Саван из тёмной материи

Мы шли к тому, кто светлей всех на свете,

А он – тёмный как ночь.

Тёмная материя «склеивает» нашу Вселенную, а тёмная энергия её разрывает. В данный момент тёмная энергия ощутимо сильнее тёмной материи, поэтому галактики разлетаются в стороны с огромной скоростью. Так считают учёные. А жизнь нас учит, что разорвать или разрушить всегда легче, чем собрать или создать. Заставить сделать что-то полезное для себя или для других гораздо труднее, чем небрежно растратить время, выпивая в хорошей компании, сидя с удочкой на берегу или просто валяясь на диване. Собирательство знаний и даже собственного жизненного опыта в нынешние времена вообще считаются глуповатой диковинкой. И это понятно. Ведь взбалмошная разрушительная тёмная энергия, согласно всё тем же учёным, генерирует около 68% плотности всей Вселенной. На долю тёмной «созидательной» материи приходится не более 30%, а данная нам в ощущениях «твёрдая структура» укладывается в жалкие 5%. То есть, по сути, вся наша жизнь, как мы её видим и ощущаем, проходит в неизвестном сумрачном вакууме, пять процентов которого отведено нам для осознания себя и окружающей действительности.

Эти известные факты наводят на любопытную мысль. Если наше сознание барахтается в пятипроцентном «лягушатнике», расположенном посреди огромного неизведанного океана из условно чёрной тьмы, то даже без каких-либо сложных вычислений можно догадаться, что именно в чернеющих пустотных пространствах должны обитать некие могущественные неведомые сущности. Для этих чудовищных обитателей вся наша материальная история и все наши духовные метания представляются незначительной погрешностью общего уравнения. Мы же в свою очередь, считая себя венцом творения или капризом собственного сознания, вынуждены существовать в хрупких быстро меняющихся моделях. А именно – в жёстких лапах ньютоновской механики, дополненной заковыристыми формулами эйнштейновской относительности. Причём, весьма хрупкой относительности, поблекнувшей под натиском пугающих парадоксов квантовой физики. А те, кто выбрал более простой путь, кое-как влачат и заканчивают своё существование в разношёрстных религиозных парадигмах.

По вселенскому времени земные боги стареют и умирают достаточно быстро. В среднем, каждые пять тысяч лет в различных частях света рождается новый идол-долгожитель, поклонение которому на некоторое время отвлекает нас от собственной одинокой никчемности. Но вся эта коленопреклонённая канитель так или иначе пропадает в глубинах тёмной материи, которая вместе с тёмной энергией, по сути, и есть Начало и Конец. Альфа и Омега. Ноль и Один. Плюс на Минус. Гоп и Стоп. И в этом невидимом могущественном киселе и воздаётся нам со всех сторон по полной программе.

Глава 1

Евграф.

Начало

Ты жил слишком близко к маленьким, жалким людям.

Беги от их невидимого мщения!

В отношении тебя они только мщение.

Его звали Евграф. Он с детства ненавидел своё имя, причинявшее ему столько неудобств, начиная со школьной скамьи. Мы не станем перечислять всех мучений, связанных с непонятным именным ярлыком. Скажем одно – Евграфам на белом свете живётся не сладко. Более того, это имя даже сложно написать без ошибок, не путая глухие и звонкие согласные. А уж про романтические горизонты и говорить не будем. В этом случае любое представление барышне было связано с повышенным риском изначального фиаско. Ибо, какая потенциальная мать захочет подобное издевательское отчество для своих будущих отпрысков? В лучшем случае подобное неудобоваримое отчество наведёт на мысль о графиках и типографиях. В худшем – об этом не стоит даже думать.

Но наш мальчик стоически пережил все издевательства, умудрившись неплохо окончить институт по туманной специальности «менеджмент туризма». Забегая вперёд, необходимо сразу остудить фантазию читателя. Евграф в своей жизни не посетил ни одной страны, кроме той, в которой родился и однажды почти умер. Почему «почти»? Это почти что философский вопрос, так как любая смерть в отличие от жизни величина относительная. Потому как смерть – это окончательная точка, а не обещающее троеточие. А, как известно, любая точка есть нечто конкретное, которое можно рассматривать только относительно других конкретных вещей. И на основании рассмотренного взаимодействия появляется возможность выстроить более или менее определённую систему координат. Жизненное шаткое троеточие представляет собой сломанный светофор, смутно мигающий перед уныло разветвляющимися рельсами, по которым, как нам кажется, мы вольны пускать свой быстро ржавеющий трамвай. При этом предчувствуя всеми потрохами, что конечная остановка маршрута – это не оптимистичное трамвайное кольцо, а банальный тупик с трёхметровой ямой. Но не будем отвлекаться. Впереди достаточно сложная и до неприличия запутанная история.

Пройдя непростой студенческий период и сохранив девственность до пятого курса, доморощенный философ Евграф понял одно. В этой жизни ему не светит. Его светофор застыл на мигании жёлтого «подготовительного» огня, после которого обычно зажигается красный запрещающий маяк. Заняв малопонятную должность в одном из туристических агентств, новоявленный офисный планктон довольно быстро превратился в то, что обычно называют звонким обидным словом «лузер». Если отбросить английскую этимологию, то, казалось бы, смысл этого термина должен наводить на мысль о постоянных метких попаданиях в лузу. Но не тут-то было. Англичане и тут подгадили. Поэтому по мере прохождения через бесконечные засады личных и рабочих моментов Евграф усвоил простую истину. Если тебе не суждено хватать жизнь за яйца, то можно начать хватать её за другие, более доступные малоперспективные места. Поэтому через пять лет унылой работы он стал тихим профессиональным алкоголиком.

Здесь придётся сделать небольшое отступление. Несмотря на то, что этой проблеме посвящены печатные километры изысканий, алкоголизм на самом деле продолжает оставаться загадкой, подобно пресловутой «чёрной дыре». Один выпивает по случаю и потом просыпается на вокзале другого города обсосанным телом без денег и документов. Другой пьёт каждый вечер поллитра крепыша и об этом практически никто не догадывается. Третий испытывает в синем бреду небывалые озарения, приводящие к затяжным депрессиям и социальному краху. По слухам, профессиональный алкоголизм сильно развит в Америке. Но что мы знаем про заокеанских закредитованных бухарей? Ничего конкретного. Поэтому «каждую пятницу я в гавно» нам гораздо ближе и понятнее. Но не таков был наш Евграф.

Употребив однажды свыше меры, наутро он был сильно удивлён. В то время как сокурсники жаловались на тошноту и клялись на крови пожилого зайца не пить хотя бы неделю, наш мальчик понял, что ему хочется снова выпить. И не какое-то пошлое пиво или, упаси боже, слабоалкогольную химическую муть. А ярко хочется дёрнуть водки или ещё чего там покруче. В блаженное студенческое время скудные финансы не позволяли проводить такие бездумные эксперименты. Однако, начав работать, Евграф быстро втянулся в интересную схему. Она была математически выверенной. С вечера после опостылевшей работы – триста-четыреста грамм бюджетного виски или недорогого коньяка. Сотку – с утра после сытного завтрака. И в обед, состоявший обычно из китайской лапши – аккуратно добавить ещё сотку в ближайшем от офиса баре. В субботу же он позволял себе стать самим собой. А именно – один литр Джим Бима или Джэмисона в абсолютном чернеющем одиночестве с редкими мастурбациями, чередуемыми с прослушиванием любимых композиций. О содержании любимой музыки Евграфа мы скромно умолчим. Потому как его музыкальные вкусовые сосочки отличались безобразной всеядностью. Они одинаково эрегировали и от напалмового реквиема Моцарта, и от жутковатых какофоничных переливов Малинового Короля.

Итак, довольно быстро Евграф стал профессиональным алкоголиком-тихушником, любившим смаковать собственные «мудрые» сентенции. Которого ни в хвост, ни в гриву, ни огнём, ни катаньем, ни водой, ни медными трубами, и вообще, хрен его знает, чем прошибёшь. На работе дела шли не валко, но ходко. Странно было одно. Он со временем стал замечать, что все его коллеги тоже не дураки выпить. Но концентрируют свои алкогольные вожделения почему-то на пятнице. Приведённая выше цитата из печально известной песни настораживала. Почему пятница? Почему не суббота? В субботу же удобнее убиваться в хлам, как ни крути. Хотя бы потому, что в пятницу можно как следует выспаться после трудовой недели.

Прозрение пришло быстро. Эти несчастные хотели продлить безумный алкогольный трип на целых два дня. То есть, начинаем бухать в пятницу. Строго по расписанию. В субботу имеем жёсткий короткий запой с ночным адом, который незаметно переходит в не менее жуткую безжалостно-короткую ночь. Потом на голову рухнет воскресенье, неизменно предлагающее отоспаться в персональном потном гробу. И в понедельник опять огурцом. Но ни фига не получалось в понедельник огурцом. Будучи от природы наблюдательным как все социальные изгои, Евграф видел, как коряво мучаются в начале недели подельники по службе. И с каким наркоманским восторгом ждут новой пятницы. Зная при этом, что очередная пятница в очередной раз ничего не принесёт, кроме нелепых пьяных трат и понедельничного тревожного сумрака.

Не ведавший других удовольствий кроме тайного алкоголизма, Евграф стал потихоньку развивать свои способности именно в этом направлении. А именно – начал экспериментировать с различными смесями. Скажем сразу без алхимических подробностей – после двух месяцев таких экспериментов у него участились изжоги и сердцебиения перед сном. Правильно срабатывал только крепкий честный алкоголь. Неприятные явления заставили экспериментатора вернуться к своей проверенной схеме – 400-100-100-400. Будучи по природе весьма любопытным, наш мальчик задумался, почему именно такое количество граммов позволяет ему терпеть эту до неприличия серую жизнь. Терпеть, не вызывая подозрения окружающих и, в принципе, не сильно терзая вялое тридцатилетнее мясо. Сначала он начал складывать и вычитать эти цифры. Потом стал снова испытывать на прочность другие объёмы. Но стоило снизить утреннюю дозу до 50 грамм, как из-за сильной сонливости на работу идти уже не хотелось. А если в обед попробовать рискнуть и выпить 150, то не хотелось возвращаться домой. Одним словом, ловушка для медведя не важна своей спецификацией, даже, если ты не медведь. Попался – живи в ней. Грызи ногу. Растягивай пружины. Или просто жди своего охотника, который обязательно придёт за своей невезучей добычей. И он жил, не тужил, пока не произошло одно событие, в корне развернувшее не только его привычный алкогольно-циничный трип, но и открывшее в наш мир коридор для таких загорелых ребят с лимана, что об этом умалчивают даже нынешние слепые летописцы.

Как говорили, а, вернее, о чём умолчали мудрецы – «не смотри в бездну, потому что ей не до тебя. Ты ей даром не упал». Они говорили чуть по-другому и гораздо грубее, но смотреть глубоко в себя никому не рекомендуется. Почему? Да всё очень просто. Там плавают такие отвратительные создания, что вам и не снилось. И знаете, откуда они берутся? Откуда выползают склизкие ящерицы ваших непристойных желаний, червивые слизни ночных кошмаров и жители прочих неприличных мысленных джунглей? Родиной этих тварей, наполняющих сонмище ваших постоянных душевных страданий, является тёмная материя. Да, именно там сконцентрировался весь обколовшийся хоррор нашего мира. Именно в этом кинотеатре громыхают войны, вымирают народы, рушатся родильные дома, а младенцев ловко натыкают на штыки злобные патлатые всадники. При этом все участники кровавых действий уверены, что так и надо. Ибо.

