом спасшейся части рукописей Леонардо да Винчи, Шекспир после смерти полтора века носил клеймо гениального варвара, пока его не признали Гердер и немецкие романтики.)

Творцы Ренессанса попытались создать в реальности жизнь, центром которой впервые оказался город – идеальный город, соединивший блага природы и цивилизации. За культурный эталон была взята очищенная от прозы и суеверий греко-римская античность с ее канонами красоты, мудрости, с ее свободой духа, независимостью суждений, телесной открытостью и радостью. Торжество земного бытия, свет, веселье, оптимизм опьяняют нас в новеллах Боккаччо, в рассказе о Телемском аббатстве Рабле, в «Двенадцатой ночи» Шекспира. В Италии XV – начала XVI веков мы обнаружим много жестокости, предательства, распущенности, но в том не было ничего нового. А эпохальным новшеством было появление открытых библиотек и читателей античных книг, академий мудрости, веселых и буйных карнавалов, когда все равны; блеск ярких одежд и вера в человека, который все может и преобразует мир к лучшему. Жизнь итальянских городов времен Высокого Возрождения – это материально и социально воплощенный намек на возможное совершенное земное бытие. Но требовались специальные и уникальные условия, чтобы даже намек оказался возможен. Вот некоторые из них. Италия – полуостровная страна, поэтому лучше защищена от нападения соседей, чем территория внутри материка. Именно таким преимуществом и пользовались этносы Древней Греции и Древнего Рима. Эти исторические (территориальные) предшественники итальянцев стали осознаваться ими как предки, у которых следует учиться. Выход к морю сделал венецианцев и генуэзцев хозяевами Средиземного моря, открылась возможность торговли и активизации других форм коммуникации (межэтнической, культурной и т.п.). Феодальная сословная замкнутость разрушилась, усилились способы социального роста (предприимчивость давала богатство, военные успехи приносили власть безродным кондотьерам, талант обретал славу и почет, выгодные должности). К счастью для Италии, ее соседи только становились мощными национальными государствами, они завязли в конфликтах внутренних и внешних. В Англии шла схватка Алой и Белой Роз, и островитянам к тому же пришлось вместе с Францией испытать тяготы Столетней войны. Испания вытесняла с Пиренейского полуострова мавров (завершалась Реконкиста). Апеннинский полуостров тогда представлял собой оазис, до которого не доходил холод северных и западных европейских ветров. В небольших итальянских городах-государствах вырабатывались новые, ренессансные формы жизни в своеобразных «курортных» условиях, сложившихся в благоприятных исторических обстоятельствах.

Когда на границах Италии окрепли большие национальные государства, судьба этой раздробленной на малые республики и княжества страны была решена. Французы с севера, а испанцы с юга установили свой диктат. Но модели улучшения жизни, разработанные вчерне и частично воплощенные в итальянскую реальность, в разном объеме и в разных направлениях были усвоены европейцами в последующие века. Нагота персонажей на фреске Микеланджело «Страшный суд» вызвала гнев церковных ханжей (началась «Кампания Фигового листка»). На прискорбно известном Тридентском соборе было решено тела задрапировать, что и сделал художник, получивший кличку «штанописец» (смех не запретишь). Микеланджело просил передать папе «Удалить наготу легко. Пусть он мир приведёт в пристойный вид». – Ответ явно ренессансного типа. В Испании же изображение обнаженного тела преследовалось еще два с половиной века, но до нас дошли великие полотна бесстрашных Диего Веласкеса («Венера перед зеркалом») и Франсиско Гойи («Обнаженная маха»). Еще более впечатляет следующий пример. «Едва ли не единственным случай заступничества за ведьм со стороны светских властей представляет пример Венеции… В 1518 году правительство республики было извещено о том, что в Валькамонике инквизитор уже сжег 70 ведьм, да столько же у него сидит в тюрьме в ожидании суда, да сверх того уже заподозрено еще 5000 человек, т. е. почти четверть всего населения той местности. Сенат и совет были встревожены этою кампаниею истребления граждан республики и вступились за жертвы. Инквизитор сейчас же пожаловался папе, и тот сделал совету Десяти строгое внушение – не соваться, куда не спрашивают. А так как совет не очень испугался этой острастки, то папа в феврале 1521 г. дал инквизиторам полномочие отлучать от церкви, гуртом и поодиночке, смотря по ходу дел, всех и каждого, кто будет заступаться за ведьм и вообще мешать инквизиции. Но и булла папская не проняла совета Десяти. В марте он преспокойно издал особый наказ для судопроизводства по делам о колдовстве, причем мимоходом отменил все уже состоявшиеся решения по этим делам. На угрозы же папского легата совет твердо и спокойно отвечал, что население Валькамоники так бедно и невежественно, так нетвердо в истинной вере, что ему гораздо нужнее хорошие проповедники, нежели преследователи, судьи и палачи»14.

