Суровая Родина. Сказки под дымным небом

Знак её любви

В начале 70-х годов, а если быть точным в июле 1972-го, в Кемерово произошло событие, которое стало началом новой эры производственного прогресса. В город привезли первую электронно-вычислительную машину «Минск-ЭВМ». По вычислительной мощности она была равна современному калькулятору, но для того времени это был настоящий прорыв. Машина занимала целые четыре громадные комнаты и работала на перфокартах. Перфокарты — это такие прямоугольники из плотной вощёной бумаги, на которых были пробиты дырочки, по которым машина читала мысли программистов. Её установили в специально оборудованном помещении на первом этаже здания управления объединения «Кузбассуголь», где поддерживалась постоянная температура в 20 градусов и влажность не выше 60 процентов. В помещении стоял специальный кондиционер, который громко гудел, а на стенах висели таблицы с инструкциями по технике безопасности.

На планёрке у генерального директора объединения шло бурное обсуждение. В кабинете, где на видном месте за спиной у руководителя висели портреты Ленина и Брежнева, собрались все начальники отделов. На столе стоял графин с водой и стаканы в подстаканниках с гербами городов Кемеровской области.

— Ну и зачем нам эта груда железа? — ворчал директор, постукивая пальцами по столу. — Что мы будем с ней делать? Мы и без этого уголь добывать умеем. План перевыполняем. В прошлом квартале на 15 процентов!

— Иван Иванович, в Москве виднее, — отвечал главный инженер. — Если они решили, значит, дело того стоит. Наше дело маленькое — исполнять. Тем более что это часть программы автоматизации производства. Нам же недавно прислали циркуляр из министерства.

— Ладно, будем исполнять. Но ведь надо ещё выписать для неё наладчиков и оплатить им за билеты, проживание, командировочные.

— Не такие уж большие расходы, — успокаивал главный инженер, доставая из портфеля калькулятор «Электроника». — Всего-то два человека на две недели. А польза будет большая — они научат наших специалистов работать с машиной. Давайте посчитаем...

Через две недели напряжённой работы наладчики из Минска успешно установили и запустили чудо-машину. Кемеровское начальство выплатило им щедрую премию в размере 200 рублей каждому, подписало акты выполненных работ и отправило специалистов обратно в Белоруссию.

На прощание они устроили себе в гостиничном ресторане скромный банкет, где заказали по салату Столичному, порции пельменей и бутылку «Советского» шампанского — за удачный запуск.

Ресторан был полон — за соседним столиком сидели две хорошенькие девушки, которые, как оказалось, были местными студентками местного университета, отмечавшими успешную сдачу первого экзамена летней сессии. Одна была в модном платье из синтетики, другая в расклёшенных джинсах и блузке с цветочным принтом. Вся их одежда была явно импортной, да и сами они выглядели так, будто сошли со страниц западного журнала мод.

Парни, конечно, их сразу заметили, но даже и подумать не смели, что такие красавицы обратят на них внимание. Однако, когда одна из девушек, та, что в джинсах, вдруг повернулась и спросила: «Ребята, вы, видно, не местные? А что отмечаете?» — наладчики чуть пельменями не подавились. Один из них, собравшись с духом, ответил: «Да мы тут ЭВМ устанавливали, первую в Кузбассе!» — и с гордостью посмотрел на товарища.

Познакомились. Завязался разговор. Наладчики рассказали, что такое ЭВМ, а девчонки оказались будущими учительницами русского языка и литературы. Студентки с широко открытыми глазами слушали про машинные залы, перфокарты и кондиционеры, будто им рассказывали про путешествие на Луну. Парни, в свою очередь, узнали, что Пушкина можно любить и вне школьной программы, а «Война и мир» — это не только про войну, но и про общество, то есть про «мир», который оказался вне привычных рамок бытия.

Незаметно опустела вторая бутылка шампанского, заказали ещё. После пары бутылок «Цинандали» и танцев под «Люди встречаются» ВИА «Весёлые ребята» дружная компания переместилась в квартиру на улице Весенней, которую снимали студентки. Это было совсем рядом с гостиницей. Там веселье продолжилось. На тумбочке под колпаком торшера стоял катушечный магнитофон «Романтик», из которого лилась уже совершенно другая музыка: Джо Дассен пел Taka Takata, а группа Slade — Look Wot You Dun. Раньше парни такой не слышали, и она им очень понравилась.

Когда раздались медленные аккорды «Love me tender», Игорь протянул руку Наташе. Та поднялась, и они поплыли по комнате, тесно прижавшись друг к другу. Ирина взглянула на Алексея и, чуть наклонив голову, спросила:

— Пойдём?