Ох уж это «ибо»! Само определение тёмной материи уже говорит о многом. Да, наши физики и микрофизики со свойственным науке цинизмом кое-как оправдали эти 98% процентов нашей кривой жизни. Но если вы зададите им вопрос, что такое тёмная материя, Они красиво разведут руками и не менее красиво уйдут за новыми заокеанскими грантами. Им глубоко всё равно. Важнее узреть отблеск угасшей звезды в какой-нибудь Альфа-Центавре. А потом публично морщить жопу в популярной телепередаче, доказывая, что это важнейшее событие для нашей цивилизации. В одном из фильмов потешного шизофреника Вуди Алена чернокожую проститутку спрашивают, что такое чёрная дыра. Она, не задумываясь, отвечает: «Я ей зарабатываю на жизнь». Это прямо в яблочко про современных физиков.

Недаром топовый цикл подобных мозгоправных программ был назван «Сквозь кротовую нору». Любой маломальский проницательный зритель сразу бы понял, про какую нору идёт речь. Вернее, про какую дыру, в которой мы все оказались. Достаточно вспомнить пугливого шизофреника Кафку с его рассказом об учителе – деревенском кроте. Да и вообще слово «нора» во всех языках звучит как-то не совсем прилично. Именно в такой глубокой норе всей мыслящей протоплазме, казалось бы, и должен наступить каюк. Но наш мальчик решил поступить по-другому. Угадайте как? Никогда не угадаете. Он сделал всех. Включая вас, и меня и даже тех, о которых вслух говорить просто страшновато. Точнее – никогда не стоит о них говорить вслух.

Будучи продуманным алкашом-лузером, Евграф в один из ненастных дней сильно разозлился. Его можно понять. Маленький пузатый мужчина, ездит на работу на старой затрёпанной «хонде», живёт в припахивающей квартире умершей бабушки, и не хочет ни с кем общаться. Жуткая жизнь, доложу я вам. Перспектив ноль, баб ноль, постоянная тщедушная дрочка на аниме, выверенное по граммам бухло, гнилая неинтересная работа и, в целом, конец истории понятен и предсказуем.

Тут бы и нашей истории впору рассыпаться финальными титрами. Но. Надеюсь, все помнят, что после слова «но» идёт гавно? Так устроен русский язык. Слово «но» всегда беспощадно рассекает любые предложения. Именно этот роковой предлог предлагает чётко осознать, что наш мир это не сладкий сон, где все танцуют и поют. А жёсткий дуалистичный припадок сознания, распылённого по скоропортящимся телам. Но сейчас не об этом, Итак. Была глубокая осень. Бесконечная осенняя слякоть в преддверье тягучего ужаса провинциальной зимы. Тут следует сделать небольшое отступление.

Осень странное время года. Иногда кто-то из нас радуется медленно опадающим листьям и запаху грибов, когда ими даже не пахло. Другие поют, что сентябрь сладок как папиросный дым, ярко ненавидя эти самые папиросы. Третьим…. Да им вообще глубоко похрен этим третьим, что там за окном. Но, как бы там ни было, в осени много вкусняшек. В этом времени года жирно отметились Пушкин и Брюсов, Мане и Моэм, Гарсия Лорка и Бальмонт, Мисима и Маркес и так далее и так далее. Умертвляющий декаданс всегда произрастал из зыбкого осеннего тумана. А почему нет? Хорошо право, когда после ужасного жаркого лета по зрелым усам свежестью лесной полыхнуло! Болдинская осень Пушкина. Что может быть прекраснее? Прекраснее?! Да, он там тупо погибал в ссылке и в долгах, поэтому и писал как проклятый. На желанную свадьбу не было ни копейки. Тут волей-неволей завоешь о хандре Онегина от полной безысходности. Почитайте его дневники про эту «пору очей очарованья». Заплачете и возрыдаете. Возопите ямбами и амфибрахиями, навечно покрываясь коростой вселенской скорби.

Ладно, сейчас не об этом. Мы все здесь немножко от безысходности по большому счёту, кроме нашего героя. Ещё слегка вкинем в наше повествование этой самой осени. Хорошо спел один бард – ныне покойник. «И жить нам вместе словно листья, а падать вниз по одному». Теория квантовой механики это подтверждает. Потому как вроде там все вместе, а посмотришь – вообще никого нет. Да и пёс бы с ней. Осень равняет все счёты. Среди всех нас. Среди деревьев. Среди грибов. И даже среди китов. Почему китов? Дурацкое предположение, но при поминании Кафки тоже имеет право на короткую абсурдную жизнь.

Осень тихо сообщает следующее – настала пора медленного аккуратного умирания. Во славу будущей жизни (это следует рассматривать как сарказм). Осень в отличие от других времён года весьма честная откровенная пора. Она говорит тебе – если ты до сих пор не склеил ласты, то дело не за горами. И даже не за лесами. Скоро будет зима, чадящие свечки в покинутой церквушке, куда ты так и не увёз ебливую строптивую невесту. Иконки на пустынном кладбище, где пронзительный ветер лицемерно целует покосившиеся крестики. А там и привет родителям. И сани не помогут, которые несут понад пропастью или над обрывом, что, в принципе, одно и то же. Такие стансы постоянно звучат в разросшихся волосатых ушах пожилых людей. А если ты пока что молодец красивый и прыткий – осень шепчет тебе на ушко: не задирайся, зима, весна и лето быстротечны, как солдатский триппер. И нет ничего на свете непригляднее, чем прошмыгнувшая в осень фальшивая весна. И уж совсем неприлично выглядит снег в мае. Кстати, задира Лермонтов тоску этих причуд быстро понял. И сделал всё как надо. Бац – и всё в порядке, вечно молодой, вечно загадочный. Было бы смешно и горько наблюдать многих наших кумиров в беспощадной растерзанной старости. Умереть надо вовремя. Но сейчас не об этом. Уважая время читателя (это ещё одна маленькая ложь), мы аккуратно возвращаемся к теряющемуся в ненужных лирических отступлениях повествованию.

Приняв в один из особенно ненастных осенних вечеров на грудь свои положенные 400 грамм виски, Евграф почему-то задумался. И глубоко задумался. Это был один из тех моментов, которые физики называют прозрением. Говорят, что в такой момент Эйнштейн, сходив в сортир по-большому, вдруг понял, что потраченная кишечником энергия зависит от низвергнутой массы. В определённой пропорции. И пошло поехало. Казалось бы чего там мудрствовать лукаво? Всё лежит на поверхности. Но это точно не наш случай.

Наш пьяненький, в целом, неглупый мальчик вдруг реально с головой погрузился в самую сумрачную тайну. Лёжа в своей любимой позе жалкого взопревшего опарыша, он понял. Он понял, что мало того, что никому он не нужен на белом, да и на чёрном свете. А что именно он сотворил всё так, чтобы эта ненужность привела его к этому обсосанному дивану, скрипящему на пропахшем бабушкиной плотью ковролине. К этой позе прокисшего зародыша, к этой никчемной проигрышной жизненной позиции, к этому бесконечному блужданию среди картонных декораций…. и даже к отвратительно-жирной Лене, которая кричала на весь офис, что беременна от него, хотя была… о да…. может и от него. Хотя нет, вряд ли. Да сам чёрт не разберёт этих баб! О, боже, как всё неприлично тоскливо! Доколе?!

Вы не поверите. И правильно сделаете. Верить на слово любому печатному слову – себя обмануть. С другой стороны – кому тогда верить? Вот вы поутру встаёте. Вываливаете себя с кровати через силу, а, может, и с радостью, что до обидного реже. Но чаще всего делаете это по привычке. Нехотя чистите зубы, чухаете слега онемевшую ягодицу, проводите языком по ущербным зубам, ходите по-большому или по-маленькому, и не думаете, что в это надо верить. Всё на автомате. И это нормально. Бывает, что постановка вашего внутреннего убогого театрика зависит от погоды или от тела, лежащего рядом. Оно тоже поначалу нелепо хлопает глазами, чухается, извергает невнятные звуки и запахи, что, впрочем, не особо вас волнует, и так далее и тому подобное. Пропустим вариант типа утреннего соития, когда всё как будто клёво, и, в целом, начихать откуда растут волосы (на спине и в ушах). И тебе будто бы всё равно, почему у нерожавшей красотки вдруг выросла шишка геморроя, наводящая на скорбные ревнивые мысли. Итак, вы, выполнив ежедневные физические подвиги, вычухались, оделись и побрели на свою плантацию, где почти у каждого имеется личная зарастающая по ночам делянка. Далее жизненные тропинки разбегаются у всех по-разному. Возникает вопрос. Вот лично вы, когда просыпаетесь, готовы ли верить в реальность вашего «вчера»? Да вам точно не до этого, потому что впереди – череда похожих друг на друга дней, изредка разбавляемых алкоголем, прелюбодеянием или, если сильно повезёт, туристической сменой обыденной картинки.

Данный вопрос не затрагивает ужасные пьяные вечера и ночи. Речь идёт про ваше рядовое дождливое утро. Именно в нём вы, будучи заботливой мамой семейства или до неприличия приличным отцом, вряд ли не держите в голове какой-нибудь поганки против кого угодно. И не желаете, чтобы очередной слабо вознаграждаемый забег на нелюбимую работу с нелепыми препятствиями закончился прямо сейчас. Грозные как раковая опухоль кредиты, прыщи на физиономии, машина сломалась, ты козёл, не трахаешь меня неделями, ты сама сучка, ложишься спать в ужасной маске на морде вместо красивых эротичных чулок, пошёл нафиг, скотина, мне на работу, ты вообще ни гроша в дом не приносишь, что у тебя за сука в телеграмме нарисовалась, займись детьми, наконец!… ну и так далее. Обычная скорбь мира во всей её красе. Иногда весь этот винегрет годами потребляется внутри себя, а иногда вываливается прямо на стол забубенной истерикой или прыжком с балкона – кушайте, родимые, не обляпайтесь!

Так вот – уютно захмелев, наш мальчик, привычно засыпая под убаюкивающий говор телевизора, который в этот раз вещал о тёмной материи, с утра проснулся совсем другим. Вернее, он не то чтобы проснулся. Просто очередной корявый сон закончился совсем уж какой-то непонятной абсурдной сутью. Точнее – абсолютным, чистым как медицинский спирт ледяным ужасом!

Глава 2

Евграф.

Темным-темно

Темнота впереди – подожди!

….его ноги были окутаны невесомыми прочными нитями. Они не были ни на что похожи. Просто серебристо-чёрные крепкие нити. Лицо превратилось в мягкий кисель. Почему-то на ум приходил кисель в детском саду или в пионерлагере. С комочками. Манная каша. Это мозг? Даже странно было понимать, что есть какой-то мозг. Но было не до того. Он лежал в коконе. Причём кокон был не из тех, которые тебя не отпускают и пугают. Наоборот. Спеленавшие его странные верёвочки были приятны и одновременно слегка тревожны. Тревога залетала в мозговой кисель из прошлого существования. Ну, любой бы из нас, мягко говоря, в такой ситуации сильно бы удивился. Тем не менее, Евграф почему-то быстро смирился со своим нынешним беспомощным положением. Он не был настолько начитан, чтобы вспомнить Кафку (вот привязался!) с его превращением в насекомое. Но. Как всегда после слова «но» поплыло гавно. И даже гавно было приемлемым. Пленник чёрных обволакивающих нитей сразу подумал о том, что нынешнее его состояние напоминает размазанную по кухонному стеклу моль. И это неожиданное понимание привело его к другому пониманию. Если моль кто-то размазал по стеклу, то этот кто-то был для этой моли практически бог. Потому как он, этот огромная мухобойка, прихлопнувшая ещё одну сущность, до рокового удара походя решала, жить ей, или не жить. С этой мыслью пришло понимание иллюзорности и бессмысленности бытия. Тихая радость от незнакомого доселе понимания длилась недолго. В вязкий беспомощный мозг терпеливым слизняком, не торопясь, вползла новая картинка.