Мнения о злоупотреблениях инквизиции в частном порядке могли высказываться и ранее, равно как и сомнения в существовании ведьм. Но в данном случае сформулирована официальная, государственная, гражданская позиция на юридическом языке. Причем возражение направлено не на достижение небесного блага путем кровавых расправ, а на улучшение земной жизни (экономическими и просветительскими способами). Костры инквизиции чадили еще три века. Но они не смогли закоптить идеал Возрождения, который открывал путь развития гуманной и рациональной правовой мысли.

Итак, Возрождение является историческим типом культуры, который возникает на основе редкостного сочетания благоприятных социальных, политических и природных условий, дает богатые материальные и духовные результаты, но в таком «тепличном» режиме оказывается системой, неустойчивой в пространстве и времени. Более архаические, но и более стабильные сообщества по мере возможностей осваивают достижения Ренессанса, обеспечивая рост и развитие собственной культуры. Однако не следует думать, что происходит простой размен крупной купюры на мелкую монету. Безусловно, возможно заимствование поверхностных признаков и форм под влиянием моды и авторитета (буквальное копирование требований античного ордера в архитектуре, закон трех единств в трагедии классицизма). Но важные открытия Возрождения встраиваются в культурную жизнь для решения возникающих актуальных и значительных проблем. В борьбе с монополией папства на вмешательство в политику европейских монархов те, отстаивая уже свои государственные интересы, поддерживают использование и развитие национального языка. Придворный быт и ритуал пронизывает стремление к удобству, изяществу, разнообразию в модах, кулинарных и парфюмерных предпочтениях, возвеличиванию любовных чувств и снисхождению к легким увлечениям. Строятся замки, похожие на итальянские дворцы и виллы. Столичные веяния подхватывают состоятельные представители привилегированных сословий. Обогащается частная жизнь, растет интерес к чтению, коллекционированию скульптур и картин. Первоначально высшие слои общества сильно отделяются от «черного люда». Может господствовать потребительский интерес к ренессансным благам, они воспринимаются как привилегии благородного сословия. Но это уже не средневековые привилегии.

В основе гена Возрождения лежат несколько фундаментальных установок. Секуляризация культуры ориентирует на получение счастья на земле. «Данный тип культурного сознания сформировался в европейском искусстве как следствие эпохи Возрождения… Россия усваивает этот новый для нее гуманистический взгляд на природу человека»15.

В каждом человеке признаются дарования, приравнивающие его если не к богу, то ангелу. Личность должна облагородить себя и улучшить этот, земной мир. Свобода является условием творчества. В рамках замкнутого привилегированного анклава эти установки можно переинтерпретировать как естественное вознаграждение за сословные добродетели (дворянство), старания предков (наследники богачей) или соплеменников (представители белой расы – плантаторы). Эгоизм привилегированной группы, конечно, делает большинство ее представителей недостаточно проницательными в вопросах социальной справедливости. И все же установка на принципиальное равенство людей, хоть и урезанно, но начинает регулировать поведение всех членов «осчастливленного» слоя, облагораживая его. Наиболее же вдумчивые и совестливые готовы распространить выгоды своего социального круга и за его пределы. Для крепостнической России такой процесс был особенно значимым. Например, Г. А. Гуковский так писал о развитии взглядов крупнейшего отечественного драматурга XVIII века Д. И. Фонвизина: «В публицистике Фонвизина, как и в его художественном творчестве, понятие о дворянине все более теряло узкосословный и даже узкоклассовый характер, превращаясь в понятие лучших людей отечества. Отсюда оставался один шаг до признания дворянских привилегий недействительными»16. Разумеется, речь шла не о равном закрепощении всех жителей России, а о наделении низших сословий дворянскими «вольностями», что в перспективе предполагало равноправие перед законом и формирование гражданского сознания у русских людей.

