Жемчужина у моря. Часть первая. Большой переполох в маленькой Одессе

Обращение к читателям

У вас в руках – черновая редакция первой части приключенческой дилогии под рабочим названием «Жемчужина у моря». Традиционно, ознакомлю вас с некоторыми особенностями этой версии произведения.

1) Огромное количество (или нет?) всевозможных ошибок. Прошу меня простить, но редактировать самостоятельно очень сложно. Этот непомерный труд должен выполняться настоящим профессионалом, высококвалифицированным специалистом. На него у меня, как у человека с еврейской душой, денег не нашлось.

2) Отсутствие сносок. В книге в малых пропорциях присутствует речь на идише, украинском и немецком языках. К сожалению, мой текстовый редактор не позволяет оформлять сноски так, как требуется. В ближайшее время я планирую обучиться работе в профессиональном редакторе, но вновь повторюсь: какой бы тавтологией это не казалось, в профессиональном редакторе должен работать профессиональный редактор. Я же, по крайней мере пока что, – полнейший дилетант в этом деле. При трудности понимания определенных слов или языка – воспользуйтесь онлайн-переводчиком. «Непонятных» мест в книге немного, потому не думаю, что это доставит неудобства.

3) Приятного прочтения! Обратная связь и всесторонняя критика приветствуется!

P.s: Автор не призывает к разжиганию межнациональной розни. Помните: нет плохих народов – есть плохие люди.

P.p.s: Автор осуждает всевозможные нарушения действующего и действовавшего на момент описанных в книге событий законодательства.

P.p.p.s: Алкоголь, наркотики, курение и нецензурная брань – зло, по крайней мере в чрезмерных количествах. К сожалению, главные герои – не ангелы, и крыльев не имеют.

P.p.p.p.s: Все события и имена вымышлены. Все совпадения случайны.

Алексей Паладьев

Глава 1

Август, 1991 год

Темное подвальное помещение освещала лишь тусклая, периодически помаргивавшая лампочка, висевшая на тонком, казалось бы, готовом вот-вот оборваться проводе. Эти сырые застенки вот уже пятьдесят лет принадлежали отделению милиции номер сорок города Москвы, и примерно столько же использовались для единственной цели – здесь развязывали язык всем «неразговорчивым».

Чудодейственным инструментом, помогавшим раскалывать нарушителей закона, была, конечно же, здешняя атмосфера. При одном лишь взгляде на эти голые каменные стены, старый деревянный стол посередине и уже упомянутую тусклую лампочку даже Че Гевара бы украдкой подумал: «А может к черту эту революцию? Если все расскажу – может хоть выпустят отсюда…»

Бывали и случаи, когда мрачный интерьер подвала не помогал – тогда в дело вступали доблестные сотрудники советской милиции. В ход шли угрозы, и, в исключительных случаях, их воплощение в реальность. После всего вышеописанного не бросались сдавать своих подельников лишь единицы.

За столом сидели двое: Майор Дмитрий Нечаев и капитан Виктор Кривцов. Первый топтал эту землю уже полвека, второму же не было и тридцати. Вид у обоих был «в тон подвалу». Нечаев достал из лежавшей на столе мятой пачки «Парламента» две сигареты, после чего, исподлобья взглянув на младшего по званию, насмешливо процедил: «А, ты же у нас спортсмен…», и спрятал одну обратно. Щелкнув зажигалкой и закурив, он задумчиво протянул:

– Ничего, Витька… Просто молодой ты еще. Тебе лет-то столько, сколько я в органах просидел. Закуришь еще – работа у нас такая, нервная. Да и в стране что творится! Без пачки да бутылки беленькой точно крыша потечет.

Тут, будто бы в подтверждение слов Нечаева, ему на лоб со звоном упала капля воды с потолка. Майор зло сплюнул и, воздев руки кверху, вскричал:

– Нет, ну сколько это может продолжаться? Центральный отдел Москвы, а все того гляди на куски развалится! Бог с ней с крышей – хоть бы отопление провели! А то ходим, понимаешь ли, летом по отделению в зимней форме…

– Это вы погодите! – довольно ухмыльнулся капитан Кривцов. – Вот скоро наши победят, и тогда заживем, без красной-то заразы. Будут у нас и права, и свободы, и отопление…

– Опять ты завел эту пластинку, – отмахнулся майор. – Какие права, какие свободы? Сколько ж лапши на ушах у тебя – с кастрюлю наберется! В сотый раз повторю: Не будет ничего хорошего при твоих либерастах трехцветных! И даже не надейся, что сегодня они победят! Сейчас наши в «Белый Дом» придут, всех твоих демократов в бараний рог скрутят и на Колыму отправят – там им самое место. Я вот что думаю: может и не все блага у нас были при Советах, но хоть ровненько жили, стабильно. А твой этот Ельцин, что? Страну удержит?

– А что бы ему и не удержать? Мужик хороший, не с пустой головой!

– Ладно, Вить, пошумели и хватит! – затушив сигарету и бросив ее в пепельницу, отрезал Нечаев. – Какая разница, кто сейчас победит? Мятеж – он и в Африке мятеж. За кого бы ты не был, за кого бы я не был – все равно сейчас обстановка накалится, и пойдем гражданских дубинками лупить. И поди разберись тут – кто прав, кто виноват…

– И то верно, – вздохнув, ответил Кривцов, после чего встал со стула и, подойдя к двери, что вела в основное здание отделения, распахнул ее и прокричал:

– Давай заводи нашего героя!

За дверью послышался лязг ключей, и вскоре в подвале стало на одного человека больше – туда завели мужчину тридцати с небольшим лет, сразу испортившего всю мрачность подвала своим кислотно-желтым костюмом, салатовым галстуком и довольной улыбкой во все тридцать два зуба.

– Мать честная, что за запах стоит? – поморщился он, тем не менее не перестав улыбаться. – Вы бы хоть проветрили помещеньице! А, окон-то нет…

Кривцов недоуменно взглянул на Нечаева. На его памяти это был первый их «гость», который, как казалось, при попадании в подвал только больше развеселился. Майор успокаивающе кивнул Виктору, как бы говоря: «Ничего, и не таких раскалывали!», после чего сухо произнес:

– Присаживайтесь, Борис Евгеньевич. И бросьте этот цирк. Нам его за предыдущие два часа хватило.

И правда, с того момента как свидетеля привезли в отделение, он привил всем его сотрудникам без исключения острое желание дать ему чем-нибудь увесистым по голове. Первые пятнадцать минут пребывания в «клетке» Борис громко и настойчиво требовал «цигарку». После, когда смотрящий за КПЗ, только сошедший с порога школы милиции, не выдержал и протянул ему «Беломор» и коробок спичек, началась «вторая часть марлезонского балета». Борис, докурив сигарету, еще больше развеселился и устроил отделению номер сорок настоящий гала-концерт одесских куплетов – по большей части матерных. Бить его, к превеликому сожалению сотрудников, было нельзя – слишком уж важный свидетель.

– Курить-то больше не хотите, Борис Евгеньевич? – поинтересовался Нечаев, прокатив по столу «Парламент» к рукам последнего.

– Да знаете, гражданин начальник, – свидетель улыбнулся еще шире, – я как-то больше «нашу марку» жалую!

– «Нашу марку», значит? – усмехнулся майор. – Это когда же у вас, жидов, да еще и бандитов, случился столь небывалый патриотический подъем?

– Что вы такое говорите? – делано удивился свидетель. – Пусть бандит – хотя, это еще доказать надо. Но когда для вас Борис Евгеньевич Гречко стал жидом?

– Вы из нас дураков-то не делайте! – все больше злился Нечаев. – Архивы мы прошерстили, ваши старые документы подняли… Какой же вы Борис Евгеньевич Гречко? От вашей натуры, замечу, только имя и осталось. А в восьмидесятые вы сходили в паспортный стол и за хорошие деньги поменяли фамилию и отчество. Что скажете? Или вру я? Принести сюда ваше личное дело?

С лица Бориса на мгновение сошло выражение искреннего наслаждения сложившейся ситуацией, однако он тут же совладал с собой, натянул еще более широкую улыбку, от которой его рот уже, кажется, готов был порваться, и спокойно ответил:

– Не стоит. Дела давно минувших дней, гражданин начальник. Будьте любезны, хоть вы и хорошо поработали, отыскивая этот факт моей бесспорно занимательной биографии, называть меня по имени из паспорта – а по паспорту я как раз-таки Борис Евгеньевич Гречко!

– И все же, зачем фамилию сменили?

– Обстоятельства… семейные, – Борис вновь помрачнел. – И это не имеет отношения к объекту нашей с вами приятной, хоть и вынужденной беседы.

– Что? Не имеет? – удивленно воскликнул Нечаев. – товарищ Гречко, вы же понимаете, что вас не просто так везли в Москву из Одессы, и мне, признаюсь честно, порядком поднадоели ваши ужимки и кривляния. Борис Евгеньевич, в этой комнате будет решаться вопрос вашей свободы. Если сейчас вы рассказываете нам все в мельчайших подробностях – получаете ее. Нет – идете под суд. И ваши подельники, будьте покойны, последуют за вами, но чуть позднее. Не думайте, что, играя тут в партизана, вы совершите подвиг и спасете их. На каждую рыбу всегда найдется рыба крупнее.

– Но ведь где-то живет и самая крупная рыба, – хитро улыбнулся Борис, – проглотить которую не сможет никто. Не боитесь подавиться, гражданин начальник?

В комнате повисло напряженное молчание. Нечаев и Гречко принялись сверлить друг друга взглядами, даже не моргая. Спустя полминуты «дуэли» Борис вдруг оглушительно расхохотался:

– Видели бы вы свое лицо, гражданин начальник! – сквозь смех проговорил он.

– Хватит! Прекратить! – заорал майор Нечаев, с грохотом обрушив на стол кулак, после чего схватил Бориса за галстук и притянул к себе. – Послушай сюда, щегол! Я терплю все твои выходки лишь потому, что ты можешь сказать что-то очень важное для следствия! Но если ты продолжишь валять дурака… я тебя не посажу, нет! Ты почувствуешь боль – боль, сука, и муки всех тех, кто сидел в этом подвале и так же, как ты думал, что он самый умный! Я вспомню все, чему меня научила жизнь! Если выйдешь отсюда, что вряд ли – на каждом сантиметре твоей жидовской кожи будет напоминание о нашем разговоре, а глядя в зеркало, ты будешь видеть в нем свою до неузнаваемости изуродованную рожу и вспоминать меня! Ты понял?! Понял?!

– Да понял, понял – миролюбиво поднял руки вверх Гречко. – Вы не нервничайте так, гражданин начальник. Все болезни – они ведь от нервов.

Нечаев, еще несколько секунд побуравив взглядом Бориса, с грохотом опустил его на стул.

– Дмитрий Сергеевич, а можно я ему вопрос задам? – подал голос до того момента молчавший Кривцов.

– Валяй…

– А вы за кого? За красных или за трехцветных?

«Витя, ну я же просил тебя…» – устало протянул майор, вновь закуривая.

– Да ничего-ничего, гражданин начальник! – Гречко вновь засиял. – Ты знаешь, наверное, все-таки за трехцветных.

– Вот оно что, – Нечаев вдруг резко вытащил из кобуры пистолет и, направил его на Бориса. – А теперь?

– А знаете, гражданин начальник, – понимающе кивнул Гречко, – ну его, этого Ельцина. И до него неплохо жили, без этой демократии.

– О! – майор рассмеялся. – видишь, Витя, как это работает? Кто с оружием – тот и на коне! А теперь, дорогой наш Борис Евгеньевич, рассказывай все, что знаешь. С самого начала и только правду. Мы ж все равно проверим!

– Тогда, – Гречко сел поудобнее и закинул ногу на ногу, – начнем мы вот с чего. Слушайте внимательно, а лучше записывайте. Так вот: этим теплым сентябрьским утром восемьдесят девятого года…

***

Этим теплым сентябрьским утром восемьдесят девятого года по всей Одессе царил мир и покой. А что поделать? Cуббота! Кому выходной, а кому святой праздник. Стоит сказать, что после тяжелой рабочей недели в Одессе субботу отмечали не только религиозные евреи. О нет! Более того, рядовые советские одесситы, тогда еще не знавшие, что их вот-вот поделят на русских и украинцев, радовались этому дню даже чуточку сильнее всех иудеев, только вот иудеи еще и молились.

Тем не менее, на советскую милицию завет «помнить день субботний» не распространялся. Наверное, поэтому евреев там отродясь и не числилось. С утра одесские милиционеры как обычно растаскивали по «обезьянникам» всех тех, кто на радостях от долгожданных выходных изрядно «закинул за воротник» и чего-нибудь натворил. В эту субботу столь нелегкую службу служили все, кроме участка номер двенадцать – там сегодня должно было свершиться поистине историческое событие, по случаю которого весь его персонал высыпал во двор.

Участок, несмотря на свою неформальную «главность» ютился в маленьком дворике, коих в Одессе раскинулось бесчисленное множество. Здание его было отделано более чем скромно, а по соседству так удачно располагался городской суд, куда рано или поздно приходили все нарушители закона, побывавшие в отделении.

Если бы случайный прохожий увидел, что происходило тогда на крыльце участка, он бы наверняка подумал, что это «белочка» со вчерашней пятницы пришла и, видимо, осталась на побывку: все без исключения сотрудники отделения – даже уборщицы, дворники и поварихи из участковой столовой, стояли у дверей и будто чего-то ждали. Мужчины нервно курили, а женщины оживленно шептались. Из всей толпы выделялись двое, стоявшие как-то поодаль от общего переполоха. Это был начальник отдела, Сергей Тарасович Корнейко, и его подчиненная, лучший следователь участка и главная его красавица – Сара Остаповна Ваксман. Немного подробнее о них – оба играют не последнюю роль в этой истории.

Сергей Тарасович Корнейко представлял из себя мужчину шестидесяти пяти лет с густыми седыми усами, небольшим лишним весом, вызванным годами, проведенными на «сидячей» работе, и полным отсутствием волос на голове – последнее очень смущало начальника отдела, заставляя его даже в помещении носить милицейскую фуражку. Сергей Тарасович был настоящим коктейлем из разнообразных и совершенно не подходивших друг другу качеств: говор и внешность коренного украинца, одежда на манер американских шерифов, недалекость сродни гоголевским чиновникам, да еще и, в довершение, прескверный характер, приобретенный с возрастом. Тем не менее, Корнейко в участке любили если уж не как родного отца, то хотя бы как приемного.