Сначала перед внутренним взором возникли отчаянно кривые рельсы. Они уходили куда-то невообразимо далеко. На немыслимо далёком горизонте резала глаз огненная надпись «БАМ». Затем по этой кривой дорожке неторопливо протарахтел состав со сверкающими отполированными выставку цистернами, на каждой из которых крупным трафаретом были нанесены цифры и наименования. Несмотря на сложность ситуации, Евграф быстро понял – на лоснящихся алюминием боках были обозначены все его алкогольные экзорцизмы. Вплоть до миллиграмма и даты возлияния. Увиденное в столь нелепом кислотном кинотеатре немного позабавило. Однако, долго радоваться смешному мультику не пришлось. Как только предательский алкогольный состав исчез в кровавом свете из трёх букв, рельсы начали скручиваться в причудливую спираль, которая что-то смутно напоминала. И тут надо снова сделать отступление.

Итак, что лично вам напоминает спираль? Разрешите на пару минут перенестись в пропущенный или наверняка забытый вами урок биологии. Здесь уместно будет привести цитату неважно кого.

«ДНК существует только ради одного – создавать еще больше ДНК, – и внутри вас их великое множество: почти во все клетки их втиснуто почти по 2 метра. Каждая нить ДНК содержит 3,2 миллиарда знаков кодирования, достаточно, чтобы обеспечить 101900000000 возможных комбинаций, что гарантирует уникальность во всех мыслимых ситуациях. Это огромное количество возможностей – их число выражается единицей с двумя миллиардами нулей. Чтобы напечатать это число, потребуется более пяти тысяч томов среднего формата. Поглядите на себя в зеркало, поразмыслите над тем, что перед вами 10 тысяч триллионов клеток, почти каждая из которых содержит два метра плотно упакованной ДНК, и тогда до вас начнет доходить, сколько этого добра вы носите с собой. Если все ваши ДНК спрясть в одну тонкую нить, ее будет достаточно, чтобы протянуть от Земли до Луны и обратно, причем не раз и не два, а множество раз. Всего же, согласно подсчетам, внутри вас уложено, ни много ни мало, как 20 триллионов километров ДНК».

Впечатляет, не правда ли? Это вам не кишечник с его жалкими десятками метров внутри досадно урчащего брюха. Понятно, что этим учёным мудрецам порой так сложно верить, «но»…Дальше вы знаете, что идёт после этого смердящего нерушимого союза. Давайте проскочим через клоаку вполне понятного скептицизма обычных людей. И продолжим главную тему. Перед глазами Евграфа возникала первоначальная ДНК. Да-да, та самая, которую никак не могут синтезировать всем учёным миром, несмотря на бешеные гранты, уйму фантазии, дикие псевдонаучные срачи, незаслуженные нобелевские премии и прочее и прочее. Понимание всего сущего сверкнуло как молния, и…. не исчезло. Красиво свёрнутая спираль заискрилась, и стало ясно, что нити, нежно обернувшие нашего Евграфа, сделаны из дезоксирибонуклеиновой кислоты. Буквально умирая от неожиданно открытого счастья, он почувствовал себя родоначальником этого мира. И в этом не было ничего божественного. Просто два метра когда-то плотно упакованной, но теперь радостно развернувшейся ДНК, покачивая, надёжно удерживали его над тёмной пропастью. И это было реально круто. Висеть над чарующим пустынным провалом, откуда доносились нездешние запахи Барлога, Вельзевула, Анубиса, Ахурамазды и прочей коварной нечисти. И при этом совершенно не бояться. Впервые наш мальчик почувствовал себя героем. И не просто героем – а творцом. А ещё на нём был белый хрустящий халат. Безупречно чистый, как девственная снежная вершина. И это тоже воодушевляло.

Наша жизнь настолько случайна и нелепа, что только этим и терпима. Больше сказать нечего. И, глядя на веселье мира, не остаётся ничего другого, как поддерживать этот утлый огонёк, который с самого рождения горит в каждом из нас в…. Если честно я даже не знаю, где он горит. Вернее, не знал, до того момента, пока к нам не пришёл мальчик Евграф. Хотя уже и не мальчик. А достойный муж, продолжающий с глуповатой мысленной улыбкой вглядываться в бескрайнюю бездну, где всеми своими пупырчатыми красками переливалась и всплескивала тёмная-тёмная материя.

Вот вы меня спросите – причём тут тёмная материя? Я легко отвечу. Как только вы в очередной раз почувствуете занозу в своей душе… как только внезапно станет сомнительным каждый миг вашего существования…как только почувствуете потрясающее отвращение к горячо любимой женщине….как только в голову постучится мысль об ужасе неизбежного для всех конца – значит, это она, голубушка, вас приметила. Стоит вам начать сильно сожалеть о неверной ставке в казино, непонятной поломке в коробке передач или о неосторожном сексе без презерватива – она, матушка, тут как тут.

Это она неторопливо, но верно ткёт наш саван, чтобы видимый мир, которому вообще нет дела до наших стенаний, имел хоть какой-то смысл. И этот смысл на первый взгляд пропитан исключительно страданием. На первый взгляд. Прошу вас – проникнетесь этой глубокой мыслью. Большая часть придуманного нами мироздания принадлежит ей. Почти всё «физически» мыслимое пространство также досталась неумолимой тёмной энергии. На наш непродолжительный путь впотьмах с помощью пяти-шести чувств приходятся жалкие крохи. Да и за эти объедки мы боремся как умалишённые, дающие представление для слепых в пустом амфитеатре.

Но все эти пустые духовные метания имели страдальческий смысл вплоть до того, момента, когда мальчик Евграф проснулся причудливым осенним утром и стал настоящим богом. И не просто богом, а демиургом, способным сотворить новую захватывающую историю бытия. Да что там сотворить! Он мог одним движением разрушать целые миры и создавать фантасмагорические судьбы. Тут ни добавить, не убавить. И что самое удивительное – во многих сотворённых забавы ради биографиях и сюжетах он обязательно появлялся в разных ипостасях. Вернее, мелькал, но так выпукло и твёрдо, что не сотрёшь. Так редко, но внушительно являлись древнегреческие боги в эпических поэмах и трагедиях. И небесная длань проступала в тот момент, когда опекаемые божествами герои прочно запутывались в своих проблемах. И, надо сказать, удивительные миры, возникающие в сознании Евграфа, как бы лепились из тёмной материи, тянущей из бездны свои чёрные любопытствующие нити прямо в мозг.

Глава 3

Учитель.

Дурдом

И нам осталось уколоться

и упасть на дно колодца….

…За пыльным окном, украшенным ржавыми решётками, мутнел промозглый осенний вечер, когда я…

Хотя, впрочем, погодите. Сначала надо определиться кто же это я? Не переживайте, бога ради – я не собираюсь утомлять вас бесполезными психологическими исследованиями, которые, надеюсь, давно набили вам, как человеку просвещенному, великолепную внутреннюю шишку. А в том, что читающий эти строки человек просвещённый – поверьте! – я не позволю себе усомниться ни на минуту. Может, конечно, на первый взгляд…или на какое-то мизерное мгновенье могу и усомниться. Хотя, впрочем, что за ерунду я говорю! Не успел начать свой рассказ, как уже скрытое оскорбительное недоверие к совершенно незнакомому и, наверняка, интеллигентному думающему человеку. Надеюсь, вы меня поймёте правильно, если дослушаете до конца мою историю. Просто в данный момент, после довольно длительного ввода в мой организм различных лекарств, я пребываю в состоянии, как бы это сказать, некоторой растерянности.

Надо было, конечно, в самом начале сказать пару слов, как это я, человек просвещён…тьфу ты, господи! – привязался же ко мне это «просвещённый человек»! Достоевщина какая-то…. Надо думать из-за вас, стало быть, и привязался, пропади вы пропадом со всем вашим любопытством и просвещением!

Ох-ох-ох…. Зря я так наскочил на неведомо кого. Совершенно напрасно. Да бог с ним – буду далее без экивоков этих раздражительных. Иначе совсем разнервничаюсь.

Так вот, продолжу мысль – как это я, простой учитель информатики, (в голове почему-то всё время крутится учитель «нимфоматики» – вот глупость-то!) преподающий в обычной деревенской школе, зашёл так далеко? Ну, не совсем далеко, в смысле расстояния. А просто оказался в больнице для … хм … душевнобольных. А точнее в одиннадцатом отделении областной психбольницы, там, где лечат алкоголиков и наркоманов.

Причём, сразу хочу заметить, что никаким наркоманом или алкоголиком я не являюсь. Конечно, выпиваю – не без этого. Но чтобы ловить «белочку», или колоть себя в вены разной мутью – упаси бог!

Погодите-ка минутку – на соседней койке заворочался огромный мужик. Его привезли три дня назад, два из которых он провёл привязанным кожаными ремнями к специальной койке для буйных. Он и в самом деле страшно бузил и матерился. И был весь в кровищи и в синяках каких-то устрашающих. Но здешние санитары здесь, слава богу, крепкие. И они быстро скрутили этого злого алкаша. Что-то он сейчас мне скажет!

«Помираю…. Где я?.. Ох…мотор…сердце… кончаюсь…»

Слышали? Помирает. Все они так поначалу, что поделать – посталкогольный синдром. Почти у всех. Ну, ничего, на вид мужичок крепонький – сдюжит…

Очень мне сейчас это словцо «крепонький» понравилось! Прямо на глазах явственно перетекает из своего произношения во внешний облик этого мужичка. Такие мужички ещё в нашей хлипкой жизни встречаются, но, увы, всё реже и реже. И всё больше среди пьяниц, почему-то. Именно «крепонький» – словно грибок-боровичок! И отчего так мало таких словечек сочных попадается? Всё больше пресные такие. Как вымя. Или резиновый жгут. Если его жевать. Но вымя я и не жевал никогда, но на вид оно, несомненно, пресное. Так что сравненьице по-моему не очень. А вот жгут на вкус пробовать наверняка приходилось. В далёком детстве, которое вообще не помню. Вот бы узнать, «жгут резиновый» и «что-то там во дворе жгут» чем отличается? Или там словечко другое? «Листья жгут…Резиновый жгут… Резиновый жгут что?» Ой, простите – отвлёкся. Люблю словами позабавиться. Хотя иногда так привяжется, что впору думать, что слова и без нас сами с собой прекрасно играют.

Тихо, погодите-ка… А-а…. Это наш сосед-алкаш заблажил тихонечко. Но вы не смотрите, что он за грудки себя держит, словно сейчас окочурится…. Какой там! Сегодня поблажит до утра, а назавтра очухается вполне. А через день глядишь – уже ворочает огромные бидоны с чем-то невероятно тяжёлым вместе со всеми остальными. Что поделаешь – трудотерапия. Да и при мне здесь ещё никто не умирал. Хоть я и совсем недавно в этой…хм … больнице. Всего второй месяц. Или может чуть дольше, не помню если честно.

Извините, что отвлёкся. Но чтобы вы до конца поняли мою историю, придётся начать издалека. И понадобится немало терпения, чтобы дослушать её до конца. И самое главное для меня – чтобы вы не сомневались ни в едином услышанном слове. Тогда и я буду до конца уверен, что эти невероятные события могли произойти на самом деле. Это очень важно, потому, что я уверен, что когда всё припомню до конца, меня уже ни в коем случае нельзя будет назвать помешанным. И всё станет на свои места, пусть и не совсем привычные для обычного взгляда, но всё же.