Тот утвердительно кивнул, и через минуту две пары уже кружились в тесном пространстве между диваном и журнальным столиком. Наташа, закрыв глаза, положила голову на плечо Игорю и что-то шептала ему на ухо, изредка прерываясь на заливистый смех, от которого вздрагивали её плечи. Игорь, чуть смущаясь, касался губами её виска, а когда она, чуть откинув голову, элегантно открыла шею под его осторожные поцелуи, он чувствовал, как она прижимается к нему всё откровеннее.

Ирина с Алексеем уже перестали танцевать — просто стояли в углу у книжного шкафа, прижавшись друг к другу, и целовались не отрываясь. Её руки мягко обвивали его шею, а его медленно скользили по её спине, спускаясь всё ниже и ниже.

Она оторвалась от его губ и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Ладонь у неё была немного влажная и прохладная. Лёгким кивком показала ему на дверь в соседнюю комнату и первая пошла туда, ведя его за собой. Дверь за ними тихо закрылась.

В гостиной остались Наташа с Игорем. Магнитофонная лента закончилась, и тишина стала почти осязаемой. Наташа посмотрела на дверь, за которой скрылась подруга, перевела взгляд на Игоря и шепнула:

— Кажется, мы остались за старших.

Потом подошла к торшеру и погасила свет.

Утром наши герои проснулись на лавочке во дворе какого-то дома на улице Весенней. В одних трусах и носках, лёжа валетом. Сверху они были прикрыты кем-то развёрнутой газетой «Кузбасс». Их разбудило пение птиц и крики дворничихи, которая метлой гоняла голубей.

— Лёха, мы где? — открыл глаза Игорь, щурясь от яркого солнца. Голова раскалывалась, а во рту было сухо.

Товарищ разлепил глаза и что-то невнятно промычал, прикрывая лицо рукой. На его запястье виднелся след от часов. Часов не было.

— Лёха, просыпайся! — подскочил Игорь. — Нам надо найти наши вещи! Где мой пиджак? Где мой портфель с документами?

— А где девчонки? — поднялся Лёха, оглядываясь по сторонам. — И где мои часы «Полет»? Мама убьёт, если узнает, что я их потерял.

— Меня больше интересует, где мои штаны, — ответил Алексей. — И паспорт. Без паспорта нам никуда не улететь. А у меня там ещё и командировочное удостоверение было.

Ещё совсем недавно, каких-то полтора года назад, в самолёты пускали безо всяких паспортов. Купил билет — и лети. Но после того, как осенью 1970-го двое психопатов захватили самолёт и убили стюардессу, правила поменяли. Теперь без паспорта и билет не купишь, и на посадку не пройдёшь.

Они отправились искать то место, где вчера гуляли. Двор походил на тот, по которому они шли прошлой ночью. А вот в какой квартире состоялось веселье? И тут Игорь вспомнил, что когда они подошли к подъезду, Ирина пошутила:

— Мальчики, у нас квартира 134. Знаете, что это за число? Если сложить 1+3+4, получится восемь. А восемь, если положить набок, — это знак бесконечности. Так что гулять будем до бесконечности.

Оказалось, что ни подъезда, который они помнили, ни квартиры №134 не существует. Последней была №120. Дворник, которого они расспрашивали, только качал головой:

— Не было тут никогда никакой квартиры 134. И не могло быть. Дом-то пятиэтажный, по двадцать квартир в подъезде. Максимум — 120.

Пришлось идти в милицию и писать заявление о краже. Милиционер, выслушав их историю, только покачал головой:

— Ну и где мы будем искать этих девчонок? Вы толком ничего о них не помните. Ни место, ни квартиру. Ничего не совпадает. Пить надо меньше. Особенно в чужом городе.

Ребята и в самом деле заметили, что не могут детально описать своих ночных спутниц. Остались только имена — Ирина и Наташа, а всё остальное: как они выглядят, во что были одеты, какой у них голос, цвет глаз, форма причёски — стёрлось из памяти, будто кто-то аккуратно смыл фотографию влажной тряпкой.

Они переглянулись, и в глазах у обоих появился один и тот же вопрос: как такое вообще возможно? Два здоровых мужика, вчера ещё вполне соображавших, сегодня не могут вспомнить лиц девушек, с которыми провели половину ночи. Помнились только обрывки: свет торшера, разлившийся по комнате; чьи-то обнимающие руки; запах — то ли духов, то ли просто весенней ночи. И заливистый смех. Но чей — Ирины или Наташи — хоть убей, было уже не различить.

— Слушай, — тихо сказал Игорь, — а может, это не шампанское было? Может, они нам чего подсыпали?