Сара Остаповна Ваксман не была иудейкой и вообще старалась держаться подальше от своих «хитрых» кровей. Да и непохожа она была на еврейку – выглядела как русская, любила работать, ни разу не была поймана на обмане и никогда не мечтала о заоблачных богатствах. В отделе и за его пределами Сара сражала всех своей красотой, отнюдь не женским складом ума и холодной неприступностью. Выглядела она настолько сногсшибательно, насколько только может выглядеть женщина тридцати семи лет. К удивлению большинства, в отношениях столь обворожительная красавица замечена не была. Да и когда? Ее коллеги шутили, что Сара вот уже давно вышла замуж за собственную работу.

– И где он? – недоуменно произнес Корнейко, глядя на часы и хмурясь. – Его должны были привезти еще полчаса назад! Сара, что происходит? А если с нашими ребятами что-то случилось? Ты же знаешь, этот изверг на многое способен!

«Сергей Тарасович, не беспокойтесь…» – ответила Сара.

– А как мне не беспокоиться? Сара, ты мне скажи! Мы столько ночей не спали, готовя эту операцию! Все было расписано по минутам! – Корнейко достал из кармана небольшой блокнот. – Вот, пожалуйста! В шесть двадцать к дому Иоффе выезжает группа захвата. В шесть сорок группа захвата на месте. В шесть сорок пять звучит призыв добровольно сдаться. При отказе – штурм. Максимальная длительность штурма – пятнадцать минут. Таким образом, если брать в расчет худшую версию событий, уже в семь тридцать Иоффе должен был сидеть под стражей в участке. А сейчас сколько? Восемь утра!

– Сергей Тарасович, не нагнетайте. Кто руководит группой захвата?

– Младший сержант Мурашов.

– Так давайте вызовем его по рации!

– Зачем вызывать? Вот он, здесь. Секунду… Как здесь?!

Нахмурив брови, Корнейко засеменил ко младшему сержанту Мурашову, облокотившемуся на капот служебной машины и бурно обсуждавшему что-то с коллегами.

– Коля! – вскричал начальник отдела. – Что происходит? Ты почему не на задании? Где группа захвата?

– Вот, – неуверенно пролепетал Мурашов, показывая жестом вокруг себя, – товарищ полковник, все на месте.

– Все на месте, – облегченно выдохнул Корнейко. – Ну, слава Богу… Хотя, обожди-ка… В каком это смысле «все на месте»? Кто тогда штурмует дом Иоффе?

– А зачем его штурмовать? – искренне удивился Мурашов. – Мойша сам нам позвонил, сказал, что не надо утруждаться, и он сам придет в участок.

– Понятно, – протянул Корнейко, но, повторно проанализировав сказанное, перепуганно спросил. – Стой! А вы что?

– А мы сообщили ему дату заседания и попросили не опаздывать.

Тут даже Сара, до того момента молча наблюдавшая за этой сценой, не смогла сдержать улыбки.

– Мурашов, ты идиот?! – взвился Сергей Тарасович. – Ты что натворил? Ты просто позвал к нам в участок уголовника, главаря опаснейшей бандитской группировки в Одессе, так еще и сказал ему время, когда мы все здесь будем? А пульт управления зениткой в порту ты ему не выдал, чтобы он прямо по нам сейчас ракетой шарахнул?

– Зачем? – искренне удивился Мурашов. – Этого ж в приказе не было!

– Тьфу ты, – Корнейко вопреки собственному кредо снял фуражку и принялся оживленно расхаживать вдоль крыльца, почесывая затылок, после чего, развернувшись к стоявшим за его спиной сотрудникам, устало проговорил. – Ребята, код красный. Опергруппа, достать оружие со склада, занять оборонительные позиции. Гражданским лицам укрыться в здании. Рябко, Волгин – снайперами на крышу. Стрелять на поражение. А ты, Мурашов – месяц работаешь без зарплаты.

– Тише, тише, Тарасыч, не барагозь! – вдруг раздался в повисшей в воздухе напряженной тишине звонкий голос. – Тебе ли не знать, что, если Моше Иоффе дает слово, – он это слово держит?

«Это кто это у нас такой наглый? Давно с пробитым коленом не хо… твою-то мать…», – поперхнулся Корнейко, разглядев говорившего.

Навстречу ему, весело улыбаясь, шла причина головной боли всей одесской милиции – Моше Иоффе, он же Япончик, – в честь его «коллеги по цеху» из двадцатых годов. По данным архивов, родился он сорок лет назад и уже в шестнадцать лет заработал свой первый привод в милицию за мелкие кражи на рынке. А дальше… мелкое прислужничество местному авторитету Саше Пионеру, постепенное восхождение по карьерной лестнице и, наконец, становление главой группировки после смерти последнего. Разбои, крышевание, азартные игры, торговля алкоголем и сигаретами в обход государства – одним словом, послужной список Моше Иоффе был так велик, что имел собственную комнату в отделе.

Главная проблема Япончика заключалась в том, что он ни в какую не хотел делиться награбленным. Саша Пионер, его бывший начальник, давно имел с милицией и властями Одессы определенные взаимовыгодные договоренности. Иоффе же не искал дружбы с властными структурами и делал все, что ему заблагорассудится, оставляя после себя горы трупов недоброжелателей и унося все больше и больше денег. Самое же удивительное было в том, что ему все сходило с рук. Улики по делу Япончика таинственным образом исчезали, а свидетели или отказывались говорить, или покидали этот бренный мир по странному стечению обстоятельств.

К слову, нечиста была и история Пионера, который жил себе спокойно, но вдруг поскользнулся на ступеньках и свернул себе шею. Многие считали, что в этом замешан лично Япончик, но сказать ему это в лицо, что очевидно, боялись – Иоффе был чрезвычайно вспыльчив и импульсивен. Пару лет назад он отрезал пальцы двенадцати парикмахерам их же ножницами, перед тем как найти того единственного, что смог красиво его подстричь.

И вот, никогда не попадавшийся на уликах ранее Моше стал вдруг поразительно неаккуратен. За полгода милиция наскребла достаточно доказательств, чтобы раз и навсегда упрятать того за решетку.

– Гражданин Советского Союза Иоффе, немедленно сдайте все имеющееся при себе оружие и подойдите ко мне с поднятыми руками! – не теряя самообладания, приказал Корнейко. – Для вашей же безопасности, не делайте резких движений! Вы имеете право хранить молчание. Все, что вами сказано, может быть использовано против вас… Мать моя, а это еще что такое?

Вслед за Моше к участку маршировала добрая сотня одесситов всех полов и возрастов, профессий и национальных принадлежностей. В руках у них блестели топоры, вилы, кухонные ножи и прочие предметы хозяйственного обихода, хоть как-то претендовавшие на право называться холодным оружием. Вышагивая почти что строем, они оглушительно орали:

– Свободу Япончику! Лапы прочь от народного героя! Свободу Япончику! Лапы прочь от народного героя!

Стоявшие во дворе милиционеры подбежали к толпе и вовсю пытались их остановить, но уже через мгновение бросили это безрезультатное занятие. Народ почти подобрался к крыльцу участка, как вдруг Моше вытащил из-за пазухи пистолет, выстрелил в воздух и весело прокричал:

– Ша, господа! Поверьте, мне таки очень приятно ваше внимание, но вам нечего бояться! Давайте мы так договоримся: Я сейчас туда пойду, пообщаюсь за все разногласия с защитниками нашего покоя и мирной жизни, а потом вернусь и все вам расскажу! Ну, господа? Что скажете на мое предложение?

Толпа, как по приказу, тут же прекратила шуметь и, разойдясь по две стороны, образовала коридор почета для Иоффе. Нагнувшись, Моше аккуратно положил на пол пистолет, поднял руки над головой и сделал два шага вперед, после чего младший сержант Мурашов, видимо, стараясь загладить вину перед начальством, с готовностью заковал его в наручники.

– Еще минуту внимания! – воскликнул Япончик, после чего повернулся к Корнейко. – Сергей Тарасович, я имею сказать, что вы крайне непорядочный человек! Мне-таки стыдно ходить с вами по одной Одессе. Люди, вы понимаете? Когда подобные мне евреи с чистой душой встречают субботу и радуются тому, что Яхве к нам милосерден, товарищ Корнейко решает взять мой дом штурмом! Хорошо хоть я узнал об этом заранее и попросился прийти сам! Да это же ни в один тухес не лезет! Товарищ Корнейко, если не хотите слушать меня – послушайте других. Вот вы что скажете, Ребе?

Из толпы выдвинулся раввин местной синагоги Хайм, а вслед за ним вышел и православный батюшка Иннокентий, заставив удивленно ахнуть всех на крыльце.

– Ты прав, Мойша, ты прав! – ответил раввин. – И да покарает Всевышний каждого, кто мешает правоверному иудею справлять субботу!

– Стыдно, раб божий Сергий, стыдно, – добавил батюшка. – Хоть у меня с Хаймом и есть некоторые… разногласия, не стоит смотреть свысока на порядки и обычаи других верований! Лукавый тобою водит, Сергий. Самое время на исповедь сходить!

– Да вы… да вы с ума посходили? – опешил Корнейко. – Он преступник! Бандит! Уголовник! Да на его руках кровь десятков, а то и сотен, а вы его выгораживаете… Да вас бы анафеме предать за такое! Обоих!

Батюшка, глядя на Сергея Тарасовича, печально вздохнул, после чего пробормотал:

– Пойдем, Хайм. Нам на службы пора. Этого, кажется, уже не спасти. Удачи, Мойша!

– Спасибо, ребе! Спасибо, святой отец! – приветливо улыбнулся Япончик, пожимая руку и слегка кланяясь обоим, после чего повернулся к остальным одесситам, пришедшим за ним. – А вы не беспокойтесь! Не делайте себе нервы – оставьте эту благородную цель нашему правительству! Ждите – я скоро вернусь!

– Как, подожди, – Корнейко наклонился к Саре. – Как это – он вернется?

– Сергей Тарасович, никуда он не вернется, – ответила Ваксман. – Иоффе просто сотрясает воздух. Вернется он, учитывая масштаб собранного на него компромата, лет через десять, не раньше.

– Ага… это хорошо, – кивнул Корнейко и зловеще рассмеялся. – Япончик, не торопись! С масштабом собранного на тебя компромата вернешься ты лет через десять, не раньше!

– Свежо предание, господин Корнейко! – невозмутимо ответил Моше и направился к нему. – Ну давайте, ведите меня в свои казематы. И налейте чего-нибудь покрепче! Я же имею право на последнее желание?

Мурашов и его «группа неудавшегося захвата» взяли Япончика под руки и повели в отделение. Все стоявшие во дворе работники участка пошли вслед за ними.

Сара, нагнав гордо шагавшего впереди Корнейко, тихо спросила:

– Сергей Тарасович, сколько осталось до начала заседания?

– Часа три, не меньше, – прикинул Корнейко. – А что?

– Разрешите провести допрос Иоффе.

– Это еще зачем? – удивился начальник отдела.

– Попробую уговорить его сотрудничать со следствием.

– А нам оно надо? Ты же сама говорила – доказательства вины неопровержимы.

– И тем не менее. Видите, как он спокоен? У него наверняка есть какие-то козыри в рукаве. Попробую вывести его на чистую воду и сорвать все планы. Поверьте, с чистосердечным признанием Иоффе на руках нам будет гораздо легче.

– Ох, не знаю, – задумчиво проговорил Корнейко. – Как бы нам это боком не вышло… А черт с ним! Доверюсь твоему чутью. Никогда еще оно нас не подводило.

Ваксман немым кивком поблагодарила Сергея Тарасовича. Тот по рации приказал Мурашову вести Моше в комнату для допросов. Сара направилась туда же.

Местные «застенки» отличались от московских, описанных ранее, лишь тем, что застенками по сути и не были – в левом крыле отделения расположилась хорошо освещенная комната со столом и двумя стульями посередине. Стены, пол и потолок были одного бело-блестящего цвета.

Когда Сара зашла в комнату, Иоффе уже сидел на одном из стульев, закинув ногу на ногу, и скучающим взглядом изучал небогатое убранство помещения. Ваксман плотно закрыла за собой дверь и, убедившись, что по ту ее сторону никого нет, возмущенно вскричала:

– Ты что устроил? Зачем ты привел сюда эту толпу?

– Они сами пришли, – невозмутимо ответил Япончик.

– Как сами?

– Ножками, Сара, ножками. Они спросили, куда я иду – я и ответил.

– То есть соврать ты не мог?

– Кому? – брови Моше возмущенно взметнулись вверх, а сам он чуть привстал со стула. – Сара, кому? Этим добрым людям? Сара, да когда евреи вообще кому-либо врали?

– Евреи? Миша, ты идиот?

– Тише ты, – испуганно шикнул на Ваксман Япончик. – Сказал же, не называй меня так. Вдруг кто услышит?

– Ах, вот оно что! – рассмеялась Сара. – То есть за этот пустяк ты переживаешь, но совсем не беспокоишься, что кто-то возьмет и узнает вот об этом?

Ваксман сунула руку в карман брюк и, вытащив что-то оттуда, со звоном бросила на стол. После она залезла во второй карман и, положив рядом еще одну вещь, сказала:

– Это, кстати, твое. Вчера обронил в машине.

На столе, блестя и переливаясь, лежали два позолоченных обручальных кольца с вкрапленными по кайме изумрудами.

Глава 2

– Что? Главный преступник и главный борец с преступностью Одессы – женаты? – изумленно воскликнул майор Нечаев, поперхнувшись чаем, любезно принесенным в допросную одним из оперуполномоченных тремя минутами ранее. – И как мы должны в это поверить? Такое просто-напросто невозможно!

– Почему же? Очень даже возможно! – возразил Гречко. – А что? Сердцу, знаете ли, не прикажешь. Так что не удивляйтесь, гражданин начальник, не удивляйтесь. Мы, одесситы, вообще дважды за всю историю удивлялись – когда Христос воскрес и когда Брежнев умер. – Борис наклонился ближе к Кривцову с Нечаевым и доверительно прошептал. – Мы, честно говоря, и вправду думали, что Советы собрали в секретных лабораториях бессмертного киборга, а ордена и медали к нему просто магнитились, как к холодильнику.

Кривцов оглушительно расхохотался, заставив стены подвала содрогнуться, а штукатурку – вновь посыпаться с потолка. Нечаева же, кажется, остроты Бориса начали порядком раздражать.

– Говори по существу! Что ты мелешь, актеришка? – побагровев от злости, вскричал майор. – По-твоему, никто во всей Одессе об этом бы не знал?