Однако, когда я высказал эти пожелания моему лечащему врачу, он отнёсся к ним весьма сдержано. Мутный он тип, доложу я вам по секрету. Всё время утверждает, что я…этот, как его…Вот и забыл – здрасте приехали! Ну, ничего – это у меня на бумажке записано. А бумажечку эту я спрятал надёжно в тёплом своём байковом халате, предназначенном для уличных прогулок. Там с правого боку клок какой-то то ли ваты, а может ещё чего из-под ветхой материи вылез – вот в него и засунул. Как пойду завтра на утренний променад – так и скажу вам это мудрёное словечко. Хотя вряд ли оно что-нибудь прояснит.

Итак, я был в шоке…

Глава 4

Учитель.

Школа

Школа жизни – это школа капитанов,

там я научился водку пить из стаканов!

Мой обычный рабочий день учителя средней школы на глазах превращался в какое-то нелепое действо. А началось всё с того, что на втором уроке одиннадцатый «А» совершенно обезумел. Стоило мне встать из-за стола и подойти к доске, в классе поднялся какой-то нездоровый ропот. Тихое многоголосое ворчание буквально через минуту переходило в разношёрстный безудержный смех. Смеялись все. Но громче всех почему-то девушки. Они прямо таки захлёбывались в безудержном веселье. Я совершенно не мог ничего понять, делал страшное лицо, стучал указкой по столу, но всё это только больше способствовало общему возбуждению.

Правда, минут через пять все как бы поутихли, и я стал чертить на доске блок-схему нахождения наибольшего члена заданной последовательности. Но стоило мне повернуться – и ехидные костерки придавленного смеха вспыхивали по классу снова. Я угрожающе сообщил, что во второй половине урока будет самостоятельная. И все, кто сейчас так весело хихикает, будут… ну и так далее в том же духе. Две девушки-отличницы на передней парте после моих обещаний, закрыли рты ладошками, но, судя по их раскрасневшимся лицам, сдерживали себя с трудом.

«Что ж это за напасть такая? – мелькнуло в голове. – Может, ребята всем классом опробовали какое-нибудь новомодное зелье?»

Я вызвал к доске симпатичную девицу, которая, по правде сказать, довольно слабо смыслила в алгоритмах и блок-схемах. Но при этом весьма убедительно носила коротенькую юбку, едва прикрывающую бёдра, и всегда нагловато и несколько плотоядно мне улыбалась. И это был не плод слегка подраненного воображения стареющего мужчины в поисках нимфетки – уверяю вас, эта девица действительно имела на меня определённые виды.

Но тут что поделаешь – хотя прошло уже более девяти лет, как я окончил институт, но в свои тридцать с небольшим я имел все основания полагать, что вызываю некоторую симпатию у старшеклассниц. Во всяком случае, я старался в этом не сомневаться, и такая позиция изрядно тешила моё самолюбие. Но надо сказать, что до конкретных фактов нарушения нравственности никогда не доходило.

И теперь эта скороспелая ягодка, став спиной к классу и слегка оттопырив при этом попу, стала делать мучительные попытки дорисовать начатую мной картинку. Я подошёл поближе.

– Ну что же ты, Маша! Вот эта стрелка пойдёт сюда… Я же вчера похожую задачку объяснял!

И тут я заметил нечто. Не знаю, с умыслом ли, нет ли, но две пуговички посередине её блузки были расстегнуты. И из них во всей своей наготе проглядывала хорошо сформировавшаяся грудь с розовым крепким соском. Похоже, Маша лифчиков не признавала.

Я смешался и покраснел. Затем совсем тихо сказал:

– Мария, застегните пуговицы – это нам мешает!

Она глянула вниз, и совершенно спокойно, как кормящая мать, спрятала выбившуюся на свободу грудь поглубже в блузу и, хмыкнув, застегнулась. Потом озорно посмотрела на меня и сказала:

– Вы бы сами, Игорь Владимирович, застегнулись бы!

– Не понял? – я беспомощно огляделся.

– У вас с самого начала урока ширинка расстёгнута!

Я посмотрел на свои брюки.

Ой-ой-ой! Действительно – молния была расстегнута, а из прорехи совсем уж неинтеллигентно выглядывал маленький треугольник семейных трусов, на которых одна весёлая свинка спаривалась с другой. Ох уж эти тёткины подарки на двадцать третье февраля!

Я резким движением застегнул штаны и в негодовании обернулся к притихшему классу.

– Эх вы! Вроде бы взрослые люди! Могли бы и подсказать учителю!

– Вы же нам не подсказываете на самостоятельных! – раздался насмешливый голос с задней парты, и класс снова ответил дружным смехом.

Еле успокоив расходившихся балбесов и поставив «обнажённой Махе» восемь баллов, я стал разносить листки с задачками для самостоятельной работы. Но как только последняя парта двоечников с глубоким вздохом приняла у меня из рук свою чёрную метку, зазвенел звонок.

Урок был сорван. И всё из-за того, что я так спешил на перемене в уборной, что не проконтролировал состояние собственной ширинки. А ведь старый заслуженный педагог в институте старательно наставлял нас:

– Помните! Главное – это внешний вид учителя. Перед входом в класс, обязательно осмотрите себя! Иначе всё может пойти кувырком.

Вот я и осмотрел. И всё кувыркнулось. Да – плохи мои дела…

Но это было только начало.

На перемене, перед третьим уроком в класс вошла директор школы и сообщила, что у меня сейчас будет открытое занятие. И на нём будут присутствовать представители районо. Как я понял, две заслуженные учительницы математики, во главе с директрисой, хотят посмотреть, чему учит их детей этот странный преподаватель, который за восемь лет так и не сумел влиться в здоровый педагогический коллектив. Напасть желают на бедного учителя-затворника без объявления войны.

Но я был в себе уверен. Прекрасно понимая, что эти старые сельские черепахи вряд ли много смыслят в не так давно введённом в школу предмете с туманным названием «информатика». И будучи полностью не готовым к подобному мероприятию, в перерыве между уроками я спокойно покуривал на лестничной площадке пожарного выхода и прикидывал возможные варианты «открытого урока».

Честно говоря, опасения директора насчёт моей странности были не лишены основания. И вот почему. На самой заре моей педагогической деятельности со мной произошёл случай, который сразу лёг пятном на мою репутацию, и до сих пор, вероятно, всплывал в нашем педагогическом коллективе как пример неслыханного проступка. Дело было впрочем пустяковое, но вы же знаете сельские школы – там и через десять лет будут говорить о том, как десятиклассница потеряла сумочку с презервативами.

Дело было так. В одно из воскресений, я должен был с тремя лучшими своими учениками поехать на районную олимпиаду по информатике, которая проходила в какой-то совсем уж отдалённой деревне. Однако накануне в наше сельпо накануне завезли дешёвый портвейн. Это редкое в антиалкогольную всенародную беду событие напрочь сломало все мои благородные учительские планы. Выпив бутылочку вонючего пойла перед телевизором с угрюмо бурчащим Жириновским и закусив килькой в томате, я решил достать вторую. Хотя сам себе дал слово открыть её только через неделю. Когда во второй бутылке странная отвратительная жидкость, гордо именуемая портвейном «Южнобережный», стала приближаться к концу, я почувствовал небывалый взлёт энергии. Мне так захорошело, что, подскочив к столу, я наспех набросал примерный план олимпиадных задач, которые собирался завтра вручить своим подопечным.

Но, к сожалению, продавщица в магазине была матерью одной из моих слабоуспевающих учениц. И вместо двух нормированных родным правительством бутылок, она по собственной инициативе сунула мне третью.

– Когда ещё завезут!– хитро подмигнула мне матёрая золотозубая тётка, и прикрикнула на недовольно зашумевшую очередь: – А ну тихо там! Это учитель – ему можно.

Правда, я, будучи тёртым калачом, сразу отдал третью бутылку на вечное хранение одинокой пожилой старушке – своей соседке по площадке. Но теперь, после двух опустошённых ёмкостей, во мне взыграл дух противоречия. И я, пошатываясь, вышел в коридор и уверенно нажал на звонок соседней квартиры.

Ясное дело, что назавтра я проснулся только к обеду со страшной головной болью и шатающимся передним зубом под вздувшейся щекой. Стараясь не вспоминать подробности своего вечернего выхода в город, который был расположен в получасе ходьбы от нашей деревни, я с отвращением рассматривал свою опухшую физиономию в зеркале. Видок у преподавателя был ещё тот. «Да пошли они все!» – с горьким отчаянием неизвестно кому сказал я и пошёл досыпать.

А в это самое время мои лучшие ученики, два парня и одна девушка, не дождавшись своего предводителя, сами поехали на районную олимпиаду. Но так как они опоздали к общему сбору, то стали самостоятельно разыскивать школу, где эта самая растреклятая олимпиада проходила. И на беду повстречалась им какая-то местная шпана. В результате мои парни неслабо получили по всем частям тела. А девочка успела сбежать. Но когда она вырывалась из лап охальников, местные кавалеры в порыве страсти умудрились порвать её дорогую куртку.

В общем, скверная получилась история. После этого случая мои акции в школе резко пошли вниз, и теперь директриса периодически лично проверяла меня в деле.

Прозвенел звонок, и ко мне в класс чинно вошли три солидных дамы. Рассевшись на задних партах, они вонзили сквозь очки на меня мрачные взгляды. Но я совсем не растерялся и не испугался. Может, по причине маленькой зарплаты. А может и просто потому, что давно понял, что должность сельского учителя вряд ли будет вечной в моей запутанной донельзя жизни. Да если бы не однокомнатная квартира в единственной на всё село пятиэтажке, которую мне любезно предоставил сельсовет, я бы вообще ни минуты не задержался бы в этом заведении. Девять лет жизни, скучный развод с не презиравшей меня женщиной и полное душевное одиночество – вот что стало наградой за верное служение идеалам просвещения.

Итак, я начал урок с того, что громко и немного злорадно объявил ученикам:

– Сегодня мы будем изучать алгоритм нахождения суммы всех членов квадратной матрицы!

Гробовая тишина в классе подсказала мне, что я на правильном пути. Эта задача была, вообще говоря, из первого курса университетских лекций. И, конечно, мои сельские ребятишки не знали ни что такое «алгоритм», ни уж, тем более что такое «матрица». Хотя кое-что из области запредельных знаний я им успел сообщить в десятом классе, но сейчас они как один удивлённо смотрели на меня. Некоторые, словно ища спасения, даже искоса глянули на заднюю парту, где расположились проверяющие. Но не найдя нигде поддержки и сочувствия, ученики стали нехотя раскрывать свои тетрадки.

За сорок пять минут я сумел, пару раз безнадёжно запутавшись, начертить на доске такую головокружительную блок-схему, что сидящие на задней парте инквизиторы могли только беспомощно переглядываться и недоверчиво качать головой.

После окончания урока, в коридоре директор школы, дождавшись, когда все выйдут из класса, прямо спросила:

– А не рановато им про матрицу, Игорь Владимирович?

– Что вы, Ирина Александровна – в самый раз, – не сморгнув глазом, уверенно солгал я. – На следующем уроке закрепим, и потом – самостоятельная!

Она, словно припомнив кое-что из своих порядком прокисших познаний, с сомнением покачала головой и, прищурившись, произнесла:

– А вы, если мне не изменяет память, с начала года ни разу у нас на педсовете не были. Сегодня в два тридцать – прошу пожаловать.

Не дав мне сказать ни слова, директриса резко повернулась, и направилась в сторону учительской.