— А как? — пожал плечами Алексей. — Мы же выпивали только в ресторане, а там никуда от столика не уходили. А на квартире — только танцевали и целовались. Да и смысл? Из ценного у меня спёрли часы, у тебя — портфель с документами. Ну и паспорта. Денег там было на двоих где-то триста рублей. Добыча небогатая. Да и не похожи они на воровок. Скорее на...

Он замолчал, не договорив. Потому что было непонятно, на кого они похожи. В памяти остались только цветные пятна: синтетическое платье, расклешённые джинсы, блузка с цветочным принтом. Но кто в чём был — Ирина или Наташа — уже не разобрать. Словно они были не две разные девушки, а одна, разделившаяся во сне надвое.

— Может, это мы вообще всё придумали? — усмехнулся Игорь. — Может, не было никаких девчонок. Может, мы просто напились, разделись догола и развесили наши штаны на деревьях?

Алексей посмотрел на свои часы, которых не было, на голые ноги в носках и вздохнул:

— Тогда объясни — откуда у меня на спине эти царапины?

Игорь растерянно развёл руками и повернулся к милиционеру:

— Товарищ милиционер, что делать?

Тот тяжело вздохнул и зачем-то завязал на серой картонной папке ботиночные тесёмки:

— Судя по описанию ваших примет — это каждая вторая девушка в Кемерово. Что вы мне предлагаете? Останавливать на улице и спрашивать: «Это не вы обчистили Игоря Владимировича Стенькова и Алексея Михайловича Бородина, гостей нашего города из Минска?» А на время следствия я вас в Кемерово попрошу задержаться. Вдруг мы их найдём. Нужно будет опознать. Как вам такой вариант?

Игорь представил, как они ещё неделю будут сидеть в чужом городе без денег, без вещей, в одних трусах и носках, и его передёрнуло.

— А можно как-то… без задержания? — осторожно спросил Алексей.

Милиционер усмехнулся, закурил папиросу и, пустив дым в потолок, изрёк:

— Ну тогда давайте так: ваше заявление о краже вы оставляете себе на память. Я не завожу дело и не создаю вам и нам проблемы. Вы дружно пишете заявление об утере паспортов — дескать, гуляли по городу и потеряли документы. Мы вам оформляем справки, и вы спокойно едете к себе домой. А про часы и портфель… сами понимаете, искать иголку в стоге сена легче, чем ваших Наташ с Иринами. Тем более что их, скорее всего, и не существовало. Мало ли что привидится после трёх бутылок шампанского.

Через три дня им выдали справки вместо паспортов, а добрые угольщики снабдили деньгами на оплату гостиницы, билетов и прочие расходы. Сразу пошли в универмаг на Кирова и купили брюки, ботинки и рубашки. Алексей на следующее утро улетел в Минск, а Игорь... остался в Кемерово.

И дело было не в отсутствии билетов. Нет. Их было сколько угодно. Он даже купил билет, а потом сдал. Каждое утро он приходил и садился на ту самую лавочку во дворе, где они с Лёхой проснулись валетом в одних трусах и носках несколько дней назад, и сидел там целый день до позднего вечера, как будто кого-то или чего-то ждал.

Он и сам не мог объяснить — чего ждёт. Девчонок? Но их лица стёрлись из памяти, остались только имена и смутные ощущения: прохладная ладонь, мягкие волосы, переливающийся, как ручей, смех. Наверное, если бы он их встретил, то даже и не узнал бы. Возвращения в ту ночь? Но её не вернёшь. Может, он ждал объяснения: как вышло, что квартиры с номером 134 не существует, а воспоминания — есть? Как можно потерять паспорта, часы, портфель и совсем не помнить лиц девушек, но при этом отчётливо помнить запах духов и свет торшера?

По ночам ему стали сниться странные сны. Будто он плывёт в тёплой, почти парной воде, и тело становится совсем невесомым. К нему из глубины поднимается что-то гибкое, скользкое — сначала касается щиколоток, потом обвивает икры, бёдра, поднимается выше, к животу, к груди. Множество нежных, настойчивых рук гладят, сжимают, притягивают. Он чувствует, как чьи-то губы касаются его шеи, как мокрые длинные волосы щекочут плечи. Как кто-то или что-то увлекает его туда откуда и появилось — на глубину. Он хочет обернуться, увидеть — но не может. И тогда чей-то голос шепчет в самое сердце: «Постой, не бойся... не уходи... я так долго тебя ждала... останься со мной...»

Игорь просыпался с бешено колотящимся сердцем, весь в испарине, и долго лежал, глядя в потолок. Но странное дело — в этом ужасе было что-то ещё. Тоска. И желание, чтобы она снова пришла. Потому что никогда в жизни никто не обнимал его так, как она во сне. Никто никогда не шептал ему таких слов.