– Кому не надо, те не знали. А не надо, как вы понимаете, было всем, кроме узкого круга приближенных. Я вам больше скажу – Моше и Сара не просто состояли в гражданском браке. Как бы не так! У евреев всегда все по букве закона. Они на частном самолете выбрались за границу, куда глаза и уши людей в милицейских фуражках уже не дотягиваются, и благополучно обручились, сыграв свадебку человек так на десять.

– А как же хваленый воровской кодекс? – насмешливо протянул Нечаев. – Ваша братия, насколько мне помнится, всегда презирала советскую милицию.

– Говорю же вам – сердцу не прикажешь, – настойчиво повторил Борис.

«Это существенно меняет курс дела…» – заключил Кривцов, не переставая беспорядочно испещрять свой блокнот многочисленными заметками.

– Да уж, существенно, – буркнул в ответ майор, нахмурив брови, – но мы еще во всем разберемся. Рассказывай, что было дальше.

– А дальше, друзья мои недоверчивые, было вот что…

***

Моше резко протянул руку к столу и, схватив оба кольца, положил их в нагрудный карман пиджака, после чего боязливо огляделся вокруг и недовольно проговорил:

– Что ты творишь? Еще одна подобная выходка – и на Колыму поедем всей нашей дружной семьей!

– Что?! Это у меня – выходки? – Сара разгневанно сверкнула глазами и подошла ближе к Иоффе. – Ты почему не дождался группы захвата? Какая разница, как бы ты оказался в участке? Знаешь, как это называется? Утечка информации! Предлагаешь мне теперь еще и придумывать, откуда ты узнал о штурме?

– Что значит «какая разница»? Нет, вы послушайте! Да где это видано чтобы меня – благородного, честного, а главное, ни в чем не повинного человека, в наручниках в клетку волокли? – Моше горделиво поправил шляпу, упавшую на глаза.

– Тебе, «неповинному», за полгода удалось столько наворотить, что прокурор и присяжные считают расстрел слишком мягким наказанием. Даже шли разговоры о том, что надо писать Горбачеву и просить вернуть в обиход четвертование, колесование или, на худой конец, повешение.

– Сарочка, милая, ты же знаешь, – Иоффе изо всех сил старался сгладить напряжение, – от моей руки еще ни одного хорошего человека не пострадало! Да ваша милиция должна в ногах у меня ползать! Я избавил вас от необходимости вести дела против, – Моше запнулся и принялся сосредоточенно загибать пальцы на руках, – одного, двух, трех… да, кажется трех авторитетов. Благодаря мне они просто исчезли и больше, поверь, никогда не будут докучать добропорядочным одесситам. Боюсь, из могилы преступить закон крайне сложно.

– Скажешь это в суде. Хотя… лучше вообще ничего там не говори. Все уже сделали за тебя.

– Слушаю и повинуюсь, – покорно кивнул Япончик. – А долго еще все это будет продолжаться? Нет сил больше здесь находиться – гнетуще-белые тона этого ужасного местечка плохо влияют на мое самочувствие.

– Не больше двух-трех часов. Придется потерпеть. Но больше, гарантирую, ты сюда не вернешься.

Еще раз оглядевшись вокруг и убедившись, что дверь надежно закрыта, а окна задвинуты шторами, Сара наклонилась к Моше, поцеловала его, и, шепнув «Удачи!», направилась к выходу. Распорядившись, чтобы кабинет закрыли на ключ, Ваксман проследовала по узким коридорам участка в кабинет Сергея Тарасовича.

***

Корнейко сидел за столом, сосредоточенно уставившись в стоявший на покосившейся табуретке черно-белый телевизор «Радуга», из динамиков которого хрипло доносилось:

– Напоминаем, что ровно два года назад, второго сентября 1987 года в Москве начался суд по делу Матиаса Руста – немецкого летчика, незаконно пересекшего границу СССР и приземлившегося…

– Что думаете: и вправду этот Руст – летчик-любитель? – участливо спросила Ваксман, пытаясь завязать беседу. – Больно уж похоже на намеренную провокацию западных спецслужб.

– А черт его знает, Сара. – проговорил безучастно Корнейко. – Даже если и так – нам доложат в последнюю очередь. Честно говоря – вообще до лампочки, кто он на самом деле. Куда больше меня сейчас наш «летчик-испытатель» интересует. Ты с ним говорила?

Ваксман кивнула.

– И? Не томи!

– Все идет так, как и задумывалось. – невозмутимо ответила Сара. – Сергей Тарасович, мы наконец-то добились своего. Голову даю на отсечение, что этот подонок будет расстрелян еще до захода солнца.

– Похвально, похвально… Если все и вправду так – без новых погонов тебя не оставят. Жди заслуженной награды, а повезет – и перевода в столицу, уж я поспособствую. Но не будем делить шкуру неубитого медведя. Приходи после суда – тогда и поговорим.

***

– Постойте, постойте, – прервал рассказ Капитан Кривцов, – мне не дает покоя один вопрос. Давайте вернемся немного назад. Вы говорили о том, что Япончик много лет водил всю одесскую милицию за нос, как вдруг принялся прямо-таки усыпать места преступлений уликами. Почему? Откуда такая системная неаккуратность у прожженного профессионала?

– Мне нравится ход ваших мыслей, капитан! – довольно улыбнулся Борис. Но вы, кажется, сами ответили на свой вопрос. Очевидно, что такой опытный бандит как Иоффе не мог просто взять, да и перестать просчитывать все наперед до последней детали. Он, конечно, человек донельзя несдержанный, но при том и великий стратег. А что из этого следует?

Оба милиционера недоуменно переглянулись и пожали плечами. Гречко устало вздохнул и продолжил:

– А следует из этого, что необъяснимая рассеянность – часть очередного хитрого плана Иоффе. Он так хотел «отпустить грехи» и заодно показать, что милиции с ним не тягаться. По крайней мере, мне так кажется…

– А женушка, значит, ему в этом помогала? – вмешался Нечаев, бесцельно вертя в руках уже опустевшую пачку «Парламента».

– Они вообще частенько друг другу помогали. И, скажу я вам, этот тандем действовал весьма продуктивно. Поверьте, Мойша сделал для одесской милиции вполовину больше, чем все ее сотрудники. Ведь сами знаете: иногда зло бывает крайне скользким и с легкостью выбирается из лап правосудия. Тогда на помощь и приходят… не совсем законные меры. Короче: долгие годы Мойша убирал тех, кто мешал Саре, подставлял конкурентов и портил их планы, а Сара – копала компромат на его коллег по преступному цеху и делала так, чтобы ее драгоценный супруг ненароком не угодил за решетку.

– Чертова Одесса… интересные у вас там порядки, – зло усмехнулся майор. – Ладно. Рассказывай, что было дальше.

– Да погодите вы! – вновь подал голос Кривцов. – В этой его истории вопросов больше, чем ответов! Посудите сами: Все улики неопровержимы и доказывают вину конкретно Иоффе, а даже не его подельников. Да это не уголовное дело – это самая настоящая «Гренада!». Однако, насколько мне известно, Моше тем не менее оказался на свободе. Как ему удалось и здесь увильнуть? При всем уважении – тут даже Ваксман вместе с самым дипломированным адвокатом на свете не смогли бы помочь.

– А вот сейчас вы ошибаетесь! Учтите, что Сара, во-первых, – лучший следователь Одессы, а значит, очень умна. А во-вторых, – женщина, а значит, очень коварна. Не забывайте и про то, что у Мойши все было спланировано заранее и до мелочей.

– И даже это ничего не меняет! – возразил капитан.

– Товарищ, да вам не угодишь! – рассмеялся Борис. – Что же… Я расскажу вам, как Мойша избежал наказания. Этот пункт – следующий в моей исповеди. Так вот, слушайте: через час в допросную вошли двое…

***

Через час в допросную вошли двое: уже знакомый вам младший сержант Мурашов и один из его подчиненных.

– Иоффе – на выход! Суд начинается! – объявил уже провинившийся сегодня глава группы захвата, все еще чувствовавший себя неловко после произошедшего, но до последнего не понимавший, что именно он сделал не так.

– Постойте, уже? – делано удивился Япончик, встав из-за стола. – И таки даже не покормят? Зохен вей, дайте мне жалобную книгу и отведите к начальнику!

– Отставить разговоры! Пройдемте в зал судебных заседаний.

Милиционеры подхватили Моше под руки и повели в соседнее здание.

***

Суматоха, царившая в здании суда, была видна даже с улицы. В окнах мелькали беспорядочно сновавшие по коридорам силуэты, а от гудящего шума, производимого одновременно на трех языках, звенели стекла. Больший беспорядок творился только в самом зале судебных заседаний.

Еще никогда на памяти коренных одесситов здесь не было столь огромного скопления людей всех социальных статусов и национальных принадлежностей. Пресса, милиционеры, присяжные заседатели… Те же, что не поместились в сам зал суда или не были туда допущены, наблюдали за происходившим, высунув головы из-за дверей.

Как только Япончик появился на пороге, все присутствующие тут же отвлеклись от пересказа сплетен и обсуждения последних новостей, обратив все внимание на «виновника торжества». К Моше ринулись десятки репортеров, крикливо погоняя сопровождавших их операторов. Последние, матерясь под нос, расталкивали зевак и торопливо настраивали камеры.

– Прямо сейчас на наших глазах разворачивается история – Моше Иоффе, печально известный криминальный авторитет, закован в кандалы и вот-вот понесет заслуженное наказание! – громко продекламировала Анна Верижникова, ведущая городского телеканала. – Этот судебный процесс еще раз дает понять, что никому в нашей стране не сойдет с рук нарушение законодательства. Советские граждане могут спать спокойно!

Япончик, услышав это, протиснулся сквозь толпу, мягко отстранил корреспондентку и, глядя в камеру, с улыбкой проговорил:

– Не могут советские граждане спать спокойно! Не могут, и все тут! Всевышний, да как они вообще могут спать, когда по телевизору показывают такую рожу? (Иоффе кивнул в сторону Верижниковой). А по поводу заслуженного наказания… Эх, то ли еще будет, господа-товарищи!

Слова Иоффе заставили Анну побагроветь. Моше расхохотался и, подмигнув в камеру, крикнул Мурашову с его помощниками:

– Не беспокойтесь, я уже иду! Вей из мир, какую замечательную клетку вы мне приготовили!

Когда Иоффе уже сидел на дубовой лавке в огороженном стальной решеткой отсеке для подозреваемых, он вдруг увидел направлявшегося к нему Аркадия Билецкого по кличке Бандера – главу Донской группировки. Билецкий представлял из себя старика семидесяти лет, худощавого и низенького, одетого в строгий бежевый костюм и широкополую шляпу. В руках Аркадий держал увесистую трость из слоновой кости, увенчанную набалдашником в форме черепа.

Билецкий когда-то держал под контролем почти всю Одессу и прилежащие к ней территории. О его «подвигах» слагались легенды, а сама личность Аркадия была покрыта мраком всевозможных мифов разной степени достоверности. Вплоть до восьмидесятых без его ведома, что называется ни одна пушка в Одессе не стреляла. Однако в те самые восьмидесятые одно поколение воров сменило другое, и в город пришли новые группировки и новые лидеры, рьяно желавшие вписать себя в учебники криминальной истории. Билецкий, впрочем, был не против – он распределил между новопришедшими большую часть своих предприятий, раздал сферы влияния и практически отошел от дел. Конечно, часть производств Аркадий оставил себе «на пенсионные», сохранив и группировку, правда, в разы уменьшив ее численность. Сейчас Билецкого все еще уважали по обе стороны закона и никому даже в голову не могло прийти окончательно сбросить старика с корабля современности присвоив оставшиеся у него богатства.

– Мир вашему дому, Аркадий Александрович! – почтительно кивнул Билецкому Моше, протянув тому руку прямо через толстые прутья клетки. – Какими судьбами? Пришли посмотреть, как опозорится наша милиция?

Билецкий, однако, руки не пожал. Исподлобья глянув на Япончика, он хрипло ответил:

– Пришел посмотреть, как тебя, наглого ублюдка, в цепях увезут в шахты батрачить – там тебе самое место.

Моше, явно не ожидавший столь «сердечных» пожеланий изумленно уставился на Аркадия. Тот же, еще раз одарив Иоффе уничижительным взглядом, развернулся и, застучав по полу тростью, засеменил к выходу из зала.

– Старикам, конечно, у нас ничего, кроме почета, но это уже ни в какие рамки не лезет, – процедил Япончик, глядя ему вслед. – С чего бы он так ко мне? Впрочем, мне еще предстоит это выяснить. Пусть не думает, что может себе что угодно позволить…

– Встать, суд идет! – прервал размышления Моше звучный голос секретаря. За высокую деревянную трибуну прошла Агата Сергеевна Беллерман – судья с пятнадцатилетним стажем и, похоже, единственная еврейка в правоохранительных структурах кроме Сары.

– Слушается дело номер 1344 от второго сентября 1989 года по обвинению гражданина УССР Иоффе Моше Аароновича в…

Список совершенных Япончиком преступных деяний зачитывался около получаса: спекуляция, незаконная торговля, шантаж, вымогательства, всевозможные виды воровства и даже вандализм (шальная пуля в одной из пьяных драк в центре города повредила памятник Дюку Ришелье так, что его легендарный свиток, на который непременно нужно смотреть «со второго люка» был слегка обломан, или, как выразился Моше, – обрезан). За описанием преступлений следовало представление всех «действующих лиц», после чего, наконец, судья дал слово прокурору – также повидавшей многое легенде уголовного сыска Вано Швелидзе. Широкоплечий грузин с густой пепельно-черной бородой поднялся со своего места и, говоря с легким акцентом, принялся обвинять Иоффе в организации преступной группировки. Сообщив суду общую информацию, он, светясь от счастья и, видимо, уже представляя, как это дело станет еще одним из сотни с легкостью выигранных, попросил внести улику номер один. Назначенный ему помощник с готовностью кивнул и выбежал из зала заседаний.

Моше, все это время отрешенно наблюдавший за происходившим, наконец отыскал глазами в столь большом скоплении людей Сару. Та сидела на задних рядах рядом с главой отделения Корнейко и нервно барабанила пальцами по спинке впереди стоявшей лавки. Увидев молчаливый вопрос во взгляде Япончика, Ваксман едва заметно улыбнулась и кивнула головой, как бы говоря: «Все под контролем». Моше, правда, уже начинал в этом сомневаться – слишком уж гладко шел процесс. Очевидно, сказывалось и то, что Иоффе впервые находился в суде в статусе подсудимого – до этого дня он лишь пару раз проходил свидетелем по никак не связанным с ним делам.