Это было свинство чистой воды. Во-первых – с начала учебного года прошло не более недели. И потом, я не был классным руководителем и поэтому совсем не обязан был присутствовать на педсоветах, где всегда обсуждались посторонние учебному процессу вопросы. О ремонте крыши, например. Или об устрашающем дефиците баскетбольных мячей и матов в нашем спортзале.

С тех пор как начал свой трудовой путь я и в учительскую заглянул всего раз десять За журналом всегда посылал своих учеников. И вот теперь, в половину третьего, вместо того, чтобы завалиться спать на пару часиков в своей холостяцкой квартире, я должен был плестись на какой-то дурацкий педсовет.

Как и ожидалось, на педсовете началась совершенно левая бестолковая потасовка. Разбирался вопрос, в какой очерёдности классам завтракать. Из небольшого спора разговор незаметно перешёл в шумную дискуссию. Нарастающий диспут достаточно быстро закончился криком и руганью. Больше всех кричала раздувшаяся от краденых детских завтраков работница школьного буфета.

– Вы тут ни хрена вообще не понимаете! Сначала младшеньки должны похарчица! А потом уже эти усатые дуболомы!

Ей вполне успешно противостояли две классные руководительницы старших классов.

– А вы здесь не грубите! Здесь школа, а не кабак!

Короче, шум и гам стоял невообразимый.

Сначала я пытался внутренне отвлечься, вспоминая симпатичную грудку Маши из одиннадцатого «А». Потом пару раз под шумок крикнул: «Долой!» Но через полчаса всеобщего разгула совсем заскучал. И на самом пике скандала встал и тихо прокрался к входной двери. Но стоило мне взяться за ручку, чтобы незаметно ускользнуть с кровавого ристалища битвы общепита с педагогикой, как, перекрывая общий шум, раздался бас суровой преподавательницы химии.

– Игорь Владимирович! А вы куда? Педсовет ещё не закончен!

Все как-то резко замолчали и уставились на меня. Даже работница столовой, всё ещё шевеля губами, вонзила в меня маленькие носорожьи глазки.

И тут, я сам не знаю, что со мной произошло. Прямо затмение какое-то!

Я вдруг так дико возненавидел всех присутствующих, школьные завтраки, саму школу, и всё, что с ней связано, что плюнул в лицо всей этой притихшей своре забытую детскую рифму:

– В жопу труда!

Затем торжествующе обвёл взглядом всю немую гоголевскую сцену и, не дожидаясь неминуемой казни, как-то неловко боком выпихнул себя из учительской.

Глава 5

Евграф.

В пещере кинотавра

десять лет я озвучивал фильм,

но это было чужое кино

Здесь следует немного потратить времени на описание ощущений Евграфа, упакованного в мягкий кокон, сквозь который протянулись нити тёмной материи. Его внутренний взор как бы видел более сотни разных сюжетов, разбегающихся в мистическом саду расходящихся тропок. При этом все картинки представляли собой размытые видения, возникающие и исчезающие, словно островки памяти на поверхности Соляриса. Тёмная материя щедро выплетала биографические и исторические узоры на любой вкус. Однако уследить даже за парой быстро меняющихся «сериалов» было невозможно.

Но скоро он обнаружилась способность концентрироваться на одной истории, которая моментально обретала трёхмерную выпуклость и становилась точным подобием стереофильма. При этом присутствовал мерный располагающий голос за кадром, прилежно комментирующий каждую возникающую перед глазами сцену от лица действующего персонажа.

Почему он выбрал школьный трип с незадачливым учителем информатики? Трудно сказать. Возможно, на выбор повлиял интригующий пролог в больнице для душевнобольных с забавными невротическими монологами. Кроме того, ему всегда нравилась шумная неразбериха 90-х, когда недавно советский народ на себе почуял зловещее дыхание тёмной рыночной материи. Сам Евграф в разгар всеобщей кровавой ломки сибаритствовал в своей уютной детской комнате. Но продуктовые причитания матери и тихая злоба отца, периодически лишавшегося табака, навсегда врезались в память. Последующее начало нулевых продолжало сильно пованивать заматеревшим во власти бандитизмом. Так что скучать мастерски обобранному народонаселению не приходилось.

Надо сказать, что ощущение накрахмаленного белого халата сыграло не последнюю роль в предпочтении Евграфа. Да и сам главный герой вызывал невольную симпатию своими наивными рассуждениями и потешной учительской ролью, которая выглядела как впопыхах надетый краденый костюм. Освоившись в просмотре выбранного «фильма», Евграф почувствовал удивительный душевный комфорт. Испытываемые незнакомые удобства не давала никакая выпивка. И что самое странное – он не задавался никакими дурацкими вопросами, полностью отдаваясь на волю окружающей его фантасмагорической обстановке. Иногда на заднем плане возникала шаловливая мысль о том, что это и есть награда за все прошлые мучения. Рядом с ней маячило нехорошее предчувствие, что предлагаемое представление может оборваться любую минуту. И тогда снова придётся надевать власяницу ненавистных будней, топя очередной одинокий вечер в алкогольной пучине. Но эта обязательная для человеческого ума ложка дёгтя быстро растворялась в новых ментальных ощущениях, уступая место равномерному покою, украшенному неподдельным интересом к сочиняемой истории.

Умение остановить просматриваемое «кино» стало ещё одним приятным сюрпризом. Теперь по желанию Евграф, словно на пульте, мог «нажать паузу» и предаться неторопливым размышлениям о природе собственной жизни и смерти. Овеянный тёмной прохладой мозг работал подобно сверхумной нейросети. На внутреннем мысленном «экране» прорисовывались высказывания знаменитых философов, сменяемые фрагментами легендарных поэм и романов, посвящённых вечным вопросам. Как-то само собой появилось понимание общности всех религий, слепленных, по сути, из одного метафизического теста. Внезапно мысленный поток захватила теория биоцентризма, согласно которой без наблюдателя вселенная находится в «размытом» вероятностном состоянии. И даже запутанные постулаты теории относительности вдруг предстали в предельно понятной форме, исчезающей на границе сингулярности. Время остановилось, а вернее просто исчезло. И в этом непривычном состоянии сознание отказывалось «прорисовывать» что-то грубо материальное. Разнообразные мысли текли сами по себе, словно пушистые облака, не требуя никакой физической интерпретации.

Самое любопытное, что, будучи в прежней жизни философствующим алкоголиком, он не мог и предположить, что безо всяких возбуждающих веществ можно ворваться в такое удивительное пространство. Более того, постоянная депрессивная нотка – неизбежный спутник мыслящих пьяниц, давила на бытие и сознание так навязчиво, что ничего хорошего от монотонной жизни ждать не приходилось. Иногда в минуты редких алкогольных озарений он чувствовал, что находится в каком-то роковом аквариуме. А за толстым плексигласовым стеклом существует дивный мир без хлопот и забот. Но как разбить это чёртово стекло? Для начала не помешало бы бросить пить каждый день. А это уже требовало усилий воли, которая у Евграфа отсутствовала с рождения. Но в редкие моменты душевного покоя, длящиеся буквально несколько десятков секунд, безмятежный мир за стеклом проступал во всей своей красе. Однако, мгновенные инсайды быстро тонули в тумане крепких напитках, после чего наступало привычное желчное существование.

Насытившись созерцанием скрытых механизмов бытия, Евграф из небесных хлябей стремительно занырнул в желанный «гамак» из тёмных нитей. Пузырчатая искрящаяся мысль о собственной избранности приятно защекотала самолюбие. Но как только Евграф вознамерился отправиться по новому мысленному маршруту, остановленный «кадр» с сельским учителем сразу же стал быстро блекнуть. Условный чёрный кокон как-то резко сжался и стал нетерпеливо покалывать сознание. На миг показалось, что непроглядная бездна внизу гневно колыхнулась. Испугавшись обратного погружения в собственную «земную» никчемность, он резко отбросил все человечьи глупости и снова запустил своё «кино».

Глава 6

Игорь.

Дурдом

Сны о чём-то большем…..

Позже, я, конечно, неоднократно задавал себе вопрос, что же это на меня нашло такое? По природе я тихоня и трус, слова плохого в битком набитом автобусе никому не скажу. А тут такой кордебалет выдал. Но ответа не было. Нет его у меня и сейчас. Хотя этот эпизод непозволительного оскорбления педсовета, почему-то имеет место в моей истории болезни.

Так-так. Зовут на вечерний укол «сибазона». Вот что я люблю в своём нынешнем положении – так это вечерние уколы! После них так сладко спишь, и видишь всегда хорошие сны.

Поначалу мне это лекарство давали в таблетках. Но я их не глотал – копил. И когда набиралось штук пять – съедал все сразу. Это мне посоветовал мой сосед по палате – бывалый Руслан-наркоман. Действительно, после пяти таблеток состояние было похоже на то, как будто только что выпил стакан водки. И, побалдев минут с десять, я быстро и с наслаждением засыпал, качаясь на лёгких волнах снотворного.

Но однажды, новая злющая медсестра Валентина Ивановна заметила, что, выйдя из процедурной, я вынул таблетку изо рта и спрятал её в карман. С помощью двух санитаров, которые меня обыскали, быстро всё выяснилось. И после полагающейся в таких случаях дозы «серы» я три дня не находил себе места от последствий карательной терапии. С тех пор мне дают на ночь уколы.

Опять я отвлёкся. Всегда так последнее время – только начинаешь о чём-нибудь думать, мысли цепляются одна за одну, и, как бывает обычно перед сном, уплывают вагончиками вдаль. Мой врач говорит, что это нормальная реакция. Его как не спросишь о чём-нибудь – ответ всегда один – «нормальная» реакция. Скрытный дядька. Но умный, сказать нечего.

К примеру, недавно я спал днём, и мне привиделось, что моя душа вышла из тела и пошла в туалет. Я не сразу сообразил, что со мной. Но когда во сне попытался открыть дверь в туалет, обнаружил, что мне нечем это сделать. Рук-то нет. Тогда я обернулся, и увидел своё тело, спокойно спящее на кровати. Я сильно испугался – и поспешил забраться обратно в себя, как забираются в скафандр или в комбинезон. Слава богу, получилось. От ужаса я пытался во сне кричать, но из глотки вырывался только страшный хрип. И только после дикого нервного напряжения, я обнаружил, что проснулся в родной палате с каким-то нечеловеческим стоном.

Но когда я рассказал всё это Евграфу Вячеславовичу, он опять пробормотал в ответ, что это нормальная реакция. Интересно, а что же тогда – ненормальная реакция? Ерунда какая-то…

В этих психбольницах, как и в армии – жизнь идёт шиворот-навыворот. Всё, что на самом деле представляет собой совершенно ненужный и часто вредный балласт бытия, приобретает оттенок значимого и важного. И наоборот. Помните, как в фильме «Королевство кривых зеркал»? Я в армии даже мысленно все фамилии начальников произносил наоборот. Иногда получалось смешно. Например, капитан Малхов гораздо более точно характеризовался своей зеркальной фамилией – Вохлам, так как был всё время пьянючий в хлам. Завсклада майор-татарин Кирам Шакин был стопроцентный Никашмарик.

Вы, конечно, уверены, что я это всё придумываю. Но уверяю – сходите в армию – там этого добра полно.

Глаза слипаются… Завтра я продолжу свою историю. Что там я про армию говорил? Ах да – не ходите в армию! В армию гулять… в армии акулы, в армии гориллы, в армии – большие злые крокодилы! Будут вас кусать, бить и обижать. И это факт.

И почему-то вспомнилась мне нынче перед сном эта напасть рода человеческого…

Глава 7

Игорь.

Теперь ты в армии

– Дед, а ты на войне руку потерял?

– Да, когда в военкомат тащили.