Такая перспектива исторически возникла в итальянских торговых и ремесленных центрах, где все горожане были не только свободными людьми, но составляли общество, влияющее на власть. Это был их город, который хотелось улучшать в стремлении к идеалу. Создавая свой идеальный город по образу и подобию венецианского рая, абсолютный монарх Петр I не задумывался о социально-политических и правовых корнях итальянского эксперимента. Но вольно или невольно царь принял ведущую ренессансную установку: главным условием государственного успеха является создание техносферы, воплощением которой является город – и город нового типа. Как справедливо утверждал А. М. Панченко, следовало «достигнуть уровня европейской цивилизации, по мнению Петра, не производством слов, а производством вещей… если прежде весь мир, все элементы мироздания, включая человека, воспринимались как слово, то теперь и слово стало вещью… таковы надписи на триумфальных вратах и названия кораблей российского флота»17. Историки предполагают, что Петр овладел несколькими десятками ремесел (от корабельного мастера до зубного врача). Универсальность и размах его знаний и умений характеризует его личность как возрожденческую. Петр прежде всего инженер, делатель материально явленных предметов. И поэтому он созидатель. Он нигилист по отношению к красотам туманных слов, восхвалению религиозной мистики и пассивного ожидания чуда, сочувствует доктринальному прагматизму лютеран и кальвинистов. «Основной принцип, на котором базируются реформы Петра – принцип полезности. Применительно к Церкви он означал полное подчинение ее государству, отчуждение ее доходов и земельных владений… Православие царя – бытовое, лишенное не то что экзальтации, но обыкновенной религиозной теплоты… Петр не ценил человека созерцательного и превыше всего ставил человека деятельного»18.

Но это не значит, что преобразователь далек от духовных проблем. Просто в тот новый «материальный мир», мир Петербурга Петр вносит новый «культурный порядок», неизбежно проявляя властность в его регламентации. На финском взморье, на окраине живущей «по старине» московской «земщины» царь строит… не подобие мстительного кромешного ада – опричнину, – а ренессансный «парадиз», рай для деятельных людей. Не всегда терпеливо, но последовательно и неотступно Петр расширяет круг бытия любезной ему Немецкой слободы, позволяя пока жить по-старому крестьянам, мещанам, старообрядцам, мелким и средним купцам. Побывав за границей, царь убеждается в единосущности быта, нравов Кукуя и европейских салонов. И затем… Еще в середине XVIII века И. И. Голиков стал собирать рассказы знавших Петра людей и документы его царствования. И вот как описаны социальные и культурные аспекты осознанных преобразователем нововведений. «Великий государь, почитая всегда обходительность и вежливость первою, так сказать, ступенью к просвещению подданных… по первом выезде своем из чужих краев учредил… ассамблеи, а после привел он их в правила»19 «Друзья могут видеться в сих собраниях и рассуждать о своих делах или о чем-нибудь другом, осведомляться о домашних и чужестранных новостях и препровождать таким образом с приятностию время… всякой по своей воле может сесть, встать, прохаживаться, играть, чтоб никто тому не препятствовал»20. «Знатные люди, яко-то дворянство, высшие офицеры, знатные купцы, хорошие художники, мастеровые и плотники корабельные, ученые и статские чиновники всякого звания имеют свободу входить в ассамблею, равно как и жены их»21.

Сам Петр, как и положено истинному сыну Ренессанса, замахивался широко, демонстрировал почти невероятное многообразие личных интересов и дарований, был способен на крайности в своих исканиях и потому, действительно, не походил на своих августейших потомков. (Скажем, он женился на простолюдинке, пойдя при этом на недопустимый для православия развод с первой женой). Описания И. И. Голикова интересны в трех моментах. Во-первых, показана трансляция западной бытовой культуры в петербургской среде. Во-вторых, дана логически противоречивая характеристика этой трансляции: «правила» для «свободного» поведения (т.е. почти «принуждение к свободе»). В-третьих, состав гостей ассамблеи больше похож на толпу итальянского карнавала или посетителей трактира, чем на круг светского раута послепетровского времени. Да, Петр своим авторитетом соединял в реальном салонном общении плотника и статского советника. Но уже при Елизавете Петровне на балу вместе с канцлером можно было встретить «худородного» малороссийского певца только в том случае, если его возлюбила императрица и возвела в графское достоинство. Возрожденческий расчет Петра на союз людей дела оказался слишком оптимистичным, восторжествовали сословные амбиции дворянства. Но свобода, «и блеск, и шум, и говор балов» сохранились и были через сто лет воспеты Пушкиным. Петербургское благородное сословие, а затем и провинциальное приняли это нововведение. Правда, и в случае с «плотниками» Петр приоткрыл дверь к свободе. Крепостной, оказавшись солдатом, становился государевым человеком, а при получении офицерского чина приобретал потомственное дворянство. Царь задумался о создании условий для социального роста всех подданных, хотя проблема крепостного права этим не решалась.