Однако уже через мгновение уверенность вернулась к Моше. Отправленный за уликой помощник прокурора стремительно вбежал в зал и, истекая потом, обреченно произнес:

– Материалы пропали… все. Дело, улики, доказательства – ничего нет.

– Э, ты что такое говоришь, а? – сорвался с места, забыв обо всяких приличиях, Швелидзе. – Я еще час назад в кабинет заходил – все на месте было, мамой клянусь! Ты кому лаш…паш…лапшу на уши вешаешь, ишак позорный?!

– Вот именно! – вслед за прокурором подскочил к его помощнику Сергей Тарасович. – Что за бред? Как могли пропасть шкаф материалов по делу и четыре сейфа вещественных доказательств? Это даже звучит глупо!

– В том-то и дело, товарищ начальник отдела. Пропали не просто материалы дела и вещественные доказательства. Пропал шкаф и четыре сейфа.

В этот момент сердце Вано Швелидзе, еще год назад перенесшее микроинсульт, похоже, сдалось от настолько сильных переживаний. Прокурор побледнел и, закатив глаза, с грохотом упал на пол, подняв вокруг себя столп пыли. Даже не обратив на это внимания, Корнейко перешагнул через него и беспомощно развел руками, обратившись к судье:

– Агата Сергеевна, и что нам теперь делать?

Тут Моше не выдержал и, вскочив со своего места, крикнул в ответ:

– Что делать? А вы подумайте, товарищ Корнейко – или в вашей большой голове катастрофически отсутствует мозг? Может, пора отпустить честного человека на волю и-таки извиниться перед ним прямо среди здесь за предоставленные неудобства?

– Ты? Честный человек?! – Корнейко так раскраснелся от возмущения, что стал одного цвета с висевшим позади него советским флагом. – Да я тебя насквозь вижу, подлец! В лучшие годы таких как ты бы – без суда и следствия на эшафот! Товарищ судья, ну вы-то хоть не молчите!

– А что я могу сказать? – усмехнулась Агата Сергеевна. – Вы и так все знаете, Сергей Тарасович. Нет тела – нет дела. Моше Иоффе – оправдан. Процесс – окончен. Можете расходиться.

***

– Значит, вы утверждаете, что Япончик был оправдан, потому что все без исключения материалы по делу каким-то образом бесследно исчезли прямо накануне суда? – уточнил капитан Кривцов, сосредоточенно склонившись над записной книжкой.

– Совершенно верно! – кивнул Гречко.

– Мать твою, Витя! Ты что… Ты это все… Да выбрось нахрен свои каракули! – Нечаев резким движением выбил из рук капитана блокнот, после чего, глядя на по-детски обиженное выражение лица напарника, все-таки решил его успокоить:

– Витя, ну не надо это все записывать! Ты же видишь, что этот придурок нам просто голову морочит. Тебе эти россказни, уж поверь, никоим образом не пригодятся!

Кривцов был явно недоволен и удручен тем, что его лишили возможности фиксировать показания, но ничего не ответил и лишь кивнул. Майор тем временем продолжал, крича уже на Бориса:

– Долго мы еще будем слушать твои сказки? Как, по-твоему, из охраняемого здания за пару минут до суда могли пропасть улики государственной важности, на которые молилась вся ваша милиция?

– А Бог его знает, – отрешенно заключил Гречко, ставший намного серьезнее, – он уже понял, что майора Нечаева лучше не злить.

– Бог его знает?! Конечно! Тебя же там вообще не было, так?

Борис согласно кивнул.

– Так объясни мне, откуда ты тогда знаешь все в таких подробностях? Кто куда пошел, что сказал и что ему ответили… Тоже мне, Мессинг…

– Товарищ майор, обижаете, – Гречко насупился. – Я, вообще-то, не последний человек в этом деле, и знаю все из надежных источников – других у меня отродясь и не было.

– И мы должны тебе верить? – усмехнулся Нечаев.

– А у вас есть выбор?

Ответа на очевидно риторический вопрос не последовало. Вновь заулыбавшись, Борис откинулся на стуле и загадочно проговорил:

– Тогда слушайте дальше…

***

У порога отделения милиции Моше встретили две машины. Первая – черный блестящий «Мерседес», за рулем которого сидел водитель Япончика. Вторая – потрепанная «скорая», вся в пыли и грязи, сирена которой умельцами городской больницы была переделана так, что при включении завывала «Хава Нагилу». Она приехала за Вано Швелидзе. Про то, что тот лежал в зале суда без сознания, вспомнили только через десять минут после окончания процесса – все были так ошарашены исходом заседания, что напрочь забыли обо всем, что ему предшествовало. С того момента, как прокурора привели в чувства нашатырем, он не сказал ни слова по-русски, а лишь беспрестанно твердил что-то на родном грузинском, при этом уставившись в одну точку. Прикрепленный к отделению врач решил, что Вано просто-напросто сошел с ума, и потому заблаговременно попросил санитаров больницы прихватить с собой смирительную рубашку, которая, впрочем, не пригодилась – пока Швелидзе «упаковывали» в машину он ничуть не сопротивлялся, кажется, даже не осознавая, что происходит. Наблюдавший за всем этим с порога Моше не смог сдержать улыбки.

Тут к Япончику, словно коршун, подлетел Корнейко. Начальник отдела хотел было вновь разразиться гневной тирадой, но осекся и смог лишь беспомощно выдавить:

– Ты… мерзавец. Как ты это сделал? Просто скажи!

– Я? – Иоффе удивленно уставился на Сергея Тарасовича. – Я вообще ничего не делал! Послушайте, я-таки вынужден думать, что у вас вместо головы – какая-то тазобедренная композиция. Я сидел в допросной и уж точно никак не мог оттуда выйти. А потом меня отвели в суд – опять же, под чутким контролем ваших сотрудников.

– Да! Но это сделал кто-то из твоих! Помяни мое слово, Иоффе – я вас всех достану! И тебя, и твоих пособников!

– Свежо предание, товарищ Корнейко, – Моше ободряюще похлопал того по плечу, – свежо предание… Вы главное не сдавайтесь – и у вас все получится. А сегодня можете отдохнуть. Приходите в мой кабак, что на пристани – вам сегодня выпивка за счет заведения!

Сергей Тарасович, находясь вне себя от наглости Япончика, не смог промолвить и слова. Он лишь полным отчаяния взглядом наблюдал за тем, как Иоффе запрыгнул в машину и та, подняв вокруг себя клубы пыли, стремительно унеслась в неизвестном направлении.

Повернувшись к стоявшей чуть поодаль Саре, Корнейко с какой-то мрачной безысходностью в голосе спросил:

– Как, Сара, как? Как ему в очередной раз удалось отвертеться? Ведь все козыри были у нас! Почему Япончик всегда на шаг впереди?

– Не знаю, Сергей Тарасович, – невозмутимо ответила Ваксман. – Может, утечка данных, а может мы вновь чего-то не учли. Я непременно разберусь в этом, обещаю.

– Разберешься, разберешься… Я в тебе не сомневаюсь. Только не сегодня. Можешь ехать домой – выписываю тебе дополнительный выходной. День сегодня был тяжелый, и пусть опять все пошло псу под хвост, ты все равно старалась.

– Это моя работа…

– Похвально, но с такой работой и с ума сойти можно. Отдохни, сходи куда-нибудь, развейся. Считай, что это приказ.

– Хорошо. Спасибо, Сергей Тарасович, – кивнув начальнику на прощание, Ваксман пошла было к ее скромной «Таврии», припаркованной во дворе отделения. Однако тут же Сара обреченно вздохнула, стоило ей лишь глянуть в сторону автомобиля: рядом с «Таврией» стоял младший лейтенант Александр Паршин. И как бы Ваксман была рада, если бы сейчас прямо на его голову с крыши суда случайно свалился кирпич или любая другая смертельно опасная тяжесть.

Причиной столь «теплого» отношения к Паршину было его, уже буквально, теплое отношение к ней. Младший лейтенант не давал Саре проходу с тех пор, как появился в отделении. Он вовсе не был некрасив или глуп – напротив, Александр был хорош собой, имел за плечами прекрасное образование и неплохие карьерные перспективы. Но человек этот был, объективно, не для Сары. Да и к тому же, Ваксман была вот уже почти шестнадцать лет как обвенчана с Япончиком и чисто физически не могла ответить Александру взаимностью. Паршин же, при всех своих недюжинных (по крайней мере, так было написано в его дипломе об окончании школы милиции с отличием) умственных способностях, никак не мог этого понять. Что поделать? Он, очевидно, был безнадежно влюблен в Сару, и как бы старательно она не намекала на то, что им не быть вместе ни при каких обстоятельствах, своих попыток завоевать сердце Ваксман он не оставлял, чем уже начал порядком ее раздражать. Кроме того, Сара прекрасно знала о том, как ревнив ее супруг, а потому искренне надеялась, что Иоффе никогда не узнает об этом.

– Ты куда так рано? – оживился младший лейтенант, лишь завидев приближавшуюся к машине Сару.

– Корнейко выходной дал. Домой еду, – сухо ответила Ваксман, всем своим тоном показывая нежелание продолжать диалог.

– Понятно… А у меня как раз смена заканчивается. Вот, думаю: может, сходить куда-то? – Паршин с надеждой взглянул на Сару.

– Сходи, Саша, сходи. А я, пожалуй, поработаю. Иоффе мы так и не посадили, а значит и дело до сих пор не закрыто. Надо же хоть кому-то над этим трудиться, даже в выходные.

Стараясь не слушать дальнейших разглагольствований о том, как важен отдых и общение в приятной компании, Сара провернула ключ в замке зажигания и что есть силы вдавила педаль газа в пол, стремясь скорее скрыться из вида младшего лейтенанта. Выехав на оживленные городские улицы, Ваксман свернула на дорогу, что вела за город, где ее уже ждал Моше Иоффе.

***

Через двадцать минут среди уже начинавших понемногу увядать пшеничных полей показался знакомый черный «Мерседес». Машина была припаркована на обочине, а возле нее, облокотившись на капот, стоял Япончик. Водитель автомобиля тоже вышел на воздух и, протирая лобовое стекло от налетевшей пыли, о чем-то говорил с Иоффе. Сара подъехала к черному «Мерседесу» и, остановившись в паре метров от него, вышла из машины.

– Никак не возьму в голову: как ты догадалась о том, что Тарасыч даст выходной? – удивленно воскликнул Япончик.

– Наверное, я уже слишком хорошо знаю своего начальника, – пожала плечами Сара. – Так что, считай, интуиция.

– Тоже мне… А если бы не сработала твоя интуиция? Сколько бы я здесь ждал?

– Так сработала же! – улыбнулась Ваксман, после чего наклонилась к Иоффе и поправила его свесившуюся набок шляпу. – Миша, – заметив, как тот резко нахмурился, Сара быстро поправилась, – то есть Мойша, – ты опять делаешь из мухи слона. Лучше скажи, какие у нас сегодня планы.

– Да никаких, так-то. Разве что… Короче, нагрубил мне сегодня в суде один пассажир. Надо бы разобраться.

– Ты серьезно? – чуть повысила голос Сара. – Это обязательно сделать прямо сегодня?

– Кара должна быть незамедлительной, – невозмутимо ответил Япончик.

– Вот как… Ты вообще помнишь, какой сегодня день?

– Конечно помню – суббота! Всевышний, конечно, работать в Шаббат не позволяет, но что поделать…

– Идиот, сегодня день рождения твоей дочери! – потеряв все остатки самообладания, в сердцах воскликнула Сара.

***

– Прекрасно! – усмехнулся майор Нечаев. – Так у них еще и дети были?

– Верно. Дочка, пятнадцать лет ей тогда исполнилось. Назвали Оксаной. Лицом – вся в маму, характером – в папу.

– Да мне плевать, в кого и чем она уродилась! Меня в данный момент интересует только то, как они и здесь умудрились все скрыть? Она же в детсад ходила, в школу…

– Это еще зачем? – удивился Борис. – Послушайте, товарищ майор, вы меня поражаете своей отрицательной догадливостью. Сара и Мойша просто наняли частных репетиторов, которых доставляли к ним чуть ли не из соседней области – они и готовили Оксану к будущей взрослой жизни. Слава Япончика была хоть и громкой, но относительно локальной – педагоги не знали ни одного из родителей, а лишь догадывались, что это очень богатые люди.

– Допустим… Но это все равно глупо! Во время «доставки» этих самых учителей одесская милиция могла просто-напросто выследить одного из них, хорошенько допросить и устроить засаду на Япончика. Да в конце-то концов, они могли просто поставить слежку за домом Иоффе и взять его вместе с Ваксман с поличным прямо на пороге!

– Могли, могли… безусловно могли. Только вы забываете, кто руководил всеми оперативно-розыскными мероприятиями по делу Иоффе, – Гречко хитро улыбнулся. – И вообще, вы отвлекли меня от самого главного!

***

Лишь только машина со все еще бурно выяснявшими дела семейные Сарой и Моше тронулась с места, туда же подъехала неприметная красная «Семерка». Из нее выбежал младший лейтенант Паршин. Сняв с шеи маленький бинокль, он уставился на постепенно удалявшийся «Мерседес».

– Твою-то мать, – потрясенно пробормотал он, – так вот в чем дело… И как я сразу не догадался?

Глава 3

Спустя тридцать минут поездки по широкой автомагистрали, полям не так давно жатой пшеницы, узким проселочным дорогам и вечнозеленым хвойным лесам машина остановилась в Богом забытом месте в глубине прекрасной природы одесского пригорода. Место это не значилось ни на одной из карт и не было подключено ни к одной системе коммунальных услуг или водоснабжения – подобраться туда было не так уж и просто. Там-то находился особняк семейной четы Иоффе-Ваксманов.

К слову, про то, что Моше «квартируется» именно здесь, милиция даже не догадывалась – по их данным, Япончик проживал в не менее грандиозном особняке в одном из «богатых» районов за чертой города – именно туда Мурашов с командой и должен был наведаться со штурмом.

Хотя задокументированное прибежище Иоффе на порядок превосходило особняки всех богатеев города вместе взятых, оно не шло ни в какое сравнение с его истинным местом жительства, на постройку которого ушло без малого семь лет. С использованием традиционно-русской методики подкупа всех на свете департаментов был выкуплен участок посреди леса, деревья на территории которого нещадно спилили десятки харвестеров. Не обошлось и без традиционно-украинской методики разудалого грабежа в смеси с традиционно-еврейской методикой отмывания денег – а как бы иначе у черта на куличках появились неизмеримо огромные массивы стройматериалов и сотни нелегальных рабочих, причем без ведома органов внутренних дел? День и ночь не покладая рук, на благо главного еврея города работали сотни Ровшанов, Абдуллов и Казбеков, – и все ради того, чтобы сейчас нам можно было плавно перейти к описанию результатов их непосильных трудов.