На третий день к нему подсела дворничиха:

— Сердешный, вижу — неладно у тебя. Я тут за тобой уже третий день наблюдаю, — она загнула на руке пальцы, проверяя свои расчёты. — Ну да, третий день. Всё точно. А ты всё сидишь и сидишь. Человек ты, вроде, приличный, но что-то у тебя в жизни явно случилось. Меня баба Валя зовут, а тебя как?

Игорь рассказал ей всю свою историю. Бабка внимательно выслушала, не перебивая, только головой покачивала.

— А ну-ка встань, — сказала она. — Выйди на свет божий из тени. Не бойся, я не кусаюсь.

Игорь послушно встал, сделал шаг вперёд. Бабка прищурилась, оглядела его с головы до ног, особенно долго задержалась взглядом на его глазах.

— Ну точно, — выдохнула она. — А я ещё сначала сомневалась. Какая барышня, говоришь, тебя приласкала?

— Вроде рыжая была, с зелёными глазами... Я же говорю — воспоминания куда-то пропали…

— Рыжая, говоришь? С зелёными? — бабка перекрестилась. — В общем слушай, милок, случай у тебя серьёзный. Русалка тебя околдовала. Да не просто околдовала, а наложила на тебя свою печать. Влюбилась она в тебя, короче. «Счастливчик», ты. Вот и тянет она тебя к себе в рыбье царство.

— Какая ещё русалка? Баба Валя, ну что вы говорите! У меня диплом инженера. Я в такие сказки не верю.

— А ты вон на шею свою глянь, — бабка достала из кармана фартука маленькое зеркальце и сунула ему в руку. — За ухом, там, где волосы кончаются. Видишь три родинки треугольником?

Игорь повертел зеркальце, задрал голову. В самом деле, чуть ниже затылка, у самой линии волос сидели три тёмные точки, аккурат как равносторонний треугольник.

— Действительно... Раньше не было, — он провёл пальцем по родинкам. Кожа там чуть зудела, будто после лёгкого ожога.

— То-то и оно, что не было, — бабка довольно кивнула. — А теперь есть. И не простые, а русалочьи. Это она тебя ими пометила, когда целовала. Поставила на тебе свою печать. Хитрая зараза. Теперь — ты её, милок. Насовсем.

— Может они всегда были и я их раньше не замечал? — сопротивлялся услышанному Игорь.

— Ну-ну. А ты думаешь ты просто так здесь третий день сидишь? Нет. У меня глаз на такие дела намётанный. Выйди ещё раз на свет. Вставай, вставай. А теперь на свою тень посмотри.

Тень была не его. Вернее, его, но какая-то странная — по краям она слегка расплывалась, будто воздух вокруг дрожал от жары, хотя солнце ещё не успело нагреть асфальт. А главное — от головы, чуть выше плеча, отходил едва заметный, полупрозрачный силуэт. Похожий на женскую руку, тянущуюся к его затылку.

— Видишь? — бабка всплеснула руками.

— О! Точно, — она довольно прищурилась. — Посмотри, посмотри. Она тебя за шею держит. То есть за душу, значит. Ты теперь, милок, не один. Она теперь всегда с тобой. Только на тени и проступает. И чем дальше, тем сильнее будет проступать. Пока совсем не заберёт.

— И что теперь со мной будет? — он сел на лавку и чуть не заплакал.

— Знамо дело. Топиться пойдёшь от тоски.

— Я топиться не хочу.

В голове крутилось одно: «Русалка? Метка? Как такое вообще возможно?» Хотелось засмеяться, назвать бабку сумасшедшей, встать и уйти.

— Я? Почему я? И почему та другая, отпустила Алексея?

Бабка усмехнулась, погрозив пальцем:

— Эх, молодёжь, молодёжь. Непуганые вы. Какая ещё «другая»? Одна она была, одна. Просто русалки — они, милок, такие: могут и на двое, и на трое разделиться, как им вздумается. Для глаз человеческих — две, а на самом деле — одна. Хитрые, бестии. Пока одна её часть с тобой ворковала, вторая её половинка твоего дружка обхаживала. А как миг настал — снова слились воедино и в воду ушли. Алексей твой просто за компанию был, приманка, чтоб вы оба расслабились и ни о чём не думали. А цель у неё одна была — ты.

Игорь слушал, и с каждой фразой лицо его вытягивалось всё больше. До него медленно, но неумолимо доходил смысл сказанного. Он сглотнул.

— Погодите, баб Валь... — голос его сел. — То есть мы с Лёхой... с одной?.. — он не договорил, но ужасное осознание было написано на его лице.

— А ты как думал? — бабка крякнула. — Не ревновать же ей себя к самой себе. Для неё это как левой рукой себя обнять. Забава чистая. А вы, поди, и не заметили. Две девки — одна душа. Всё честно.