Чтобы переключить мысль своих подданных от поиска загробного вознаграждения на достижение земного успеха, Петр выдвинул явно мирскую идею общественного блага, которая выражалась в служении государству. Оно же в свою очередь стояло выше государя. Доказательством же тому, наглядным примером и служил образ жизни самого правителя – царя-труженика, лично и бытово явленного (в карнавальных уличных празднествах, на поле боя, на верфи «в пыли и в поте»). Религиозная идея богоизбранности монарха как «помазанника божия» осталась для политического оправдания абсолютности власти. Но акцент на служении общественному благу, земным делам располагал к представлению о «светской святости». Как писал Р. Пайпс, «истинно революционный аспект петровских реформ был сокрыт от современников, да и сам Петр едва ли понимал его. Он заключался в идее государства как организации, служащей высшему идеалу – общественному благу – и в сопутствующей ей идее общества как партнера государства»22. «Именно при Петре возникло понятие о государстве как о чем-то отличном от монарха и стоящем выше его… Он был первым российским монархом, высказавшим идею bien pubic (общественного блага – М. И.) и выразившем какой-то интерес к улучшению доли своих подданных. При Петре в России впервые ощутили взаимосвязь между общественным и личным благом; немалая часть внутриполитической деятельности Петра была нацелена на то, чтобы россияне осознали эту связь между частным и общественным благосостоянием»23. К сожалению, не все в России это ощутили, поиск партнерства государства и общества был направлен в основном на контакт монархии и дворянства, чьи отношения и выяснялись целый век путем дворцовых переворотов. Но старомосковская, средневековая норма служения кремлевскому владельцу всей Руси сменилась петербургскими правилами дворянской чести и долгом служения отечеству, российскому государству и императору.

Так петровский Петербург стал пространством, где началось становление ренессансной и постренессансной культуры, – правда, в суженных границах столицы, дворянского сословия и двора. Суровость обязательного служения России под грозным взглядом монарха-труженика компенсировалась вольностью частной жизни по правилам ассамблейной игры. «Каков модуль, какова мера этой «правильной игры»?.. мера эта – равенство, дух которого верно схвачен в «Арапе Петра Великого», – равенство и свобода»24.

При последующем расширении дворянских свобод создавались условия для появления социально ответственных, независимо мыслящих и гуманных дворян. Но зато положение социальных низов последовательно ухудшалось. «Вольность дворянская» расширялась за счет предельного урезания прав крестьян, режим крепостничества к концу XVIII века достиг крайнего ужесточения. Наблюдалось расширение пропасти между культурами привилегированного верха и бесправного низа. Русский дворянин вполне свободно чувствовал себя в светских парижских салонах, а своими «отсталыми» крестьянами воспринимался как иностранец. В культурном отношении возникала опасность формирования страны с колониальным режимом, где покоренное население превращалось в туземцев. Возникало неустойчивое положение. Генезис Возрождения был направлен на сплачивание нации в рамках единой культуры. С тосканского наречия «Божественной комедии» Данте и с перевода Лютером «Библии» на немецкий начиналось становление национальных языков Италии и Германии. Технические, архитектурные, военные, научные и административные новшества Петра имели западноевропейский ренессансный источник. Однако они, будучи в России заимствованиями, еще не создавали в своей совокупности русский Ренессанс. Это было только начало. Требовался культурный взрыв и большой кропотливый труд деятелей русской литературы, живописи, архитектуры, скульптуры, историков, философов.

Особенно остро вставал вопрос в связи с развитием русской литературы – наиболее емкой хранительницы культурной памяти. Не могла же словесность XVIII века возникнуть на пустом месте, на нейтральной гладкой площадке, очищенной, так сказать, от всех следов московских суеверий. Механическое перенесение идей и образов Ренессанса в русское национальное сознание можно объяснить навязыванием, но тогда никак не разрешимой оказывается проблема их сохранения и развития. Лишение русской литературы возрожденческого этапа не только затрудняло понимание литературы Нового времени, но и ставило под сомнение ценность восьмисотлетней древнерусской литературы, порождало подозрение, что она отличалась бесплодностью. Так как допетровская словесность изучалась академической филологией намного дольше, то в науке было накоплено много наблюдений о связях древнерусского искусства с западноевропейским эпохи Средневековья и о характере заимствования их опыта. Д. С. Лихачев, размышляя о судьбе русской культуры, указал на один плодотворный механизм ее становления, назвав его трансплантацией. Лихачев не случайно использовал биологический термин, представляя развитие культуры как животворный процесс, утверждая, например, что в киевский период многонациональность «византийско-болгарской культуры имела существеннейшее значение для ее «трансплантации» на Русь»25. При органическом развитии социума изменения в культуре понимались как плавный подъем, но при «трансплантации» в нее открытий другой культуры положение менялось: нужно было их «породнить» с базовыми традициями культуры воспринимающей, обеспечить «вживление».