Въезжавших на территорию встречала внушительная парковка на тридцать мест. Охраняли вход суровые и непоколебимые охранники – лучшие боевики банды Япончика. За дверями располагался банный комплекс с бассейном, прекрасного вида сад с редчайшими представителями экзотической флоры, вертолетная площадка и, конечно, сам дом – трехэтажный особняк, отстроенный в сицилианской манере.

В доме, в свою очередь, тоже было немало интересного: в подвале – винно-водочный погреб. На первом этаже – гостиная с камином, кухня и обеденный зал. На втором – бильярдная, два рабочих кабинета, библиотека и спальни. Третий же этаж занимал гардероб Иоффе и оружейная с тиром.

– Сара, ну разве не прекрасен этот райский уголок – результат долгих лет нашей жизни в любви, согласии и взаимовыгодном сотрудничестве? – воскликнул Моше, торжественно распахнув дверь «Мерседеса» и подав супруге руку.

– Только вот почему спустя долгие годы жизни в любви, согласии и взаимовыгодном сотрудничестве у тебя – дворец, а у меня – однушка на окраине? – усмехнулась в ответ Сара.

– Какая разница, на кого что записано? И вовсе дворец не мой. Дворец – наш!

– Да ты что! Милый, так ступай завтра же на главную площадь города и расскажи об этом всей Одессе!

– Я бы с радостью, – Япончик явно расстроился, что его монолог не произвел на Ваксман никакого впечатления, – если бы не твоя работа.

– Ах, ну конечно… Миша, а ты вообще помнишь, когда сделал мне предложение?

– Конечно помню, – приобняв Сару за плечи, прошептал ей на ухо Иоффе. – Как мог я забыть этот светлый июльский вечер?

– И вправду… Как забыть этот светлый июльский вечер двадцать девятого января?

Отстранившись, Сара быстро пошла вперед. Догнав ее, Моше, чувствуя себе еще более сконфуженно, принялся извиняться:

– Да, я немного ошибся. Знаешь ли, у меня сегодня был очень тяжелый день – в такие дни все из головы вылетает. В конце концов, я же помню, что предложение тебе делал на палубе корабля, как в твоих любимых фильмах.

Довольная ответом, Ваксман немного успокоилась, повернулась к Япончику и улыбнулась:

– Ну, хоть что-то запомнил… Значит, не все так ужасно, как я думала. Давай вернемся к насущным проблемам. Подарки готовы?

– Мои люди уже все сделали, – кивнул Моше.

– Надеюсь, что мы не ошиблись – детям ее возраста очень сложно угодить. А что насчет Билецкого? Может, отложишь свои дела хотя бы до завтра?

– Сара, мы это уже обсуждали. Не переживай, это займет совсем немного времени. Я буду с вами весь вечер, и только под конец отъеду ненадолго.

– Что-то мне подсказывает, что после этого твоего «ненадолго» мне опять придется неделю улики заметать. Миша, да что бы такого он тебе не сказал – прости его, он человек пожилой! Да и с нашей конторой у него все чин чином – вот ни к селу ни к городу, если его не станет. Авторитет Билецкого, – единственное что удерживает Донских от того, чтобы сорваться с цепи и разнести всю Одессу к чертовой матери.

– Ладно, ладно… Обещаю попробовать добиться извинений без кровопролития. Но только потому, что ты попросила.

Обрадованно кивнув, Сара поцеловала Иоффе и пошла в дом. Остановившись у порога, Япончик устало вздохнул – он прекрасно понимал, что ни о каких мирных переговорах не могло идти и речи. Билецкий за свое слово держался, а Моше обид не прощал. И как теперь выполнить обещание, сдуру данное супруге, Иоффе не знал.

***

Несмотря на то, что Одессу, Украину, да и весь Советский Союз давно окутал осенний сумрак, небо над поместьем Иоффе пылало ярче, чем днем – его освещала нескончаемая череда фейерверков и салютов, мерцавших всевозможными формами и цветами. За широким ломившимся от угощений столом на заднем дворе собралась небольшая компания – цвет клана Япончика, люди, которым он всецело доверял. Сквозь хохот гостей и периодически выкрикиваемое «Мазл Тов!» прорывались раскаты музыки, уже распугавшие, должно быть, все живое в радиусе нескольких километров.

Сами хозяева особняка наблюдали за торжеством издалека – с балкона их спальни.

– Давно хотела спросить, – задумчиво протянула Сара. – Почему на всех праздниках, будь то наша годовщина, Первомай или день рождения дочери, присутствуют именно твои «коллеги по цеху»? Что-то ни разу в списке гостей мне не попадались люди из моего отдела.

– Ненадежные люди с тобой работают, – ответил Иоффе. – Моих, если захотят проболтаться – в расход, и дело с концом. Старая, как мир, схема: я убираю человека, ты – то, что от него осталось. А твоих приструнить будет гораздо сложнее…

– И с чего ты взял, что они проболтаются? Хотя, не бери в голову. Благодаря твоей паранойе у меня и так нет ни друзей, ни подруг.

– Не пойму, тебе семьи мало? – удивился Моше. – И не надо делать из меня тирана – спускайся вниз и знакомься с моими ребятами, если хочешь. Они люди хорошие, проверенные.

– Спасибо, но откажусь, – усмехнулась Ваксман. – мне общения с криминальными элементами на работе хватает.

– Напомню: ты с «криминальным элементом» уже шестнадцать лет как в относительно законном браке.

– Тоже верно… Ладно, давай выпьем за эти шестнадцать лет и пойдем поздравлять Оксану с ее праздником.

– Как скажешь. Иди к гостям, а я позову дочку.

Отпив немного шампанского, Япончик отдал свой бокал Саре и вышел из спальни.

***

Оксана тоже была на заднем дворе, но поодаль от шумной компании подельников Иоффе – на летней веранде. Она сидела в наушниках и в ритм слышимой одной ей музыке постукивала пальцами по журнальному столику, на котором лежал изящный американский плеер. Оксана была так увлечена своим занятием, что не сразу заметила вошедшего на летнюю веранду отца. Лишь когда Моше подошел вплотную и сел напротив, дочь неохотно вытащила наушники и уставилась на него с молчаливым вопросом: «Чего тебе?»

– Что слушаешь? – широко улыбнувшись, спросил Иоффе. – Опять твоего любимого? Как его там… смазливый такой…

– Шатунова, что ли? – Оксана брезгливо поморщилась. – Нет, это так… детское увлечение. Вышел из моды, да и песни, какую не возьми – на один мотив. То ли дело Цой… Вот это – музыка!

Понимающе кивнув, Моше весело подмигнул дочке и вышел с веранды. Убедившись, что Оксана его не слышит, Япончик вытащил из кармана рацию:

– Изя, прием. Давай-ка отвлекись от пожирания купленных на мои деньги закусок и займись своими прямыми обязанностями!

– Мойша, в чем дело? – моментально раздался из рации голос.

– Шатунова уже привезли?

– Ага! Все, как ты просил. Через пять минут готов выйти на сцену и…

– Отбой, Изя. Увозите обратно.

– Как?! Мойша, послушай…

– Нет времени объяснять. Просто увозите.

– Ладно… Погоди-ка: рассчитываться?

– За что? Мы и так на его доставку уйму денег потратили! Хотя, накинь ему все-таки пару штук, чтоб не болтал лишнего. И вот еще что: Цой сейчас далеко?

– Минутку, уточняю… Ага! Он на гастролях в Копенгагене. Лететь далеко, да еще и через границу. При всем желании, привезти не успеем.

– Понял тебя. Ну и черт с ним…

Убрав рацию, Иоффе громко выругался и в сердцах пнул стоявший рядом горшок с редкими цветами прямиком из Голландии, заставив их разлететься по всему двору.

– Миша, что случилось? – обеспокоенно спросила внезапно возникшая позади него Сара.

– Что случилось? Да ничего! Все как обычно, я привык, – все больше распалялся Япончик. – Наш первый и главный из подарков с треском провалился! Шатунова она, видите ли, уже не жалует – Цоя ей подавай! А Шатунов – вчера кумир, звезда, а сегодня – уж простите, вышел из моды!

– Миша, не нагнетай, есть же второй подарок…

– Есть! Только ставку мы все равно делали на первый!

– И что? Оксана-то про это не знает!

– Я понимаю, Сара, я все понимаю, но, – успокоившийся было Иоффе вновь сорвался, – ты же знаешь, как я не люблю, когда все идет не по плану!

– Знаю, сама такая же, но сделать с этим мы уже ничего не можем. Иди за стол, выпей, успокойся, а я Оксану позову.

– Не надо. Я сам. А ты лучше сходи домой, принеси подарок. Все равно я сегодня не пью, перед делом-то…

Сара хотела было сказать что-то еще, но лишь кивнула в ответ и скрылась за дверью.

Моше, сделав глубокий вдох, одернул вздыбившийся пиджак и пошел на летнюю веранду. Оксану он застал в том же положении, что и несколькими минутами ранее – облокотившейся на столик, с наушниками в ушах и полным отреченности взглядом. Вновь увидев приближавшуюся к ней фигуру Иоффе, Оксана резко вскочила с места.

– Что такое? Опять пришел донимать меня своими дурацкими расспросами? – возмутилась она.

– Ну зачем ты так сразу? – попытался сгладить нараставшее напряжение Моше, хотя по пронзительному взгляду дочери он уже понял, что это бесполезно. – Я пришел позвать тебя к столу. Все собравшиеся очень хотят тебя видеть.

– А я их не особенно! На кой черт мне сдались эти уголовники? Да они пришли сюда только потому, что иначе ты им головы пообрубаешь!

– С чего ты это взяла?

– Папа, можешь спорить со мной, но ты и сам знаешь, что это так! Все в этом городе тебя просто боятся, а потому вечно лебезят и заискивают!

– Хорошо, пусть все и вправду так, как ты говоришь, – Иоффе понял, что лучше сдаться, хотя где-то в глубине души и сам понимал, что в чем-то Оксана права, – но здесь собрались не только мои…сотрудники.

– Вот как? И кто же еще присутствует на этом празднике жизни?

– Как минимум, мы с твоей мамой, и мы бы очень хотели тебя поздравить. В конце концов, ты самое дорогое, что у нас есть.

– Самое дорогое что у вас есть – ваша поганая работа, – рассерженно проговорила дочь. – Ладно, пойдем. Все равно ведь не отстанешь.

– Вот и славненько! – победно воскликнул Япончик, после чего, взяв Оксану под руку, вышел с ней с веранды и направился к столу.

При виде Иоффе и его дочери, все гости разом отвлеклись от трапезы и встретили пришедших восторженными возгласами. Усадив Оксану во главе стола, между собой и Сарой, Моше приказал налить шампанского. Дождавшись, пока все бокалы наполнятся, он попросил тишины и начал тост:

– Дамы, господа, товарищи, паны и прочие! Сегодня мы с вами собрались здесь по одному таки-очень важному поводу. Нашей любимой дочери, Оксане, исполняется пятнадцать лет. И пользуясь случаем, я бы хотел вспомнить слова, услышанные мною от моего ныне покойного…

– Двоюродного дяди Семена Израилевича. – сухо закончила Оксана. – А сказал он вот что: Время, дорогой мой Мойша, уходит, а память – остается. И я каждый раз-таки плачу, когда вспоминаю, как пятнадцать лет назад встречал твою маму с маленьким свертком в руках. И из глаз у нее текли слезы, и были это слезы счастья. И разве мог я подумать, что пятнадцать лет пролетят так быстро… хотя, дальше и без меня все понятно. Спасибо, пап. Если уж я вам и вправду дорога, в чем ты так усердно убеждал меня минутой ранее, мог бы за столько лет поменять хоть слово в своей поздравительной речи. Я безумно тронута, польщена и так далее. Если на этом все, я – в свою комнату. Надеюсь, сегодня меня больше никто не побеспокоит.

Встав из-за стола, Оксана, сопровождаемая молчаливыми взглядами сидевших за столом, пошла в дом. Услышав, как громко хлопнула входная дверь, Иоффе, так и застывший в торжественной позе с бокалом шампанского в руке, тяжело опустился на свое место, после чего притянул к себе стоявшую напротив бутылку водки. С хлопком откупорив ее, он налил себе полную рюмку и, выпив залпом, некоторое время сидел без движения, глядя в пустоту. Все остальные, не говоря ни слова, уставились на него. Япончик же, наконец прервав повисшую в воздухе тишину, бесцветным голосом пробормотал:

– А я же не пью перед делом… ох, вашу ж мать…

– Мойша, ну не расстраивайся ты так, – похлопал Япончика по плечу Шлом, пожилой бухгалтер, ответственный за важнейшие сделки на предприятиях Иоффе. – Переходный возраст – он всегда такой. Да мы с моей Риммой четверых вырастили – мне ли не знать! Побунтует да успокоится.

– Вот-вот! Так что не надо нервничать! – поддержала старичка Сара, после чего, взяв супруга за руку, проговорила. – Я пойду к Оксане, а ты отдохни. Сам говорил, что у тебя скоро важное дело.

Все за столом согласно закивали. Ваксман, довольно улыбнувшись, вышла из-за стола и побежала вслед за дочерью.

***

Оксана, ожидаемо, была у себя в комнате – все с тем же плеером и наушниками, но уже лежа на кровати. На вошедшую Сару она никак не отреагировала. Тогда та молча села рядом с дочерью и, дождавшись пока она наконец выключит музыку, начала говорить, нежно поглаживая Оксану по волосам:

– Ты пойми… Папа, может, и не силен в поздравительных речах, но любит тебя он от этого не меньше.

– Да не в его ежегодном бреде про дядюшек дело, – глухо ответила Оксана. – Просто… Да зачем вообще этот день рождения? Что тут праздновать? Вот ведь счастье – я стала на год ближе к беспомощной мерзкой старости!

– Что ты такое говоришь? – Сара невольно усмехнулась. – Рано еще про старость думать. А на год ближе ты к самому главному – полной радости и впечатлений взрослой жизни.

– Какая еще взрослая жизнь? Такая же, как и сейчас – в золотой клетке?

– Оксана, мы ни в чем тебя не ограничиваем. Ты можешь попросить все, что угодно.