— Почему я?

— А это уж тебе виднее, — бабка хитро прищурилась. — Может, глаза у тебя такие, может, душа чистая. Русалки, они просто так не отмечают. Значит, есть в тебе что-то, чего ей не хватает. Вот и хочет забрать тебя к себе на дно, чтоб любоваться вечно. А дружок твой — тот ни с чем и уехал. Он её, видать, без интереса. Только память ему отшибла на всякий случай, меньше знает — лучше спит.

Игорь сидел ни живой ни мёртвый. Бабка глядела на него с сочувствием и с любопытством — не каждый день ей попадались залётные парни, отмеченные русалкой.

— И что же мне делать? — выдохнул он наконец.

— А вот это уже вопрос, — бабка поджала губы. — Есть у меня одна мысль, да только не знаю, решусь ли тебе её сказать. Дело опасное. Но и сидеть сложа руки — верная погибель.

Бабка отвела взгляд в сторону. Потом не спеша полезла в карман фартука, достала мятую папиросину, прикурила от спички, щурясь от дыма. Молчала. Игорь сидел ни жив ни мёртв, боялся слово вымолвить. А она смотрела куда-то поверх крыш, и видно было — думает крепкую думу. То ли решала, стоит ли в такое дело ввязываться, то ли прикидывала, с какого бока к нему подступиться. Папироса почти потухла, когда она наконец затушила её и повернулась к Игорю.

— Колдуна надобно искать хорошего, чтобы снял с тебя приворот. Да где сейчас такого найдёшь…

— Ой…

— Ну, а если колдун окажется так себе, то пообещает он, что снимет с тебя печать русалки, наврёт с три короба, что ты теперь «чистый», улетишь ты в свой Минск, а там… Он же тоже на болоте стоит?

— Да, наше болото — Свислочь.

— Вот, сам не заметишь, как под воду уйдёшь в свою Сволочь. Может и не сразу, но всё равно приберут тебя к себе водяницы. Да и не будешь же ты всю жизнь воды сторониться. Такой приворот нужно снимать с гарантией.

— Баба Валя, помоги. У меня же в вашем Кемерово никого кроме вас, получается, и нет.

— Ладно, есть у меня один знакомец по этому профилю. Сегодня вечером наведу справки по твоему делу. Может, и согласится пособить тебе, горемыке. Только ты никому не трепись. Держи язык за зубами. Такие дела, знаешь, не для чужих ушей — любят тишину. Приходи завтра на это же место. Хотя куда ты денешься, ты же к этой лавке теперь «приклеенный». Давай, до завтра. Заболталась я с тобой, а мне ещё работу делать. Свидимся!

На следующий день Игорь сидел на своём месте с раннего утра и ждал. Время тянулось невыносимо медленно. Солнце уже поднялось выше пятиэтажек, дворничиха давно разогнала голубей и теперь гремела вёдрами где-то в подъезде. Игорь уже начал думать, что баба Валя либо забыла про него, либо решила не ввязываться в это мутное дело, когда она появилась из-за угла. И не одна. Рядом с ней, чуть прихрамывая, шёл невысокий сухонький дед в старой серой телогрейке и кепке. В одной руке он нёс авоську с буханкой чёрного хлеба и бутылкой кефира, а другой опирался на узловатую деревянную трость.

Баба Валя подвела его к скамейке и кивнула Игорю:

— Вот, принимай гостя. Это Кузьмич. Он по нашей части... Ну, ты сам понимаешь.

Дед кряхтя сел на лавочку, поставил рядом авоську, снял очки и уставился на Игоря близорукими, но цепкими глазами.

— Да какой там «по части»! — отмахнулся он. — Я так, балуюсь. Внукам сказки рассказываю. А она меня колдуном называет. Срам один.

Он покосился на бабу Валю:

— Ты бы хоть чаем напоила, а то сразу «пособи, пособи».

— Успеешь чай, — отрезала баба Валя. — Ты дело говори.

Кузьмич вздохнул, полез в карман телогрейки и достал тяжелую лупу на длинной деревянной ручке. Повертел её в пальцах и посмотрел на Игоря:

— Ну, показывай, что там у тебя.

Игорь повернулся, задрал голову, открывая его взгляду новые родинки за ухом. Дед их долго разглядывал, даже пальцами потрогал, потом хмыкнул:

— Треугольник, значит... Аккуратный. Не кривой. Это хорошо. Её работа.

— Чего ж хорошего? — не понял Игорь.