… И всё-таки странно порой… Что странно? Да, практически, всё. Без преувеличения. Забытые когда-то события вдруг всплывают с такой ясностью, что невольно ощущаешь иллюзорность времени.

И вот, слава богу, в далёком прошлом, настала пора…. Настала пора и мне идти служить в вооружённые силы. И как всегда не вовремя. Четвёртый курс пединститута. Ещё бы немного. Чуть-чуть….И можно было соскочить. Но нет. Повестки и участковые милиционеры не спеша, но верно вершили своё правое дело. И когда уж совсем реально замаячил выбор – либо сдаться на милость военкомата, либо идти в тюрьму за уклонение от службы, деваться было совсем некуда. Ох-ох-ох…

А тут ещё этот майор Зайцев с отвисшей заячьей губой и непрестанным криком на вечно испуганных хилых призывников, блуждающих в чём мать родила по длинным коридорам военкомата, словно зловещие мертвецы. И так как я числился в злостных уклонистах, во время одной из воспитательных бесед бравого майора мне было персонально обещано, что служить буду я в далёких прекрасных краях, где снег в мае обычное явление, а мороз зимой близок к абсолютному нулю по Кельвину. И вскоре пришлось мне убедиться, что военные своё слово держат крепко.

Грянул ноябрь – и пришла пора отдать долг. Священный. Команда, в которую я попал, подобралась ещё та. Как позже стало известно – в чьём-то больном армейском мозгу была сформирована экспериментальная шайка. Пятьдесят шесть крымских головорезов. У большинства условные срока и стойкое пристрастие к наркотикам. Половина не закончила школу и была готова хоть завтра сесть на нары. Понятно, что я со своим полуинтеллигентным алкоголизмом и почти высшим образованием смотрелся среди этой банды весьма кисло.

Приехавший за нами издалека молоденький лейтенант со странными значками в петлицах упорно молчал. Не раскрывал тайны будущего места службы ни родителям, ни крепко поддатым «невестам» будущих защитников отечества. Светило неяркое ноябрьское солнце и в Крыму было плюс пятнадцать. Осень обещала оставаться ласковой и милой. И как-то странно всё было вокруг – мне не верилось, что это всё происходит со мной. Шагая, со своей командой в сторону железнодорожного вокзала, я всё ещё надеялся на чудо. Но оно не произошло. Вместо него на мою голову обрушился какой-то нереальный кошмар, длившийся два года.

В вагоне, куда вломилась наша разношёрстная дружина, ровно через пятнадцать минут не осталось ни одного трезвого человека. Через полчаса – ни одного вменяемого. Кроме меня и лейтенанта, который тихо сидел в углу вагона и читал какую-то книжку. Но это было только начало. В городе с гордым названием Орёл, я собрался было покурить на перроне, но был едва не сбит с ног военным патрулём, ворвавшимся словно смерч в наш вагон.

Кобуры у военных были расстёгнуты. Лица суровы, жесты скупы. В воздухе запахло реальной бедой. Оказалось, что патруль вызвал из поезда по рации бригадир, после того как мои будущие сослуживцы пытались изнасиловать проводницу в соседнем вагоне.

С криком: «Стоять всем по местам!» старший патруля в звании капитана, подскочил к лейтенанту и заорал:

– Лейтенант! Что за бордель! Будем ссаживать команду с поезда! На губу, бля и тебя и твою шпану! Какой номер части? Куда везёшь уголовников?

И тут произошла ещё одна странность. При названии номера части, который, опять-таки, никто не расслышал, красномордый капитан патруля озадаченно крякнул и затих. Затем, криво улыбнувшись, он посмотрел на притихших новобранцев, и, сплюнув, кивнул:

– Понятно теперь…. Всем по местам – и до Москвы ни звука! Продолжайте следование, лейтенант!

После ухода представителей военной власти, ситуация стала шумно обсуждаться теми из нас, кто ещё мог ворочать языком. Выдвигались разные предположения насчёт будущего места службы: от мрачного и загадочного Афгана до секретнейших подземных бункеров с ядерными ракетами. Хотя, глядя на испитые лица и кривые наколки моих сотоварищей, меня не покидало ощущение, что разгадка гораздо проще и суровей.

Москва нас встретила серым снегом и слякотью. Аэропорт Домодедово наводил на мысль о полёте на восток. Узнав, что мы ожидаем рейс «Москва-Улан-Удэ», четверо из нашей команды просто исчезли, предпочтя отсидку на гауптвахте столь дальнему явно опасному маршруту. Как я понял позже, это был верный ход.

Через шесть часов полёта, поникшие и протрезвевшие мы озирались в странном полупустом аэропорту неведомого города с монгольским названием Улан-Удэ. Особо бросались в глаза бурятки в национальных одеждах. От них пахло определённо не русским духом. Навозом и дымом от них пахло. И ещё чем-то тревожным, напоминавшим лихие марш-броски туменов Чингиз-хана. Состоялась спешная погрузка в «ГАЗ-66», и через час кошмарной езды по диким ухабам, нас выгрузили в чистом поле.

– Я же говорил – подземные бункеры, – прошептал кто-то с сомнением.

Да, тут было отчего засомневаться. Пустое плоскогорье, обдуваемое зимним колючим ветром, три большие походные палатки. И всё.

– Товарищ лейтенант, а где наша часть-то?– отважился я, испуганно озирая ледяную пустыню.

– Спокойно – скоро всё узнаете, – опять тихо и загадочно улыбнулся лейтенант. – Пока что располагайтесь в палатках – ночевать будем здесь.

Легко сказать – располагайтесь! Голые нары из неотёсанных брёвен и огромная печь-буржуйка. Печь надо было топить. Сучья каких-то немыслимых деревьев лежали в ста метрах от палатки. Распоясавшийся степной ветер быстро крепчал. Такое странное перемещение за сутки из тёплого Крыма в далёкие монгольские плоскогорья показалось мне весьма нехорошим знаком. Очень нехорошим. И ещё этот лейтенант с загадочной ухмылкой и бегающими глазами мелкого беса. И эти негостеприимные степи, которые никак не походили на конечный пункт нашего путешествия, которое становилось всё более унылым.

Сходив пару раз за топливом и поморозив лицо на ветру, я стал всерьёз жалеть о потерянном статусе хронического уклониста в каком-то нереальном теперь крымском военкомате. Ночь прошла нелегко. Каждые два часа трое дежурных отправлялись за очередной порцией дров, которые не хотели гореть и отчаянно дымили. Тем не менее, под утро заснули все, сгрудившись возле почти потухшей печки.

– Подъём!

В ранних сумерках сонно прошла погрузка в знакомый грузовик, и очередная поездка по чужому странному городу без людей. Понятно, что в пять утра в любом городе немноголюдно. Но здесь было совсем пусто. И от этого становилось необъяснимо жутко.

Серый вокзал в подтёках с облупившейся вывеской «Улан-Удэ» вселил надежду, что мы всё-таки уберёмся отсюда навсегда. На перрон подали теплушки, и вместе с нами в них набились солдаты. Но что это были за солдаты, мама родная! Я как-то привык видеть крымских стройбатовцев – самую неряшливую, казалось, прослойку советских вооружённых сил. Вечно под мухой, в испачканной цементом робе, виденные мной прежде бойцы, на фоне загрузившихся в вагоны существ, выглядели славными солдатами Швейками.

Грязной назвать форму тех солдат, с которыми нам предстояло следовать к месту службы, было сложно. Она было просто застиранной и заношенной до состояния лохмотьев. У многих отсутствовали петлицы и погоны. Почти у каждого были шейные фурункулы и изрезанные гноящиеся руки. Шапки-ушанки наводили на мысль о бесконечной гражданской войне в дремучей тайге. О партизанских отрядах в мрачных лесах Белоруссии, которые, несмотря на прошедшие пятьдесят лет со дня Победы, продолжают пускать под откос поезда.

И что-то отталкивающе-грязное было в лицах этого адского воинства. Особенно как они рассматривали нас, в гражданской одежде, робко сбившихся в кучу на краю перрона. Под такими взглядами как-то сразу ощущалась вина, что мы так поздно призвались. Что отлёживались в тёплых постелях, когда они неизвестно чем занимались. Но каково бы ни было занятие этих существ, оно явно было небезопасным и очень тяжёлым. Глядя на них, я вдруг понял, как во время Великой Отечественной бывалые завшивевшие воины смотрели на бодро марширующих новобранцев в новенькой форме. Смотрели с прищуром, зная, что через неделю боёв половины из них не будет в живых. И мне снова стало невыносимо тоскливо.

Вагон нам выделили отдельный. Вернее, не вагон – теплушку. На каждое место приходилось по три человека. Раздали сухой паёк – и поезд, заскрипев, наконец, тронулся. Невозмутимый лейтенант немногословно объяснил, что вступать в контакт с едущими в соседних вагонах солдатами не в наших интересах. Что, мол, дедовщины, конечно, уже почти нет. Но случиться может всякое. Так что лучше из своего вагона не выходить.

В этом я скоро убедился, когда перешёл в тамбур соседнего вагона на очередной перекур. В нашем тамбуре было так дымно, что там курить можно было уже без сигарет. Я стоял и мирно покуривал, когда ко мне подвалил небритый солдат южной национальности, и без угроз просто вытащил из кармана грязного ватника с чёрными погонами небольшой с кривым блестящим лезвием нож.

– Дэньги есть?

Я молча вынул последние пять рублей и выдал дерзкому абреку.

– Хароший гусь – умный гусь, – беззубо улыбнулся боец Советской армии и исчез, оставив за собой запах анаши и прокисшего тела.

Вот так вот. Первый контакт с неуставными отношениями стоил мне пятёрки. Не выбитых зубов или унизительных отжиманий. А просто смятой пятёрки советских рублей. И снова я понял, почему в зонах даже неуважаемые ворами барыги живут весьма недурно. Дэньги есть? И все дела.

На вторые сутки поездки, когда приходилось спать по очереди, а за окном падал на бесконечные белые равнины тяжёлый густой снег, в нашем вагоне атмосфера стала напряжённой. Повсюду в полутьме велись упаднические разговоры и слышались угрозы в адрес любых родов войск.

– Бля! Да куда нас везут? – слышалось то там, то здесь.

– На урановые рудники, что ли?…Товарищ лейтенант!

Но тот лишь отмахивался и говорил, чтобы мы не волновались, что уже скоро приедем.

– Не – в натуре! Словно на каторгу едем! Летели шесть часов – и третьи сутки тарахтим по железке – да таких расстояний в стране нет!

Но тут произошло событие, которое отвлекло весь народ от горячего обсуждения места предстоящей службы. В туалете от мороза застыло очко в унитазе. Вернее, превратились в лёд моча и кал. При попытке разбить ломом разноцветный айсберг, дежурный по вагону наркоша со стажем первым делом расколол унитаз полностью. В довершении к этому холивару, над унитазом, тоже от крепкого мороза, лопнула ёмкость с водой, которой был заправлен вагон. И вся эта чавкающая дурно пахнущая хренотень потекла по проходу.

Был объявлен аврал, и по очереди приходилось выметать воду в тамбур, где она немедленно застывала. Тамбур превратился в каток. Курить стали по очереди в проходе, отчего в вагоне стало как в аду. Отлить негде. Курить негде. Жратва закончилась. Среди моего полууголовного элемента назревала паника.

Только на лейтенанта было приятно посмотреть. Он сидел у самого выхода, там, где было посуше, в своём гордом одиночестве и временами тихо улыбался, глядя на отвратительно однообразный снег за окном. Мне пришла в голову мысль, что он просто не в себе. И, видимо, порядком не в себе. Хотя его возраст указывал на то, что из военного училища он выпорхнул совсем недавно. Но служить в этих милых краях, да ещё и среди такой публики…. Да ещё и двадцать пять лет. Любой станет молчать и тихо улыбаться.