– Вот как? – все больше выходя из себя, Оксана резко села на кровати и одарила мать испепеляющим взглядом. – Так отпустите меня в обычную школу! Дайте в первый раз влюбиться, обсудить с подружками последние сплетни, покурить тайком от родителей… да в конце концов, напиться на школьном выпускном! Пойми ты, я хочу жить настоящей жизнью, а не прозябать в этих декорациях!

– Ты же знаешь, что это невозможно. У мамы с папой довольно… специфическая работа. Если кто-то что-то о нас узнает…

– Я никому не расскажу, клянусь! – вдруг вскричала Оксана. – Никому! Пожалуйста!

Тут случилось то, чего Ваксман никак не ожидала. Ее прежде спокойная, всегда хладнокровная дочь начала плакать, уткнувшись ей в плечо. Сара мягко отстранилась и встала с кровати.

– Мы не можем так рисковать. Прости.

– Да на кой черт я вам вообще нужна? – воскликнула Оксана. – Лучше вовсе не жить, чем вот так!

Стараясь до последнего сохранять невозмутимость, Сара вышла из комнаты, но лишь только за ней закрылась дверь, из глаз ранее непоколебимого и твердого, как кремень, майора милиции Ваксман ручьем брызнули слезы. Она никак не хотела такой жизни для своей дочери, но и изменить ничего не могла. Выпускать Оксану в реальный мир значило подвергнуть ее неотвратимой опасности. И как им с Мишей могло прийти в голову завести детей? Разве они не догадывались о том, как сложится судьба Оксаны?

Наспех вытерев слезы рукавом вечернего платья, Сара спустилась на первый этаж, где в прихожей чуть не столкнулась лбами с супругом. Иоффе, сосредоточенно нахмурившись, заряжал патрон за патроном в барабан револьвера.

– Ты что какая взбудораженная? – удивился Япончик. – Я так понимаю, разговор не удался?

– Я? Да… нормально все. Как обычно. – стараясь скрыть от супруга все еще блестевшие от слез глаза, Ваксман торопливо отвернулась и тут же сменила тему. – А где все?

– Разогнал. – невозмутимо ответил Иоффе. – Хватит, навеселились. Им еще много работы предстоит, – что сегодня, что завтра.

– Миш, на самом деле не все в порядке с Оксаной. Нам нужно поговорить.

– Сарочка, ну я же предупреждал, что уеду, – устало протянул Иоффе, но лишь глянув на опечаленное лицо супруги слегка улыбнулся и, обняв ее, тихо сказал. – Давай вот как поступим – я сейчас отъеду всего на пару часов, а потом вернусь и мы обязательно все обсудим. Хорошо?

Ваксман лишь обреченно кивнула в ответ, но Моше этого было достаточно. Убрав револьвер за пазуху, он накинул легкое драповое пальто и хлопнул дверью. Проводив взглядом Япончика, вышедшего за территорию поместья и севшего в машину, Сара в очередной раз смахнула слезу:

– Конечно, сначала работа, работа и только работа…. И надо же было в такого влюбиться…

***

– Это выше моих сил, – возмутился майор Нечаев, со всей силы ударив кулаком по столу. – Я терпел, когда мы слушали твои небылицы про суд и все, что ему предшествовало – эти данные пусть и вряд ли правдивы, но хотя бы косвенно относятся к делу. А это… Витя, скажи мне: почему мы уже битый час, разинув рты, слушаем про какие-то семейные разборки? Что нам, своих не хватает?

– Не соглашусь, Дмитрий Сергеевич, – возразил капитан Кривцов, задумчиво почесывая затылок. – Это поможет составить психологический портрет преступника. Его мотивы, принципы…

– И на кой хрен нам эти портреты? Я тебе что – Айвазовский?

«Айвазовский пейзажи писал, гражданин начальник…», – мягко перебил майора Борис, о чем, впрочем, сразу же пожалел. Лишь только услышав столь беспринципное вмешательство в разговор, Нечаев насупился и, переждав секунду, почти завизжал:

– Ты еще меня попрекать в чем-то вздумал?! Я, в отличие от тебя, – образованный человек, и мне лучше знать, кто и что писал! И вообще, плевал я на этого Айвазовского и на ваши психологические портреты. Портрет у преступника всегда один – преступный. И цель тоже одна – нажива.

– Вот из-за вашей поганой консервативности в Ростове детоубийцу уж десять лет как поймать не могут! – вдруг вскричал в ответ, поднявшись со стула и грозно нависнув над начальником ранее тихий и интеллигентный Кривцов. – Под сотню невинных расстреляли – так вам все мало! Правильно! Будем мочить всех, кто хотя бы издали на маньяка похож – авось и нужного зацепим! И знаете когда додумались пригласить специалиста-психиатра? Спустя шесть лет! Нет, это страшно подумать! А за это время еще не один ребенок погиб. А все из-за вас… Сидите в своих креслах, за место держитесь и ничего менять не хотите!

– А ну молчать! Отставить повышенный тон! Отставить фамильярности! – по наитию скомандовал Кривцов, тем не менее глядя на коллегу с неподдельным страхом – в таком праведном гневе Кривцова он еще никогда не видел. – Сядь на место и успокойся. Возомнил из себя тут, понимаешь ли…

Виктор окинул майора полным презрения взглядом, но, тем не менее, сел на место. Все еще боязливо косясь на капитана, Нечаев миролюбиво сказал:

– Черт с вами обоими. Может, и вправду поможет этот треклятый портрет… Давай рассказывай, что было дальше.

– Совсем другое дело! – тут же оживился Гречко. – А то с любопытными деталями – оно, знаете, как-то покинематографичнее. Я же актер по образованию. Хотя, зачем я говорю это людям с моим личным делом на столе? Да Бог с ним – это так, лирическое отступление. Перейдем же к основному сюжету нашей кинокартины: Попрощавшись с Сарой, Мойша поехал в одно местечко, что уже давно пользовалось дурной славой среди мирных горожан солнечной Одессы…

Глава 4

Фары десятков гулко фырчащих машин осветили возвышавшуюся над пустырем громаду – заброшенный одесский кабельный завод. Когда-то, во времена кроваво-красных знамен и торжественных выкриков «Даешь пятилетку за четыре года!» он неустанно трудился на благо населения, а потом… вы и сами знаете. Застой, голод, сокращения – в один день из труб Одесскабеля перестал валить густой дым, а его работники разошлись по другим промышленным предприятиям, – благо, в городе их хватало. Даже по прошествии кризиса власти решили не восстанавливать завод, так как уже открыли под Харьковом его куда более масштабный и производительный аналог. Тогда-то уже заброшенное, но еще не разложившееся «на плесень и на липовый мед» величественное здание и облюбовала вторая власть города – бандиты. На очередной сходке самых влиятельных представителей криминального мира в 1968 году было принято единогласное решение отдать завод уже упомянутому ранее Александру Осипову, прозванному за свой «зеленый» возраст и юношеский энтузиазм Пионером. Стоит сказать, что старожилы одесского криминалитета, несмотря на истинно-еврейское происхождение большей их части, никогда не жадничали и, вполне охотно «давали дорогу молодым».

После таинственной кончины Пионера завод «по наследству» перешел к Моше Иоффе. Тот продолжил развивать Одесскабель и превратил его в своеобразное «место встречи, что изменить нельзя». Здесь проводились собрания, хранилось оружие и транспорт, здесь пытали несговорчивых и убивали проговорившихся. Заброшенное предприятие подходило под деятельность Япончика как нельзя лучше, ведь находилось за чертой города, а потому не привлекало излишнего внимания милиции.

Сегодня во дворе Одесскабеля собрался весь состав группировки, кроме, пожалуй, бухгалтеров, управляющих заведениями и прочих гешефтмахеров, которые отродясь не держали в руках чего-то, кроме ручки с бумагой. Оглядев присутствовавших, стоявший возле бронированного «Мерседеса» Иоффе не смог сдержать самодовольной улыбки:

– Изя, ты-таки взгляни на этих гордых и мужественных людей! Да с нашей армией хоть Берлин брать!

– Это точно, – ответил Изя Вельтман, правая рука Моше. С ним Япончик был знаком еще с той поры, когда только присоединился к Пионеру и его банде. Изя сочетал в себе навыки хорошего боевика и грамотного управленца. От руки Вельтмана пала добрая сотня посмевших оспорить авторитет Иоффе, а под его чутким взором прошли лучшие сделки в истории одесского криминала. – Донские нам и в подметки не годятся. К слову, мы навели справки – Бандера сейчас у себя дома, на Академической.

– Вот как? – ухмыльнулся Моше. – Так поехали скорее – нанесем ему дружеский визит!

– Мойша, обожди… Дело в том, что не нравится мне эта затея. Билецкий уже не так силен, как раньше, но все так же уважаем. Сдается мне, что его убийство повлечет за собой не самые приятные последствия. Посуди сам: другим бандам мы как кость в горле – они только и ждут повода, чтобы растерзать нас и устроить очередной передел. Сейчас их сковывает договор, но, убив Билецкого, ты нарушишь его условия. Зачем тебе этот гембель?

– Я? Нарушу? Да в каком месте? – возмутился Япончик. – Бандера мне в суде, считай, войну объявил!

– Да, только вот кто в это поверит? Свидетелей нет, да и Аркадий Александрович отродясь себе такого не позволял. Для них это выглядит так, будто ты решил вывести Бандеру из игры, придумав для этого, прости уж, откровенно дешевую отмазку.

– Но ты-то знаешь, что это не так! – озлобленно воскликнул Иоффе.

– Я – знаю. Хотя причина столь странной выходки мне до сих пор непонятна. Но им ты ничего не докажешь. Увидев, что ты сделал с Билецким, они решат, что вскоре наступит и их черед. Тогда все оставшиеся группировки объединятся – и в этом случае даже наша многотысячная армия не спасет.

– Черт побери… и что ты предлагаешь?

– Тебе нужно ехать к Бандере одному. Потребуй объясниться. Кто знает? Мужик в возрасте – может он и не особенно-то соображал, когда все это говорил. Если извинится – конфликт исчерпан. Если нет – помни, что Билецкий – человек слова. Раз он такое сказал, значит имеет к тебе претензии. Раз имеет к тебе претензии – заявит о них на ближайшей сходке. Тут уже ты сможешь потребовать сатисфакции – все чин чином. Забьете стрелку, Бандера ответит за сказанное, а другие группировки, скрепленные договором, не получат основания сровнять нас с землей.

Некоторое время Моше, нахмурившись, расхаживал вокруг Вельтмана, анализируя услышанное. Наконец он остановился, и, повернувшись к Изе, спросил:

– Остальные знают, зачем я их собрал?

– Нет, конечно. Что я, первый день на работе? Сказал только место и время. Зная причину сбора, они бы не оценили твоего внезапного порыва все отменить.

– Так ты все знал наперед? – усмехнулся Япончик.

– Мойша, я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни был. И знаю, что на эмоциях ты, бывает, принимаешь несколько опрометчивые решения, совершенно не задумываясь о последствиях. Тогда тебя нужно от них отговаривать. Или ты держишь меня в банде для чего-то другого?

– Для этого, Изя. Именно для этого. – улыбнувшись, Иоффе протянул Вельтману руку. – Отзывай людей.

Изя, кивнув, ответил на рукопожатие:

– А теперь поехали к Билецкому. И извини уж, но лучше я подвезу тебя сам, а то по дороге еще в какие-нибудь неприятности влипнешь.

***

– Так, вот с этого момента поподробнее, – Майор Нечаев, кажется, впервые за время допроса проявил интерес к тому, что говорил Борис. – Что еще за договор?

– А вы разве не знаете? – удивился Гречко.

– Наша юрисдикция – Москва и прилегающие к ней территории. Заранее отвечаю на твой вопрос: я не знаю, по кой черт нам на стол упало дело Иоффе аж из Одессы. Но дело это, в случае успеха, сулит внеочередное повышение и нехилую премию, поэтому я хочу знать все.

– Что-то раньше не наблюдал у вас такой охоты до новых знаний, – усмехнулся Борис.

– Потому что раньше я слышал, должно быть, самую бесполезную брехню в своей жизни!

– Товарищ начальник, ну вы меня без ножа режете! Чтоб я давал ложные показания…

– Черт побери, да ты же сам говорил, что тебя там не было!

– Не было, – хитро улыбнулся Гречко, – но повторюсь еще раз: это не значит, что я вру.

– Заколебал ты уже с этим цирком, – устало вздохнул Нечаев. – Ладно, рассказывай свою правду, но помни: я все равно узнаю, лжешь ты или нет.

– Вот и чудненько. Так вот, про договор: вы наверняка понимаете, что в городе с хотя бы двумя преступными лидерами мира не будет никогда. А в Одессе до подписания договора их было… десять. И заметьте – это я только про самых влиятельных. Так вот, до восемьдесят второго года, группировки безостановочно враждовали между собой. Мелкие конфликты, начатые из-за неосторожного слова за барной стойкой, перерастали в полномасштабные войны. Кто-то на этих конфликтах находил, кто-то терял, но, на самом деле, – страдали все. Во-первых, гибли хорошие и верные люди. Во-вторых, постоянные вооруженные столкновения привлекали ненужное внимание милиции – а этого внимания и так, поверьте, хватало. В-третьих, даже если условный Вася отбирал у условного Пети условный одесский припортовый район, на него тут же набрасывался невесть откуда взявшийся условный Коля. А наш бедный условный Вася, напомню, неплохо так ослабел после войны с условным Петей, а значит условному Коле не требовалось особых усилий для того, чтобы добить условного Васю и забрать припортовый уже себе. Тут из кустов появлялся уже слегка восстановившийся условный Петя, который хочет, уж простите, нагнуть условного Колю и вернуть-таки район законному владельцу, – то есть себе. И так по кругу… К восемьдесят второму великие умы криминального мира все же поняли, что такими темпами к новому тысячелетию, а может и раньше, они и без помощи милиции искоренят всю преступность в Одессе. Правда, к этому моменту их стало уже четверо: Билецкий и его Донские, Мойша с Пионерами, Назар Сушко по кличке Дым, возглавлявший Суворовских, и Арташес Меликян, он же Мельник, заправлявший местной армянской диаспорой.

– С первыми двумя мы уже знакомы, – кивнул капитан Кривцов, – теперь расскажите про остальных, только вкратце.

– Запросто! Дым, – еще один представитель «новой» волны. Начал незадолго до Япончика и достиг не меньших высот. Обосновался, собственно, в Суворовском районе и получил известность тем, что избегал всяческих столкновений и перестрелок.