Д. С. Лихачев предложил такую концепцию ренессансного русской культуры. Предвозрождение и последующее Возрождение – стадии культурного развития, общие для всего человечества. Они могут быть достигнуты и могут быть пропущены в культурном развитии народа, но тогда недостаток должен быть восполнен в последующем за счет общего культурного опыта человечества. На Руси было Предвозрождение, давшее таких гениальных художников, как Андрей Рублев и Феофан Грек. Но Предвозрождение (XIV–XV вв.) не перешло в Возрождение.

В культуру Предвозрождения вошли вершинные достижения общечеловеческой мысли и искусства: отношение человека с богом стало осознаваться как личное, достигающее у разных людей разной глубины. Возникло стремление все больше понять себя, психологизировать постижение душевной жизни. Статику состояний сменяет динамика проникновения. Возникает ощущение неполноты и несовершенства любого конкретного человеческого изречения: витиеватость и склонность к потоку синонимов («плетение словес») отражали осознание именно бесконечности процесса познания. Появились истолкования религиозных догматов силою ума испытующего, а это пахло ересью – и не из-за измены официальной доктрине, а из-за дерзости отдельного лица или группы лиц присвоить себе право рассуждать о высоких материях вне собрания князей церкви. К чему это привело, можно увидеть и в веке шестнадцатом. Ермолай – Еразм договорился до того, что и у государя есть обязанности перед Богом и своими «людьми». Пересветов заявил, что все должны быть равны перед верховной властью, а достоинства определяются заслугой, но не родовитостью. Курбский имел дерзость написать историю, где показал несовершенство, духовное падение царя – и царя ныне живущего, коему он был «холопом» по всем официальным формулам. Началось оправдание тела (в нем не только грех), явно снизилась роль религиозных аргументов в обосновании этики, политики, торговых и промышленных дел. «В первой половине XVI в. возрожденческие идеи сказались в публицистике. Здесь появилась типичная для Возрождения вера в разум, в силу убеждения, в силу слова, стремление к преобразованию общества на разумных началах, идея изначальной естественности устройства мира, «естественного права», идея служения государства интересам народа и многое другое»26. Слабые корни Предвозрождения могли бы со временем и укрепиться, если бы не вмешательство безжалостной силы. Все закончилось трагедией русского Предвозрождения. Культура Возрождения – детище городов, причём городской интеллигенции. Именно там – в Новгороде и Пскове – и возникли первые ереси и очаги свободомыслия. Но эти торговые центры были разгромлены Москвой. «Духовные силы народа поглощались трудным развитием централизованного государства. Союз церкви и государства укрепил церковь, способствовал подчинению церкви государству и усиливал церковь государственной мощью против еретиков и свободомыслящих. Процесс секуляризации, с самого начала недостаточно активный из-за отсутствия своей языческой античности, был подавлен и выразился только в огосударствлении церкви, отнюдь не способствовавшем открытию человека в сфере мысли. В XVI в. начинается полоса застоя»27. Культура – победительница (церковно-государственный монополист) начинает напоминать золоченый орех с засохшим ядром. Появляется имитация эмоционального стиля прошлых времен. «Стиль этот сильно формализуется, отдельные приёмы окостеневают, начинают механически применяться и повторяться, литературный этикет начинает отрываться от живой потребности в нем и становится застылым и ломким… Все очень пышно и очень сухо и мертво… Задача автора состоит только в том, чтобы представить историю как государственный парад, внушающий читателю благочестивый страх и веру в незыблемость и мудрость государства»28.