И вот, когда обстановочка в нашей теплушке стала просто невыносимой, поезд остановился, и раздалась команда:

– Из вагонов! По машинам!

Мы выскочили в какой-то совершенно невообразимую морозную темноту. Толкаясь и дрожа, забились в бесконечный «ГАЗ-66».

– Недолго музыка играла… – невесело, как перед казнью, сострил невидимый сослуживец. И фатально добавил: Баста, карапузики, кончилися танцы!

Через полчаса мы выгрузились в кромешной тьме возле кривоватого, но довольно крепкого деревянного строения, оказавшегося баней. После скорой помывки и подстрижки, нам выдали обмундирование и в ледяной тишине погнали в казарму. Наступила долгая северная ночь. Моя первая ночь на Байкало-Амурской магистрали.

Или сокращённо – на БАМе.

Глава 8

Игорь.

И в аду есть жизнь

Дуракам закон не писан

Вам когда-нибудь казалось, что всё происходит во сне? Говорят, так бывает после внезапной смерти близких, или если неожиданно окажешься в тюрьме. Но когда прозвучала первая в моей жизни команда «Подъём!», я почувствовал, что это продолжение дурного сна. Банально, но точно. И все последующие месяцы службы ощущение реальности лишь изредка проступало сквозь бесконечный злобный маскарад армейских будней.

Я всё время удивлялся, почему всё так происходило. Или это мне военная часть попалась такая со странностями. Или вся Советская Армия через задницу несла свою службу, что, вообще говоря, было маловероятно. Ведь кто-то же охранял воздушные рубежи родины и нёс ядерную вахту! Во всяком случае, хотелось в это верить.

Но здесь, в железнодорожных войсках на БАМе вечно чего-то не хватало. Элементарные задания наталкивались на огромное количество преград. Приказы противоречили один другому. И то, что сегодня считалось нормой, завтра грозило несколькими годами дисциплинарного батальона. Однако, что самое интересное, подобных препятствий для точно такого же задания в гражданской жизни просто не существовало. К примеру, выкопать яму у себя на огороде и вырыть две лунки для установки зеркал на плацу – вещи совершенно несопоставимые. И дело даже не в разнице грунта – просто сам процесс существенно отличался от всех «домашних» вариантов. Грея ледяную почву костром и долбя ломом плац, всё время надо было попутно решать кучу не относящихся к делу нелепых вопросов. Например, срочно приносить мотки какой-то проволоки в штаб для восстановления освещения, носиться по батальону в поисках стеклореза, бежать в кочегарку за новой ручкой для лопаты, взамен треснувшей, искать топливо для костра для того, пытающегося преодолеть вечную мерзлоту. И все эти действия вызывали ярость и недовольство тех, кто приказал их совершать. Старшие по званию почти всегда были недовольны ни скоростью, ни качеством выполнения заданий. И зачастую бесполезно злились на абсурдный замысел отдаваемых приказов.

Вся основная работа выполнялась после отбоя. Намаявшись за день на тридцатиградусном морозе, замёрзший полуголодный солдат к одиннадцати вечера кое-как устраивался на ночлег. Температура при этом в дощатой казарме обычно не превышала десяти-двенадцати градусов. Но не тут то было. Часиков около двенадцати ночи, один из младших сержантов, к примеру, вспоминал, что начштаба требовал к завтрашнему дню сорок нарукавных повязок. Чтобы дежурные по штабу и по КПП были узнаваемы. Мгновенно следовала команда: «Подъём!», и до четырёх утра всё это шилось, кроилось, трафаретилось.

Сидя глубокой ночью в трусах с иголкой в руках, я часто задумывался, не является ли армия именно той кафкианской действительностью, что скрыта от нас завесой привычек и понятий. Потому как более фантасмагоричных ситуаций я нигде не встречал ни до, ни после. В армейской аномалии попирались даже некоторые физические законы, а все окружающие находились как бы под действием какого-то наркотика. Приказы командиров отличались нелогичностью и коварством. Всё было направлено на создание максимального дискомфорта для жизни солдат и офицеров. И стоило мне осознать всё это и принять, как я тут же стал подниматься по служебной лестнице. То есть, как бы сливаться с армейским миром кривых зеркал. И большинство офицеров действовали точно так же. Они не собирались менять порядок вещей. Они просто принимали окружающий мир абсурда и становились частью его самого.

И вся эта искажённая, матерящаяся, интригующая и калечащая человеческая масса при всём существующем хаосе, умудрялась выполнять какие-то конкретные задачи. В моём случае – строить железную дорогу. Понятно, отвратительно низкого качества. С огромными материальными потерями и жертвами, включая людские. Но, тем не менее, эта нереальная дорога медленно, но уверенно ползла по вечной мерзлоте навстречу своей гибели. Потому, как сегодня известно, что позже это убогое творение признали «нерентабельной ошибочной стройкой» и заморозили, надеюсь, навек.

Когда первые ужасные месяцы привыкания к алогичному миру армии были позади, я был назначен на должность писаря строевой части. Как человек с почти высшим образованием. Как человек ничему не удивляющийся. И, что самое главное – не вносящий ненужный разлад в работу с трудом проворачивающихся шестерёнок неуклюжей армейской машины.

А кто такой писарь строевой части? Это посредник между комбатом и богом. Не больше и не меньше, уверяю вас. Игнорирующий всех и вся. Но изредка милостиво снисходящий до просьб старшего офицерского состава. До его вельможных ушей не доходят никакие стенания солдат и сержантов. Он может сделать буквально всё. Так что очень скоро в моих руках оказалась печать части, платёжные ведомости и вся информация по личному составу. Я составлял приказы по части и по строевой. Но самое главное – в моём ведении были все офицерские рапорта. На отпуск, на взыскание, на поощрение, даже на казнь, если б таковая имелась в наших славных железнодорожных войсках. При желании я, наверное, смог бы купить ядерную боеголовку. Или отправить несколько вооружённых соединений в Пекин. Обобрать до нитки все казённые счета вверенного мне батальона. Одним словом, мог славно почудить.

Эту абсолютную власть мне давало постоянное отсутствие командира части и начальника штаба в месте постоянной дислокации. Они всё время были на строящихся объектах, находящихся километрах в ста от меня и моей уникальной способности подделывать их подписи. Но всё что я сделал лично для себя – это был бесплатный проезд после увольнения в спальном вагоне, которым пользовались военнослужащие только от полковника и выше. Ну и пара медалей за мою безупречную службу – ерунда, в общем, при моих-то возможностях. Но самое главное я на время приобрёл власть, которую в последующей жизни уже не попробовал никогда. Память позволяла многое держать в голове. И поэтому сложные перемещения личного состава, которые для всех, включая комбата, были таинственны и непонятны, мне были ясны в любое время суток. Я всегда мог доложить, сколько солдат и офицеров в части, в отпуске, в тюрьме или в бегах. Но обратная сторона всей этой лафы, конечно, была. Когда я избавился от своего напарника в строевой, мне сразу сказали, что теперь ни заболеть, ни умереть не удастся. Иначе – капут всем железнодорожным войскам, паника и огромная путаница.

К слову, о напарнике. Это был редкостный скот с очень редкой фамилией Дураков. Лёша Дураков. Его неуклюжее прыщавое тело неуклонно приближалось к дембелю. Соответственно, мой формальный начальник предоставлял мне в гордом одиночестве мыть полы в строевой, разбирать старые архивы, бегать за свежей водой и заниматься другой «чёрной» работой. Такое разделение труда по армейским неписанным законам было само собой разумеющимся. Но мне роль прислуги за всё была не по нраву. Особенно гадко было выслушивать его самовлюбленные бесконечные рассказы. О том, как он отослал изменившей девушке чистый лист со следом своего паршивого сапога. Что это, мол, означает по-солдатски «полный разрыв». О том, как ему присвоят звание старшины, обвесят медалями и с почётом отправят на родину в страну дураков. О том, как он может любого, в том числе и меня одним своим могучим словом низвести до простого монтёра пути. И прочее словоблудие, временами переходящее все границы. Это обстоятельство и положило конец моему терпению.

Причём всю эту байду он заводил всегда после отбоя, когда мне ужасно хотелось только одного – спать. Но как старший по должности и по званию, он на полных правах оставлял меня пить вонючий кофе со сгущённым молоком. Да до фени мне были его девушки и армейские обычаи! Я в душе видел только свой сияющий всеми цветами радуги поезд, уносящий меня в направлении родного тёплого Крыма из этой грёбанной ледяной дыры! А он всё клеил свой лоховской дембельский альбом, и всё время спрашивал моё мнение.

– Как тебе это фото? Может, поменять с этим – тут у меня подшива круче.

Или:

– Рядовой! Товарищ солдат! Есть задача – прорваться к пекарне и раздобыть белого хлеба. Будут проблемы – скажешь, что Дураков лично просил!

Война и немцы! Короче говоря, за два месяца, проведённые в одном помещении надоел мне этот откормленный хряк. Я уже присмотрелся ко всей кухне в строевой части, и понял, что легко и один справлюсь со всеми задачами. Более того – одному их делать удобней и проще во всех отношениях. Поэтому вскоре началось терпеливое ожидание случая, способного избавить строевую часть от заносчивого придурка. Идти на открытую подлость, вроде похищения у него ключей от сейфа, или утери секретной штабной книжки мне не хотелось. Да и был риск самому попасть под удар в процессе обязательного криминального разбирательства.

Случай представился сам собой. Мой бравый Дуремар решил по весне сползать в самоволку. Возможно, какая-то местная шлюшка у него была на примете. По его выражению надо было срочно присунуть «шершавого» по самые абрикосы. Вообще говоря, работнику строевой пойти в увольнительную – раз плюнуть. Сам себе выписал удостоверение на выход из части, расписался за начштаба, шлёпнул печать – и всё. Но вседозволенность развращает и расслабляет. И Дураков, оправдывая свою фамилию, выперся с какой-то просроченной старой бумажкой. И нарвался на злющий бригадный патруль. Пареньки попались незнакомые. Бурые и наглые. И сделали из этого рядового случая показательное аутодафе, А именно – подняли ночью начальника бригады, а нашего комбата отозвали с трассы. Короче, шуметь стали по-взрослому.

Конечно, строевому писарю многое сходит с рук. Так как он труднозаменимое звено в армейской цепочке приказов-подчинений. Но тут наш, в общем-то, незлой полковник реально рассвирепел и влепил доблестному дурню десять суток ареста. Более того, в запале прокричал мне, чтоб я подготовил приказ о переводе сержанта Дуракова в ремонтную роту. И о немедленном направлении его на строительство железной дороги, то есть на трассу. Худшего наказания для лощёных штабистов не было.

Я быстро сообразил, что дождался своего часа. И здесь главное было не мешкать. Прекрасно зная обстановку, не трудно было догадаться, что за десять дней отсидки нашего героя на «губе», комбат остынет и обязательно отменит приказ о его переводе. Всё-таки, что ни говори, а писарем Дураков был опытным. А я, можно сказать, ещё и полгода не оттрубил. Быстренько подготовив приказ о назначении рядового Дуракова на должность монтёра пути второй ремонтной роты, я через час его занёс к командиру.

– Как, уже напечатал? – недовольно поднял брови отходчивый комбат.

Я почувствовал его неуверенность, но не отступил ни на шаг. Он быстро пробежал глазами бумагу и пристально посмотрел мне в глаза:

– А ты, вообще, солдат, как? Справляешься там, в строевой?