– Прямо-таки Махатма Ганди от мира преступников! – с усмешкой проговорил Нечаев.

– Ну, почти… Дыма, гражданин начальник, без огня не бывает. Конфликтов он избегал, скажем так, специфически: шпионаж, шантаж, угрозы близким, заказные убийства и прочие «тихие» методы. Человеком Назар был совершенно беспринципным, даже для бандитов. А что насчет Меликяна… Как он и его братья появились в Одессе, никто толком и не знал. Просто спустились с гор и подмяли под себя чуть ли не всю торговлю. Больше про них и сказать-то нечего. Одним словом – армяне. Любят выпить, закусить и пострелять из «Калашей» в воздух.

– Надо же… Четыре клана, и ни одной точки соприкосновения. Различия просто во всем – от национальности до стратегии ведения дел, – недоуменно пробормотал Кривцов. – Поверить не могу, что они сели за стол переговоров…

– А у них выбора не было. Иначе объединились бы они разве что на небесах. Хотя и там, учитывая их вероисповедания, вышли бы определенные размолвки… Что-то я опять отвлекся. Так вот, договор: тут все проще некуда. Честно сказать, идея его создания не принадлежит кому-то одному – тут как с изобретением радио. Все четверо почти одновременно решили, что им срочно нужно встретиться. Собрались они в ресторане «Фанкони», где некогда столовались Чехов, Куприн и Бунин, а каких-то шестьдесят с небольшим лет назад так и вовсе звенел бокалами легендарный Мишка Япончик. Там, за порцией свежего осетра в компании дорогого шампанского, был составлен исторической важности документ, положивший конец вражде одесского криминалитета. «Хозяева города сего» четко разграничили сферы влияния. Между прочим, вполне в духе ранних Советов – от каждого по способностям, каждому по потребностям. Мойша взял себе алкоголь, табак и несколько увеселительных заведений Одессы. Билецкий – тяжелую промышленность и коммунальные предприятия. Дыму отошла местная администрация и бордели – между прочим, тесно связанные между собой учреждения. Меликян-таки выпросил у Япончика виноделие вдобавок к местному порту и рынкам. Кроме того, на ведение войн между этими четырьмя группировками было наложено вето. В случае нарушения правила, оставшаяся троица сохраняла за собой право объединиться против восставшего, после чего поровну поделить «трофеи». А теперь, когда вы понимаете, почему Мойшу так удивило поведение Бандеры, и каких последствий ему стоило ждать от столь наглого нападения на него, я, с вашего позволения, продолжу рассказ.

***

Стрелки часов перешагнули за полночь, когда Изя остановил свой автомобиль у главных ворот особняка Аркадия Билецкого, хотя особняком это место едва ли можно было назвать – Бандера никогда не гнался за роскошью. Его дом был в разы скромнее величественного поместья Иоффе и был похож скорее на жилище обыкновенного владельца ювелирной лавки.

– Вот и все. Приехали. – Изя заглушил двигатель. – Мойша, только давай без глупостей. Зашел, получил ответ, вышел.

– Как я, по-твоему, это сделаю? – удивился Иоффе. – А если он спит? Люди его возраста обычно в такое время уже седьмой сон видят!

– Мойша, в окне свет горит. И сдается мне, что это свет в окне его кабинета.

– Изя, скоро это-таки будет свет в конце тоннеля!

– Мы же договорились, что ты будешь вести себя спокойно…

– Да ты что! Договорился он… Как ты себе это вообще представляешь? Захожу я, значит, к нему в дом, поднимаюсь в кабинет и говорю: «Аркадий, ты сегодня на суде выставил меня каким-то поцем. Я ничего против не имею, просто скажи: может, ты был пьян? Или с утра забыл выпить таблетки, и маразм подкрался незаметно? Главное ни в коем случае не обижайся, я всего лишь…»

– Смотри-ка! – Вельтман кивнул в сторону дома. – Похоже, нас ждут.

К воротам был небрежно прикреплен маленький тетрадный листок. Выйдя из машины, Иоффе сорвал его. Чиркнув зажигалкой, он осветил листок и наконец смог прочитать написанное:

«Заходи один. Все двери открыты. Жду на втором этаже. Бандера».

– Ну, что там? – нетерпеливо окликнул Япончика Изя, высунув голову из окна машины.

– Открыл все двери и ждет в доме. Ничего не понимаю… Хотя, способ разобраться у меня только один. Жди здесь. Если что – бей тревогу.

Моше расстегнул пальто и, поудобнее перехватив подстегнутый изнутри револьвер, толкнул ворота. Те со скрипом отворились, пуская Япончика на территорию дома.

***

Когда Иоффе, остервенело дернув ручку двери, ворвался в кабинет Билецкого, старик сидел за широким столом, невозмутимо покуривая толстую сигару. Похоже, он нисколько не удивился столь позднему визиту.

– Бандера! Какого хрена здесь происходит? – сходу заорал Моше, широкими шагами направляясь к столу.

– И тебе не хворать, Япончик, – тихим скрипучим голосом проговорил Билецкий. – Я рад, что ты принял мое приглашение.

– Какое еще к черту приглашение? Что за романтическую обстановку ты тут устроил? Свечи горят по всему дому, записки на воротах, – и это все после твоих слов в суде?

– Миша, ну не стал бы я тебя оскорблять просто так… Я всегда уважал то, как ты ведешь дела, да и с отцом твоим мы когда-то не разлей вода были. Мне просто нужно было, чтобы ты пришел в мой дом.

– Вот как? А пригласить нельзя было?

– Нельзя, – невозмутимо покачал головой Аркадий. – Понимаешь, Миша, по ряду причин мне нельзя было вызывать излишнее подозрение и открыто звать тебя на разговор.

– Да я людей собрал, хотел спалить вашу халупу дотла, а вас так и вовсе… впрочем, не важно. Аркадий Александрович, я человек нервный. Если бы в последний момент…

– Изя не отговорил? – усмехнулся Билецкий. – Я на это и надеялся. Вельтман бы просто не позволил тебе этого сделать. А теперь слушай внимательно: ты, Миша, человек честный, всегда по нашим законам жил, поэтому я тебе доверяю.

– Хватит! – бесцеремонно прервал Аркадия Япончик. – На суде я слушал другие речи. А сейчас вы просто оправдываетесь, поняв, в какой заднице оказались. Я что, на идиота похож?

– А я? – Билецкий придвинул к себе пепельницу и бросил туда сигару. – Миша, мне даже обидно! Ты принимаешь меня за какого-то маразматика. Я еще не настолько выжил из ума, чтобы со своими двумя-тремя десятками таких же стариков без всякого на это повода предъявлять что-то главарю опаснейшей группировки Одессы. Как ты не можешь этого понять? Хотя, ты еще молодой… кровь кипит, готов всех на своем пути разорвать. Я тоже когда-то таким был.

– Это когда? – с издевкой спросил Иоффе. – В войну, что ли?

– Об этом речь и пойдет. Присаживайся, разговор не из коротких. Поэтому располагайся и чувствуй себя, как дома.

Все еще с недоверием глядя на Билецкого, Моше тем не менее последовал его совету и уселся напротив. Аркадий открыл один из ящиков стола и, вытащив оттуда бутылку коньяка, разлил его по стаканам – тоже, видимо, заранее подготовленным.

«Отравленный!», – было первой мыслью Япончика. Разуверился он в ней лишь когда Билецкий выпил первым, после чего вдруг зашелся кашлем.

– Ядреный, чтоб его! – хрипло рассмеялся Аркадий, однако вмиг посерьезнел и, наклонившись ближе к собеседнику, спросил. – Думаешь, меня просто так Бандерой прозвали?

– За то, что евреев не любите? – осмелился предположить Иоффе.

– Евреев никто не любит. А я… а я воевал. Но не за Советы. Украинская повстанческая, седьмое отделение, если тебе это о чем-нибудь говорит. Под началом Бандеры, того самого.

– Это за немцев что ли? – потрясенно спросил Япончик.

– По сути – да. Но, согласно лозунгам на флагах, – за свободу и независимость Украины. Я по-другому не мог. Наше селение, когда взяли, поставили ультиматум: либо к ним в ряды, со штыком в руках, либо тоже со штыком, но уже в пузе. Еще и семью, мать с отцом престарелых, пообещали не трогать… Короче, пошел в повстанцы. И славу, скажу тебе, сыскал там недурную – аж до офицера дослужился. Не одну сотню по моей команде на тот свет спровадили. И партизан, и мирных – всех… Мозги мне здорово запудрили, думал, что это все правильно. Только вот сомнения все равно закрадывались – когда слезы матерей видел, когда иссохшие руки стариков к моему мундиру тянулись, – на глазах Билецкого заблестели слезы. – И в один день я не выдержал.

***

Февраль 1942 года

Первые лучики солнца, блестя и переливаясь, просочились сквозь щелки старой бревенчатой избы и ударили в лицо сидевшему за покосившимся набок дубовым столом Аркадию Билецкому, приятного вида светловолосому мужчине тридцати лет с померкшими глазами старика, под которыми налились болезненной синью круги от бессонницы.

– Черт побери, уже светает? – мелькнуло у Билецкого в голове. – Надо ж было так за бумагами засидеться…

Задув почти прогоревшую свечу, Аркадий отложил перо и, подняв лежавший на столе листок бумаги, на котором еще не просохли нанесенные минутой ранее чернила, пробежался глазами по написанному. После, удовлетворенно кивнув, он положил его на верх сгрудившейся за ночь стопки таких же листов. Очередной отчет командованию: нехватка боеприпасов и провианта, потери в личном составе, плохие условия проживания.

Прошел почти месяц с того дня, когда Билецкий в составе отряда Украинской Повстанческой Армии занял поселок Спасо-Кленовое под Кировоградом. Хотя, какой поселок? Восемь хат в ряд по улице, амбар под скотину да пожженная большевиками церквушка. Местечко, однако, обладало высокой стратегической важностью, так как стояло на возвышенности и было почти что в шаговой доступности от целого ряда ключевых транспортных путей. Командованием был отдан приказ – обосноваться в поселке и пробыть там до востребования. Под «востребованием» имелось ввиду скорое наступление на восток, на нужды которого должны были бросить чуть ли не весь состав УПА.

Только вот пресловутое командование не учло того, что отделение не планировало оставаться в Спасо-Кленовом надолго. Припасы, найденные в поселке, иссякли почти что сразу. Спустя еще две недели повстанцы истратили все награбленное в соседствующих селениях да хуторках. Тогда же, как назло, усилились морозы, принесшие болезни и унесшие жизни троих солдат. Еще четверо бесследно пропали в лесу. А командование все молчало, сколько бы бумаги не портил Билецкий, подгоняемый мыслью о том, что тех четверых, вероятно, схватили партизаны и выведали местонахождение отделения, – все было бессмысленно. «Сверху» приходили лишь приказания, жалобы же упорно игнорировались. В кругу повстанцев витала тягостная атмосфера уныния.

Позади Аркадия с грохотом распахнулась дверь избы. В помещение, громко чертыхаясь, вбежал «почтальон» отделения Микола Хлывнюк. На его раскрасневшемся на морозе лице впервые за долгое время блестела улыбка. Сбросив с себя запорошенную снегом шинель, он радостно воскликнул, потирая замерзшие руки:

– Доброго вам ранку, пане офiцер!

– Доброго, доброго, – устало ответил Билецкий, поднявшись со стула. – Ба! Да ты прямо светишься! И по какому поводу такое счастье?

– А я з добрими новинами!

– Вот как, – Аркадий невольно усмехнулся. – Давненько я от тебя «добрих новин» не слышал. Должно быть, с того самого дня, как мы поселок взяли.

– Так це кули було, пане офiцер! Ось, дивiться!

Микола порылся в карманах и вынул оттуда наполовину промокший конверт, при одном лишь виде которого Билецкий невольно поморщился: В таких конвертах всегда приходили приказы командования, и ничего хорошего в них никогда не было.

– Уже прочитал? – осведомился Аркадий, вскрывая конверт.

– Звiчайно. Звiдки ж iнакше знаю, що новини справдi добрi?

– Логично, – хмыкнул Билецкий. – И что пишут?

– За два тижнi сюди приiдуть резерви вiд третього вiддiлення. А нас вiдправляють бличже до тилу, де ми пробудемо до наступу.

– Микола, – радостно рассмеялся Аркадий, – да это же просто замечательно! Вот чертяка, поднял настроение с утра!

– Зачекайте, це не все. Ходiмо у двiр.

– Что там еще? – растерянно спросил Билецкий.

Хлывнюк молча распахнул дверь и, накинув на плечи шинель, жестом попросил Аркадия следовать за ним. Билецкий все еще ничего не понимал, но снял с вешалки китель, надвинул на лоб офицерскую фуражку и вышел во двор.

Через заметавшую все на своем пути пургу Аркадий долго пытался разглядеть что-то, что так хотел ему показать Микола, но видел лишь крупное черное пятно возле амбара. Подойдя ближе, он понял, что пятно шевелится. И лишь на подступах к амбару Билецкий смог все разглядеть.

Люди. Много, очень много людей. Мужчины, женщины, дети, старики. Стояли тихо – видимо, уже знали, что за каждым лишним звуком могла последовать пуля. Перед толпой, о чем-то переговариваясь и периодически заливаясь хохотом, стояло все девятое отделение – вернее то, что от него осталось.

– И куда всех этих людей? – осведомился Билецкий, безуспешно пытаясь зажечь папиросу промокшими спичками.

– Пане офiцер, де ж тут люди? – усмехнулся Микола, протягивая Аркадию сухой коробок. – суцiльно жиди та москалякi! Ясна рiч – на розстрiл. Наказано звести вдосвiта в Люцiй лiс i вирiшувати! На бiльше це лайно i не годно.

– Вот как, – угрюмо пробормотал Аркадий. – Ну, раз приказали…

– От и вiдмiнно! До речi, пане офiцер, – Хлывнюк наклонился ближе к Билецкому и заговорил тише, – не вважайте за грубiсть, але… ви чому завжди русскою размовляете? Невже по нашому не вмiете?

– Вмiю, Микола, вмiю, – сухо ответил Билецкий. – Привычнее мне так. А тебе какое дело? Ты ж меня понимаешь, а я тебя. Вместо того, чтобы отвлекать офицера от его работы, пошел бы лучше делом занялся.