— А то, что сделала без спешки, бережно печать нанесла. Значит, дорог ты ей. Были бы кривые, значит, так — баловство. А тут — ювелирно. С любовью заклеймила, — дед зачем-то понюхал свои пальцы и брезгливо поморщился. — Тиной пахнет. Болотом.

— Я ничего не понимаю, — Игорь провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. — Какое болото? Томь же рядом...

— Томь — река чистая. Она течёт быстро и свободно. А это... — дед покачал головой. — Это из стоячего пришло. Из того, что не движется.

— Вот-вот, — поддакнула баба Валя. — Я ж тебе говорила — русалка. А ты не верил. Давай, выкладывай всё как есть, не скрытничай.

— Да, рассказывай. Всё, что помнишь. Даже если ерундой кажется.

Игорь рассказал. Про ресторан, девчонок, про квартиру 134, страстные поцелуи с продолжением и то, как проснулись с напарником во дворе в одних трусах под газеткой. Дед слушал молча, только изредка кивал. Баба Валя стояла рядом, опершись на метлу.

Когда Игорь закончил, Кузьмич надолго замолчал, глядя куда-то в сторону. Потом заговорил негромко, будто сам с собой:

— Раньше тут, на Весенней, сплошные болота были. Ещё в позапрошлом веке — топь непролазная. Пришла советская власть и осушила. Дома построили, асфальт положили. Но вода-то под землёй осталась. Она ушла вглубь, но не исчезла. И всякая нечисть, что в тех болотах жила, по старой памяти наведывается. Места-то родные. Видать, раньше у этой русалки гнездо где-то здесь было. Она же хоть и похожа на бабу, — он покосился на бабу Валю, — но в сущности — тварь болотная. Размножается яйцами. Раз в семь лет делает кладку. Яиц на пять-семь, ну и вылупляются оттуда её птенцы — маленькие русалочки.

— И что, только женского полу? А эти, как их, — русалы бывают? — спросила баба Валя.

— Нет, — Кузьмич покачал головой. — Русалка она вообще — гермафродит. Не мужчина и не женщина. Просто похожа на бабу, вот и считается, что это «она». А на самом деле — сама себе и папа, и мама. Такой вот выверт природы.

— Особенно активны становятся, когда тепло, весна и любовь в воздухе... — он покосился на Игоря. — Ты, видать, ей приглянулся крепко. Вот и хочет утащить тебя в своё болото. Не знаю почему. Может, глаза у тебя такие, что влюбилась, может, душа открытая. Вот она тебя и отметила. Хочет забрать к себе. А может, у неё в этом сезоне время яйца откладывать подошло и корм для детёнышей нужен. Я в таких деталях не специалист.

— Так она же вроде русалка? — спросил ошарашенный Игорь. — Русалки же в реках живут...

— Э, нет, — Кузьмич поднял палец. — Русалки — они разные бывают. Есть речные, они в быстрой воде живут, чаще безобидные, если не злить. А есть болотные — эти хуже. Они в стоячей воде, в тине, в ряске обитают. Затягивают, память отшибают, человека к себе привязывают так, что не отпускают. Им не просто утопить надо — им надо, чтоб ты их полюбил. Чтобы сам пошёл за ними. Вот она тебя и приворожила. А то, что ты лица её не помнишь, — это как раз признак её работы. Чтоб не тосковал раньше времени, а когда срок придёт — сам пришёл.

— И что же мне делать? — голос Игоря дрогнул.

Кузьмич вздохнул, почесал затылок:

— Тут, милок, против болотной силы одна только текучая вода и помогает. Река. Томь наша. Она это болото испокон веку не любит, враги они. Если Томь тебя под крыло возьмёт — отстанет твоя русалка.

— А как Томь может взять под крыло?

Дед хитро прищурился:

— Слыхал про скульптуру на набережной? «Труженица Томь» называется. Не просто так её поставили. Это не совсем памятник, а оберег! Город от болотной хвори защищает. Томь через неё говорит. Если правильно попросить — услышит.

— И что надо делать?

Кузьмич оглянулся и заговорил шёпотом, хотя вокруг никого не было:

— Слушай сюда... Завтра на рассвете пойдём к ней. Вместе. Я тебе всё покажу, а ты делай, что скажу. Баба Валя тоже с нами пойдёт, для верности.

Игорь перевёл взгляд на бабу Валю. Та важно кивнула, поправив фартук.

— Значит, так, — продолжил дед, загибая пальцы. — Первое. Сегодня же езжай в поле, за город, и нарви луговых трав. Ромашку обязательно, полынь, клевер, васильки, иван-чай. Чтоб каждую травинку непременно сам выбрал. Поговори с ними. Те, которые от тебя отворачиваются, не гнутся или ломаются в руках — не рви. Понял?

— Понял, — кивнул Игорь.