Итак, прямой путь был закрыт – путь органического развития Предвозрождения в Возрождение с опорой на древнерусские традиции и с заимствованием западных ренессансных открытий. Было потеряно время, и обращаться пришлось к постренессансной европейской моде, утерявшей часть завоеваний Высокого Возрождения и исказившей его великие достижения. «Запоздалое цветение Ренессанса и создало ту пеструю картину, которую являет русская литература в XVII веке… XVII век в России принял на себя функцию эпохи Возрождения, но принял в особых условиях и сложных обстоятельствах, а потому и сам был «особым», неузнанным в своем значении. Развитие культурных явлений в нем не отличалось стройностью и ясностью. Так бывает всегда, когда историческое движение сбито посторонними силами, внешними неблагоприятными обстоятельствами»29. Источником культурной трансплантации выступило «барокко, ставшее на место Ренессанса»30. Д. С. Лихачев ее рассматривает как переинтерпретацию барочной модели в соответствии с потребностями русской словесности, которая как бы препарировала поздние наросты на возрожденческом стволе: русское барокко «не пугает контрастами и нечеловеческими усилиями, не сгибает не перегибает крупные массы: оно жизнерадостно и декоративно, стремится к украшению и пестроте… Излюбленная идея барокко – vanitas (суетность мира сего) и discordia concors (объединение неожиданностей) отсутствуют. Литературное барокко сказалось по преимуществу в литературе верхов феодального общества… Поскольку барокко в России приняло на себя функцию Ренессанса, оно тесно связано с просветительством»31.

С такой позицией Д. С. Лихачева трудно согласиться. Пафос просветительства, жизнерадостность, декоративность, стремление к украшению и пестроте, действительно, указывают на сходство такого «очищенного» барокко с искусством Возрождения. Но корень барокко сохранен. Оно возникло как католическая реакция контрреформации на земную и деятельностную установку ренессанса. Хочешь радости и земности – получи, только не ошибись: все это суета, – и помни о смерти. На натюрморте рядом с роскошными яствами помещается череп. Если его удалить, то натюрморт приобретет оптимистичность. Декоративность и красота останутся, но не появится то, что лежит в основе ренессансного идеала: активность человека, направленная на улучшение земного бытия. Вот почему Петр I, постепенно отходит от союза со смотрящими на Запад сторонниками барочных идей («латинствующими»). Им достаточно гуманитарных споров о текстах и препирательств о словах. «Европейская ориентация Петра была иной, чем у «латинствующих». Они были гуманитариями, он – практиком; они культивировали Слово, он – Дело»32. Поэтому сомнительно, чтобы ассимилированное русское барокко (в его единственном – учительном, церковно-умозрительном варианте) открывало главную дорогу к ценностям Ренессанса. Неубедительна логика «осветления» мировоззрения пессимистического, мистического, склонного к иррациональности. «Искусство барокко исходило из неверия в силу разума, из идеи иррациональности жизни. Нормой человеческого существования объявлялось страдание. Это была попытка восстановить средневековые представления в условиях, когда привычные церковные формы этого мышления были дискредитированы»33. Ю. Б. Виппер обращает внимание на то, что формирование европейского барокко произошло в тех странах, где наблюдался цивилизационный откат: «Барокко особенно ярко расцвело в XVII веке в литературе и искусстве тех стран, где феодальные круги в итоге напряженных социально-политических конфликтов временно восторжествовали, затормозив на длительный срок развитие капиталистических отношений, т.е. в Италии, Испании, Германии»34.

Можно понять исторические причины, которые привели к кризису Ренессансного мировосприятия. «Идеология эпохи Возрождения – «вымышленной» и крайне неустойчивой гармонии между идеалом и реальностью, неизбежно вела к эстетизации призрачности, иллюзии материального мира»35. Но почему историкам русской культуры необходимо исходить из «очищения» искаженного барочным пессимизмом Ренессанса, а не из Ренессанса подлинного, оптимистического, верящего в разум? Зачем нужна такая процедура двойной обратимости? Только потому, что барокко уже существовало? Да, в Европе был этап Контрреформации, когда идеал красоты и гармонии земного мира уже нельзя было просто не замечать, – пришлось принять «внешние» атрибуты, чтобы тут же их превратить в сон, в иллюзию, в обманку. Асимметрия, разорванность связей, нелогичность сочетания прекрасных человеческих тел и ликующей природы в соседстве со скелетом или черепом, просто несоразмерность средств изображения и его смысла – все может идти в ход при попытке напомнить о тленности и смертности всего в подлунном мире. Примером тому может служить анализ историка живописи. «Как истинный художник барокко, Рубенс изображал обнаженные и полуобнаженные тела в сильном возбужденном движении, где только возможно вводил схватки борьбы, погони,