Хлывнюк некоторое время сверлил начальника суровым холодным взглядом, после чего все же кивнул и, отдав честь, развернулся и зашагал вглубь поселка. Аркадий же еще некоторое время курил, не переставая рассматривать толпу «расстрельных». Вдруг его взгляд упал на изможденное голодом женское лицо: той девушке было не больше тридцати, но война обратила ее в жалкую, беспомощную старуху. Морщины испещрили лицо, а лежавшие на плечах скомканные волосы покрыла седина. Билецкого не покидало странное чувство, что где-то он уже видел эту девушку. Стремясь избавиться от внезапного наваждения, он на мгновение зажмурил глаза, а когда открыл, заметил, что вьюга стихла. Тут он увидел ее глаза.

Билецкий пошатнулся и чуть было не упал в снег. Развернувшись, он так быстро, как только мог, побежал к своей избе. Аркадий не слышал ничего, кроме какого-то мерзкого звона, глаза же медленно застилала белая пелена. Он уже однажды испытывал это чувство – когда в двух метрах от него рванула брошенная каким-то партизаном граната. На негнущихся ногах Билецкий ворвался в избу и, не снимая кителя и фуражки, бросился к столу. Схватив оставленную Миколой кипу бумаг с расстрельными списками, он забегал глазами по листкам.

– Ну же, ну же…вот она, буква «М»… Так… Миронова, Мошко, Мельник, Миранчук…вроде нет ничего. Черт возьми… Обознался, наверное.

Дойдя до последней фамилии, Аркадий еле слышно вскрикнул и отшатнулся от стола. На пол упал последний прочитанный им лист.

«Мальцева Наталья, 26 лет. Принята: Кировоград. Направлена: Спасо-Кленовое. Вердикт: расстрел».

***

Солнце опустилось за горизонт, а висевшие на стене избы часы с кукушкой пробили двенадцать раз. Билецкий все еще сидел за столом, неестественно сгорбившись. Его глаза, обращенные в одну точку, горели жутким болезненным огнем. Аркадий тяжело дышал, а его руки не переставали лихорадочно трястись.

«Она не должна умереть… да они все не должны! Как и те, кого мы убивали прежде, – вонзались в его голову, подобно острию ножа, мысли. – Они же ни в чем не виноваты! Такие же, как мы, такие же, как я. Нужно что-то делать. А что? Думай, думай, черт побери, думай!»

И тут же невесть откуда взявшийся вкрадчивый голос отвечал ему:

– Это вынужденная жертва. Да и как ты откажешь начальству? Вас же только поклялись вытащить из этой дыры! Ты подведешь под монастырь не только себя, но и всех своих подчиненных.

– Нет! Нет! Не могу! – вскочив из-за стола, Билецкий схватил деревянный подсвечник и швырнул его в стену. Тот, отскочив, с глухим звуком упал прямо под ноги Аркадию. Билецкий было наклонился, чтобы поднять подсвечник, как вдруг заметил, что охватившая его лихорадка куда-то пропала. Он наконец понял, что будет делать.

***

План Билецкого был донельзя прост, но опирался лишь на слепую веру Аркадия в то, что никому не придет в голову его остановить. Запахнув китель, офицер вышел на улицу. Там, нервно озираясь по сторонам, он вытащил из висевшего на шее футляра бинокль.

«Никого…», – довольно прошептал Билецкий, осмотрев каждый закоулок. Никогда еще он не был так рад безалаберности собственного отряда. Повстанцы наверняка упились самогоном – единственным продуктом, что еще оставался в распоряжении, и сейчас спали так крепко, что даже предательски хрустящий под ногами Аркадия снег не мог разбудить их.

Билецкий шел очень медленно. Всегда бесстрашный и первым рвавшийся в бой, сейчас он пугался даже чириканья птиц и завываний ветра. Наконец Аркадий добрался до амбара, где держали пленных. Трясущимися от холода руками он выудил из кармана ключ и вскрыл замок. Широкая дверь со скрипом открылась.

– Отлично, сейчас потихоньку выведу всех, а с утра скажу, что сбежали. Выбили дверь, а замок – старый, разлетелся, – подумал Билецкий. – Сейчас его чем-нибудь разобью и брошу у входа.

Вдруг в затылок Аркадия уперлось что-то громоздкое. Билецкий резко развернулся и шепотом выругался.

Перед Аркадием, нацелив наган прямо ему в лицо, стоял Микола.

– А ви менi, пане офiцер, нiколи не подобалися, – зло усмехнулся Хлывнюк. – Завжди здогадувався, що ви – засланець москальський.

– Микола, ты что несешь? – Билецкий сделал шаг назад, упершись спиной в дверь сарая. – Сам подумай: какие они враги? За что их убивать?

– Руки вгору, гнiда! Зараз я тебе при них i пристрелю!

Аркадий послушно поднял руки вверх. Микола подошел ближе и грубо толкнул его внутрь амбара. Зацепившись за порог, Билецкий потерял равновесие и рухнул прямо на сено. Все пленные тут же проснулись и испуганно уставились на него. Хлывнюк, посмеиваясь, тоже вошел в амбар, подскочил к Аркадию и, размахнувшись, пнул его в живот. Билецкий поморщился, но не издал ни звука. Микола плюнул Аркадию в лицо и, не сводя с него нагана, постучал по стенке и прокричал:

– А ну пiдйом! Встати всiм у лiнiю! Ця людина хотiла врятувати вашi поганi душi, i зараз я вам покажу, що наш Батько Бандера наказав робити з такими зрадниками!

Лежавшие кто на земле, кто на стогах сена, пленные, уже привыкшие беспрекословно выполнять любые команды, поднимались и шли на голос. Озверевший Микола подбегал к тем, кто уже не мог встать, хватал их за волосы и волок к остальным. Наконец, все пленные тесным полукругом столпились позади все еще лежавшего на полу Билецкого.

– А тепер слухайте мене! Ви всi – нелюди, поганi виродки, та права на життя не маете! Так само, як вiн. – Хлывнюк приставил дуло нагана к виску Аркадия. – Зараз я виб’ю цьому москаляке мiзки! Не хвилюйтесь, вас ця доля чекае дуже скоро! Як же я вас ненавиджу, клятi…

Вдруг позади Миколы раздался громкий хруст, а за ним глухой звук удара. Хлывнюк, успел лишь сдавленно вскрикнуть, после чего обмяк и упал в ноги Билецкому. Из его затылка сочилась тонкая струйка крови, окрашивая сено на полу в темно-багряный цвет.

Из темноты показался широкоплечий высокий старик с длинными седыми волосами до плеч, сжимавший в руках оторванную от стены амбара деревянную доску с торчавшим из нее гвоздем. Похоже, Хлывнюк не заметил его, когда собирал всех вокруг Билецкого.

– Я таких как ты, сучонок, что в четырнадцатом, что в двадцать первом защищал! – взревел тот, свирепо глядя на труп Миколы. – Шесть боевых ранений, три контузии – и ты мне говоришь, что я жить не достоин? Что, дали ружье в руки и все, главным стал?

Одной рукой схватив за ворот тело Хлывнюка, старик отбросил его в сторону, после чего наклонился и помог Аркадию подняться с земли.

– Ты молодец, сынок, молодец, – бормотал он, отряхивая Билецкого от налипшего на офицерскую форму сена. – Спасибо тебе. Правильно поступил.

– Да он же у них главный! – вдруг выкрикнул кто-то из толпы. – Поди больше всех погубил, кровопийца!

Последовало еще несколько подобных возгласов, постепенно перешедших в общее недовольство.

– Неважно, – все так же спокойно ответил старик. – Он на благое дело пошел, раскаялся. Или не сказано в Писании, что каждый имеет право на прощение?

Что удивительно, толпа тут же стихла. Размеренный голос нежданного спасителя благотворно подействовал на пленных.

Билецкий, наконец придя в себя, повернулся к обступившим его людям.

– Вам нужно немедленно убираться отсюда. На рассвете вас должны расстрелять. На дозоре стоял Микола, остальные сейчас спят по хатам. Маленькими группами выходите из амбара и бегите как можно дальше от поселка. Как отойдете на достаточное расстояние – сворачивайте в лес. – тут Билецкий достал из-за пазухи заранее подготовленную карту местности и развернул ее на стоге сена. – Держите курс на восток. Тридцать километров по лесу и выйдете на неоккупированные территории – там вам бояться нечего. Возьмите карту с собой – на ней я отметил расположение советских войск. Они вам помогут.

Пленные некоторое время продолжали молча смотреть на Билецкого, обдумывая услышанное. Наконец один из них – кажется, ровесник Аркадия, подскочил к двери амбара и, распахнув ее, вполголоса проговорил:

– Ну и что вы застыли? Сказали же: времени мало!

Люди тут же зашевелились. Объединяясь по восемь-десять человек, они выходили на улицу и один за другим удалялись из виду. Первыми за ворота решили отправить женщин с детьми, Билецкий же подозвал к себе того старика, что убил Миколу. Передав тому карту, Аркадий спросил:

– Есть здесь кроме вас бывшие солдаты?

– Даст Бог, человек шесть наскребем. А что?

– Нужно раздобыть провиант. Без еды, воды и теплых вещей вы долго не протянете. Наведаемся на склад. Он не охраняется, но осторожность не помешает. Возьмете столько, сколько сможете, и догоните остальных.

Старик лишь кивнул и принялся вглядываться в толпу суматошно сновавших по амбару людей, выискивая способных справиться с этим делом, Аркадий же встал у двери и командовал выбегавшими. Многие, подходя к нему, рассыпались в благодарностях, а некоторые и вовсе не могли сдержать слез. Тут позади него раздался голос:

– Простите… а как вас зовут?

Билецкий обернулся и увидел Ее. Ту, благодаря которой он смог наконец смахнуть осевшую на глаза пелену «благих идей», совершив, должно быть, первый правильный поступок за полгода войны. Остолбенев, он лишь смотрел на нее, стараясь запомнить эти прекрасные черты лица, эти зеленые глаза, что глядели прямо в душу. Все же совладав с эмоциями, Аркадий сухо ответил:

– Павел меня зовут. Павел Воронов.

– Спасибо вам, Павел. Надеюсь, все мы переживем эту проклятую войну. Знаете, вы очень похожи на моего жениха, Аркадия. Он из Киева, как и я. За две недели до начала войны он сделал мне предложение. Я обещала подумать. Вот дура, правда? Сразу надо было соглашаться… Я через день уехала в командировку в Кировоград, где меня война и застала. С тех пор и не виделись…

– Удивительное совпадение, – бесцветным голосом пробормотал Билецкий.

– Но с ним ведь тоже все хорошо будет? Вы нам помогли, а ему – кто-то другой. Мир ведь не без добрых людей!

Тут в дверь амбара вновь заглянул тот молодой парень, что первым отреагировал на призыв Билецкого.

– Все хорошо, они прошли! Следующие – бегом, бегом!

– Прощайте, Павел. – махнула ему рукой Наталья. – Будете в Киеве – заезжайте к нам с Аркадием на Красноткацкую. Дом с голубой крышей – наш. Точнее, скоро нашим будет…

Билецкий смог лишь кивнуть, после чего отвернулся к стене амбара, чтобы никто не видел потекшие по его лицу слезы.

***

– Ну что, выдвигаемся? – удивительно бодрым голосом спросил спаситель Аркадия, представившийся Николаем.

Он, Билецкий и еще пятеро вызвавшихся помочь забрать провиант со склада стояли у дверей амбара. Последняя группа пленных уже скрылась из виду.

– Да, можем идти, – ответил Аркадий, крепче сжав в руке свой «Маузер». – Склад в доме напротив. Только тише…

Раньше Билецкому казалось, что весь поселок можно пройти от края до края за жалкие пару минут. Сейчас же путь до соседней хаты, переоборудованной в склад провизии, будто длился целую вечность. Наконец семеро добрались до этого ветхого домика.

– Я пойду первым, – обратился Аркадий к добровольцам. – Вы – стойте здесь и ждите сигнала.

Билецкий звякнул связкой ключей и отворил дверь склада. Войдя внутрь, он, щурясь, огляделся в темноте и, убедившись, что внутри и вправду никого не было, махнул рукой остальным.

Чиркнув спичкой, Аркадий зажег стоявшую в коридоре свечу. Взяв ее в руки, он прошел в широкую гостиную, где и лежало все необходимое.

– Консервы, питьевая вода, бинты, спички, оружие, – бормотал Билецкий, передавая холщовые мешки в свободные руки. Бывшие солдаты под строгим надзором прислонившегося к стене Николая хватали провизию и подносили ее ближе к выходу. Когда стало понятно, что больше утащить не удастся, Аркадий задул свечу и скомандовал уходить.

– Этого должно хватить. Расходуйте грамотно, в первую очередь кормите детей и больных. – говорил Билецкий Николаю, не переставая нервно поглядывать в окно. – Как наших найдете – передайте им эти бумаги. Здесь некоторые планы командования УПА, расположение войск и складов.

– Спасибо тебе, – еле заметно улыбнувшись, ответил Кирилл. – Век твоей милости не забудем.

Обнявшись со Кириллом на прощание, Аркадий подошел к двери и мягко толкнул ее носком ботинка. Тут Билецкий испуганно охнул и отшатнулся.

На пороге стоял один из солдат отряда. По его остекленевшим глазам было понятно, что тот пьян, но не настолько, чтобы ничего не заподозрить, увидев командира штаба в окружении шестерых неизвестных в крестьянском рванье, на плечах которых висели мешки с провиантом.

– Я что-то не понял, – громко икнув, проговорил солдат. – Товарищ офицер, что здесь происходит?

– Уйди с дороги, – процедил в ответ Билецкий, направив на него пистолет, – не то хуже будет.

Некоторое время солдат в непонимании переводил взгляд с Аркадия на пленных и обратно, после чего оглушительно завопил:

– Тревога, хлопцы! Предатели! Сюда, скорее!

Вдруг раздался раскатистый хлопок, от которого всех находившихся на складе на мгновение оглушило. Голова солдата разлетелась на кровавые ошметки, а тело рухнуло прямо на снег. Кирилл, чертыхаясь, перезарядил обрез, взятый у Миколы, и крикнул:

– Что стоите? Труп фашистский никогда не видели? Занять позиции – сейчас к нам гости пожалуют!

– Нет, – Билецкий положил руку Кириллу на плечо, – не надо. Хватайте провизию и бегите. Минуты две у вас есть, но не больше.

– А ты? – Кирилл недоуменно изогнул бровь.

– А я хоть и бандеровский, но все же офицер, – Билецкий схватил стоявшую у стены «Мосинку» и принялся торопливо ее заряжать. – Не за красивые глаза меня здесь командовать поставили. Да и в конце концов… офицер должен погибнуть в бою, за благое дело!