— Второе. Из этих трав сплетёшь венок. Не абы как, а с душой. Чтоб ровненько, ладно. Когда плести будешь — думай о хорошем, о доме, о маме, о том, что жить хочешь. Венок должен твою добрую силу впитать.

— Третье. — Кузьмич загнул третий палец. — Завтра на зорьке встретимся здесь. Пойдём к Томи. Там, у скульптуры, всё и сделаем.

— А что именно сделаем? — спросил Игорь.

— Какой ты быстрый. Придёт время – узнаешь, — усмехнулся дед и погрозил пальцем.

Раннее утро только начинало разгонять предрассветные сумерки, когда Игорь уже сидел на той самой лавочке. В руках он бережно держал венок — сплетённый вчера с таким старанием, словно от этого зависела его жизнь. Хотя она и правда от этого зависела. Травы уже чуть подвяли, но запах от них шёл такой, будто целое лето собрали в один пучок.

Баба Валя появилась из подъезда, неся в правой руке большой жестяной чайник. В другой, как гроздь винограда, висели металлические кружки.

— Угощайся, — сказала она, разливая чай. — Скоро Кузьмич подойдёт.

Игорь взял кружку и отпил глоток. Чай был крепкий, пах смородиновым листом.

— Не дрейфь, — баба Валя присела рядом. — Всё сладится. Не бросим.

Кузьмич пришёл минут через десять. Всё в той же телогрейке, с тростью, но без авоськи. Оглядел Игоря, венок и кивнул:

— Добро. Травы правильные, чувствуется.

— А что делать-то надо? — спросил Игорь.

— А вот что. Ты подойдёшь к Труженице, венок ей на голову наденешь. Аккуратно, с почтением. Потом бросишь горсть земли со двора — щас её собери — к её ногам и скажешь слова. Я тебе их сейчас скажу, ты запомни: «Оставь меня, гниль болотная. Чужое племя, уйди прочь. Не твоего я поля ягода, не твоей воды рыба. Томь-матушка меня теперь за собой поведёт».

Игорь мысленно повторил, стараясь не перепутать.

— Потом спустишься к реке, зачерпнёшь воды и поднимешься обратно. И омоешь Томи ноги. Каждую ступню, не торопясь, с чувством. Вода эта твой приворот впитает, в землю уйдёт, к русалке обратно не вернётся. А как закончишь — уходи, не оглядывайся. Мы с бабой Валей тут постоим, поглядим. Если русалка окликнет — не оборачивайся. Иди как ни в чём не бывало. Понял?

— Понял, — выдохнул Игорь.

—Пойдём, пока солнце не поднялось.

Странная троица двинулась по Весенней к набережной. Город ещё спал, только редкие машины проезжали, да голуби ворковали на карнизах. Над Томью стелился туман, скрывая противоположный берег.

У скульптуры они остановились. Из утреннего полумрака вырастала Труженица Томь— одно из главных украшений набережной. С годами она стала настоящим символом города, его молчаливой хранительницей. Скульптор изобразил реку не ударной работницей, не суровой матроной, а прекрасной девушкой, качающейся на бронзовых волнах. Она играючи катила их перед собой, разгоняя ладонями водную гладь. У самых её ног, в волнах, виднелась маленькая рыбка — символ жизни, которую река дарит всему живому. А в волосах, у правой руки, застыла летящая птица — то ли чайка, то ли просто вольная душа, неразрывно связанная с водой.

Томь — река-труженица, давшая начало трём крупным городам Сибири: Новокузнецку, Кемерово и Томску. Когда-то по ней сновали пароходы и баржи, кипела бурная судоходная навигация, сколько леса и руды перевезла она за свою историю. А потом города, рождённые на ней, потихоньку сгубили красавицу — обмелела, оскудела родная. Но память о её величии осталась запечатлённая в бронзе на набережной.

И вот сейчас, в предрассветных сумерках, она смотрела на Игоря и будто спрашивала: «Зачем пришёл, человек?»

Кузьмич тронул парня за плечо, развернул к себе и проговорил:

— Ну давай…

Игорь кивнул, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле.

— Делай, как я тебе сказывал.

Игорь перешагнул через ограждение и подошёл к скульптуре. Руки чуть дрожали, но он справился —осторожно надел венок на бронзовую голову. Травяная корона легла чуть набок, коснувшись птицы в волосах.

— Теперь землю бросай, — негромко, но отчётливо подсказал Кузьмич.

Игорь разжал кулак с горстью с того самого двора и бросил к ногам Томи, туда, где в бронзовых волнах застыла маленькая рыбка.

— И говори, как учил.

— Оставь меня, гниль болотная, — голос Игоря в предрассветной тишине прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. —Чужое племя, уйди прочь. Не твоего я поля ягода, не твоей воды рыба. Томь-матушка меня теперь за собой поведёт.

Сказал — и почувствовал, как с души будто камень свалился. Воздух стал легче, и туман над рекой будто чуть расступился.

— Теперь к воде спускайся, — подсказала баба Валя и протянула ему пустой чайник. — Зачерпни и неси сюда.

Игорь спустился к самой кромке, набрал в чайник студёной речной влаги, поднялся обратно и начал омывать ею бронзовые ступни — медленно, с просьбой о помощи, как наказывал дед. Вода стекала вниз, смешиваясь с пылью и той самой брошенной им землёй, и уходила в щели между камнями.

Когда закончил, поднялся, вытер руки о штаны и обернулся. Баба Валя и Кузьмич стояли поодаль. Молчаливые и серьёзные.

— А теперь уходи, — тихо сказала баба Валя. — Не оглядывайся. Что бы ни услышал — не оборачивайся.

Игорь кивнул и зашагал прочь по набережной к площади Пушкина. Только сделал несколько шагов, как за спиной раздался плеск. Сначала тихий, будто рыба хвостом по воде ударила. Но следом — второй, громче, и вдруг — голос.

— Игорь...

Он замер. Ноги стали ватными, но он заставил себя идти дальше. Не оборачиваться. Только не оборачиваться.

— Иго-о-орь... — голос плыл над водой, обволакивал и тянул назад. В нём было всё: и ласка, и боль, и такая тоска, что сердце сжалось в комок. Это был не крик — это был шёпот, но такой пронзительный, что, казалось, его слышит каждая клеточка тела.

Он почувствовал, как что-то тянет его за плечи, за затылок, за душу. Воздух вокруг стал влажным, тяжёлым, будто он уже стоял по пояс в воде, а не на набережной.

— Не уходи... Вернись... Я без тебя не могу... — голос дрожал, прерывался, как будто она плакала. Игорь стиснул зубы до скрежета, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони и продолжал идти не оглядываясь.

— Иди... — выдохнул он одними губами, не зная, кому это говорит — себе или ей. — Иди...

И сделал последний шаг, свернув с набережной на короткий проулок, ведущий на площадь Пушкина.

Голос оборвался. Резко, будто его отрезали ножом. Тишина упала на плечи такой тяжестью, что Игорь пошатнулся и прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а по спине ручьями тёк холодный пот.

Но он не обернулся. Даже теперь, когда его никто уже не звал.

Он постоял так минуту, другую, переводя дух. А потом медленно, всё ещё вздрагивая, побрёл в гостиницу.

В номере первым делом подскочил к зеркалу, задрал голову и нашёл место за ухом. Кожа была чистая, гладкая, без единой родинки. Чуть розовая, как от недавнего ожога. И тень на полу лежала обычная — та, что и должна быть.

Игорь сел на кровать и вдруг рассмеялся. Легко, как у него давно не получалось.

И счастливый человек, который наконец-то отделался от болотной напасти, завалился спать.

Проснулся он ближе к обеду, быстро оделся и первым делом побежал в кассу — покупать билет домой.

Утром перед отлётом Игорь заглянул во двор на Весенней — попрощаться и поблагодарить. Но бабу Валю не нашёл. Постоял у лавочки, поглазел на голубей, вздохнул и поехал в аэропорт. В самолёте всё смотрел на облака и думал: «Вот ведь история. Три родинки, которых уже нет; квартира, которой не существует, и бабка с метлой — вроде как вторая мама».

А через месяц в Кемерово пришла из Минска посылка, отправленная буквально «на деревню дедушке»: «Кемерово, улица Весенняя, дворничихе бабе Вале». Чудо, но она нашла адресата.

В посылке были красно-белые рукавички для Кузьмича — тёплые, с узором, напоминающим фигуры белорусских зубров, пуховый платок для бабы Вали — лёгкий, серый, с кистями, чтобы шею кутать и красные наливные яблоки — душистые, одно к одному. Сверху лежало письмо:

«Дорогие мои спасители! Я жив-здоров. Печать русалки пропала, тень стала как прежде. Спасибо вам за науку и за то, что не бросили. Рукавички — Кузьмичу, пусть держит зимой руки в тепле. Платок — вам, баба Валя. Не мёрзнете. Приезжайте в гости — покажу нашу Свислочь. А я, может быть, и сам к вам приеду — на лавочке посидим. Ваш Игорь».

Баба Валя письмо прочитала, всплакнула, рукавички отнесла Кузьмичу. А платок носила до самой старости. И каждый раз, завязывая его под подбородком, вспоминала того парня из Минска, который чуть было не достался русалке.

Дуэльный коде