– Так точно, товарищ полковник!

– И что – сам сдюжишь и приказы печатать, и сверки делать и рапорта фиксировать?

– Да работа-то не очень сложная – главное помнить обо всех.

– А-а… Ну да. Ты же вроде институтский, – припоминая, потянул комбат и отчеканил: – Ну, смотри, солдат. Теперь тебе ни заболеть, ни умереть. Ни в отпуск, ни в санчасть! Ты теперь, как бы начштаба у меня – понял?

– Так точно!

Он ещё раз в сомнении поводил ручкой над бумагой. И быстро подписал.

– Всё. Свободен!

И я стал свободен. Во всех смыслах этого слова. Без дураков.

Вот такие дела со мной творились в этих железнодорожных…дорожных…творожных… а что там ещё было?… а, когда я на почту пошёл и в тайге заснул… а проснулся…. Блин, когда же завтра вставать….

Ну, всё… спать…Хорошо бы сдохнуть во сне без целлофана.

Глава 9

Евграф.

Старая песня о главном

Не спеши, посиди на траве, под которой

скоро будешь лежать никуда не спеша.

Улыбнувшись последней фразе своего персонажа, умудрённый новыми познаниями Евграф «нажал на паузу» в слегка печальной «киноповести», которая нравилась ему всё больше. Обжитый уютный кокон убаюкивающе качнулся, глаза закрылись и в голову снова потекли странные непривычные мысли.

Иногда без каких-либо причин вдруг кажется, что жизнь стала бессмысленной и обременительной. И что все телодвижения суть бесполезная трата времени перед лицом вечности. А бывает и хуже. Ни про какую вечность даже и не думаешь – просто всё осточертело к чертям собачьим, и валятся из рук дела. И то и дело посматриваешь со значением на бутылку виски, покоящуюся в шкапчике, и постоянно раздражаешься по мелочам. А порой просто хочется умереть, чтобы элементарно не идти на надоевшую работу.

Такие состояния не что иное, как неприметное дыхание тёмной материи. Да-да, именно потерей привычных жизненных ориентиров эта сила заявляет о себе в нашей повседневной жизни. Депрессивные ощущения это, по сути, единственные доходящие до нас сигналы космического небытия, которое в качестве «бодрящего средства» указывает на безусловную суетность всех стремлений, чаяний и надежд. После подобного «урока» начинаешь заново переоценивать все ценности, более пристально всматриваясь в окружающую действительность. Главное – это осознавать важность таких моментов и уметь вычленять их из обыкновенной психоэмоциональной усталости.

Сделать это не так-то сложно. Прикосновения тёмной материи всегда сопровождаются полной дезориентацией в жизненных приоритетах с ярко выраженным желанием на время «забыться» с помощью допинга, сна, секса, физических упражнений или активной работы. Другой признак внимания к тебе самой грозной силы вселенной – это тревожная новизна резко возникших ощущений. Хотя точно такие же психологические эстампы возникают с пугающей регулярностью. Казалось бы, у некоторых складывается все прекрасно. Работа, дети, здоровье, деньги – всё на месте и нечего грустить. И вдруг, бац, словно обухом по голове – пустота. Куда не глянь. Как бездонная пропасть под ногами.

На самом деле подобным «прозрениям» следует мудро порадоваться. Понятно, что в первые минуты очередного понимания бессмысленности бытия сделать это очень сложно. Однако, если каждый день самостоятельно в минимальных дозах принимать такое снадобье, со временем вырабатывается устойчивое противоядие. И очередной мимолётный визит тёмной материи в твои личные покои не вызовет ничего, кроме, возможно, лёгкой усмешки поэта – «Здравствуй, моя смерть».

Другими словами необходимо ежедневно на минуту-другую заглядывать за покрывало повседневности и смотреть на все свои деяния с точки зрения общей абсурдности существования. Это – прямой путь к силе духа и мудрости, которая является одним из наиболее достойных утешений нашего существования. Ибо нет ничего более мужественного, чем стойко выносить собственную повседневность, не прибегая к известным оглушающим средствам.

Ответы на вечные вопросы расположены за гранью понимания. Осознание беспредельной окружающей темноты возникает мгновениями. И зачастую оглушающая мудрость наступает в тот момент, когда внезапно всплывшая из тёмных глубин тоска накрывает хрупкое благополучие с мимолётными проблесками счастья. Только тогда можно прочувствовать всю глубину сокрытой скорби всех живущих. Такие контрасты наверняка вызваны предчувствием ледяного одиночества грядущей вечности.

Глава 10

Игорь.

Встреча с творцом

Мама, мы все тяжело больны

…Охо-хо…Плохой сегодня подъём был. Голова тяжёлая как камень, и в мыслях моих, как говорят врачи, полная чёрная меланхолия. И не из-за сна какого-нибудь там плохого – вовсе нет. Сны мне давно уже не снятся. С тех пор как начал снотворное принимать. А просто вдруг первое, что на ум пришло, когда проснулся – это как я сюда попал. Тут меня в пот так и бросило! И сердечко заколотилось быстро-быстро по-заячьи.

И вот потому что у меня сейчас такое зловредное самочувствие, я вам, забегая вперёд, скажу всю правду. Вы, наверное, предполагали, что я в самом конце её вам поведаю. Приберегу, так сказать, на закуску. Я и сам так думал, начиная свой рассказ. Но теперь уж дудки!

А правда-то вся состоит в том, что сюда меня забрали прямиком с сельского кладбища. Что я там делал, как попал на погост – не помню совершенно! Но отчётливо помню огромное облегчение, когда мои закоченевшие руки кто-то с силой оторвал от неброского могильного холмика на самом краю погоста. И что самое удивительное – после госпитализации помутнение моё сразу как рукой сняло. Вот такие страсти, не приведи на ночь глядя …

«… Из истории болезни К-го Игоря Владимировича, тысяча девятьсот семьдесят… года рождения. Профессия: учитель. Несколько месяцев назад внезапно бросил преподавание в крымской сельской школе. До скандального случая на педсовете особых отклонений, по словам коллег, не замечалось. Имело место некоторая отчуждённость от коллектива, но не более.

Семейное положение – в разводе.

Год назад пациент написал несколько философских эссе, которые были изданы в виде небольшого сборника небольшим тиражом. Коммерческого успеха книга не имела. Хотя в определённых сетевых кругах даже образовался небольшой фан-клуб, разделяющий озвученные автором идеи и мысли.

Доставлен в областной психоневрологический диспансер … ноября 200… года с территории Владимирского кладбища в тяжёлом состоянии. Предварительный диагноз: «Частичная амнезия. Подозрение на острый шизофренический синдром с маниакальным бредом». Поразительно стремительная ремиссия – через день пребывания в ОПД, речь больного внятная и логичная. Хороший аппетит и ровное настроение. Охотно идёт на контакт с лечащим врачом и медперсоналом. Никаких видимых блоков в сознании, связанных с приступом не выявлено. Из вполне связного рассказа пациента следует, что с ним после его нелепой выходки на школьном педсовете и бегства в Город, произошёл ряд событий, который он сам не в состоянии пояснить с помощью простой логики. Сообщает об этом неохотно, но не без иронии. Конкретные факты, предшествующие нервному срыву, пока приводить отказывается, мотивируя провалами в памяти. При просьбах о более подробных оценках своего состояния, у больного возникает устойчивое чувство тревоги. В процессе терапевтических гипносеансов зафиксировано полное отсутствие детских и подростковых воспоминаний. Изучение клинической карты, включая период учёбы в институте, позволило установить аномально редкое обращение к врачам.

Назначено медикаментозное лечение : аминазин, сибазон…»

Видите, как всё ужасно на самом деле. Учитель – и на тебе – по могилам шастать как вурдалак! Бр-р-р! Мороз по коже! А на самом деле – это как ещё посмотреть. Когда я всё вам поведаю – станет как дважды два, что надо было шастать, никак нельзя было не шастать! И вы бы, пожалуй, стали бы мёрзлую землю ногтями рвать, коли б вас так прикрутило. Однако, как и обещал – всё по порядку.

Только порядок мы с вами будем наводить после визита к лечащему врачу. Вон Федя-санитар руками воздух колотит как ветряная мельница. Значится пора…

Так-так. Вот сюда. По коридору налево. Восьмой раз уже иду по этому маршруту – и всё время, представьте себе, волнуюсь как перед первым экзаменом.

А вот и дверца заветная. За ней мой доктор Евграф Вячеславович колдует над нашими душами. Странный типчик, скажу я вам. Лицо такое вытянутое, хитрющее как у хорька. Глазки за затемнёнными очками так и пляшут. Говорит тихо, пришёптывая. Как бы шепелявит, но все слова разборчиво и внятно произносит. Даже не знаю, как это у него получается. Как будто дождь за окном шумит. Вопросов почти не задаёт. За три длинные беседы с ним, я так и не понял, какие цели он преследовал, что хотел выпытать. Да он и не выпытывал, по правде, совсем ничего. Просто я немного ему про свою жизнь рассказал. Не всё, конечно, так как всего сейчас припомнить не могу. А про кладбище он как-то осторожно мимоходом спросил раз или два – и молчок. Но здесь мне, признаюсь, и скрывать-то особо нечего. Просто я не помню ничего…. То есть почти ничего.

Вот и сейчас сидит мой Евграфий (ну и имечко!) бочком эдак на стуле, книжонку какую-то тоненькую в руках вертит. Голову поднял, увидел меня – и как бы обрадовался.

– Проходите, Игорь, проходите. Присаживайтесь. Вот сюда, поближе, вот так… Славно. Как спалось вам сегодня?

– Скверно. Хотя и спал как убитый, а проснулся совсем разбитым.

– Ну-ну, так уж и убитый…

Смотри-ка – привстал наш доктор на стуле и, словно желая убедиться в моей неубитости, пристально так посмотрел мне в глаза. Не просто, скажу я вам, посмотрел – изучает…

– Вполне живой и даже весёлый по-моему…. Или я ошибаюсь?

И осторожненько так тоненькую книженцию раскрывает: – Не читали?

Ну, я-то его игру принимаю – без особого интереса смотрю на книжку, а сам всё на ус мотаю… До тонкости…

– Может и читал. Я вообще много чего читал. И всё забыл почти уже. Всего одну дельную мысль из афоризмов Ницше и запомнил. Для самооправдания, так сказать…

Доктор мой как скворец нагнул голову немного вбок и щебечет:

– Ну-ка, ну-ка…Любопытно. И что ж это за мысль такая?

– Что-то, типа: «Плохая память имеет свои преимущества. А именно: позволяет одними и теми же хорошими вещами наслаждаться по нескольку раз» – и смущённо так, как гимназисточка, улыбаюсь ему. – Это не дословно, конечно.

– Понимаю-понимаю. Весьма дельное замечание.

А доктор-то наш, гляди-ка, опять нагнул голову, но уже в другую сторону. И давай меня снова глазами ощупывать.

– Мы тут с коллегами спорили – давать вам эту книженцию или не давать. И знаете – я убедил их, что стоит попробовать. Нанести небольшой апперкот, так сказать, по вашей памяти.

И протягивает мне эту брошюрку.

Я осторожно, двумя пальцами принимаю книжонку, смотрю на титульный лист, да и снова на доктора. А Евграф-то внимательнейшим образом следит за моими действиями. И кивает так ободряюще, мол, смелее, дружок. Надо сразу отметить, что название и автор на обложке густо закрашены. Синим маркером.

Он подмигивает еле заметно:

– Вы уж не обессудьте – это я обложку вымарал. Коллеги настояли. Да, впрочем, что там скрывать – ваша это книжка. Вы и автор.

И тут напрягся доктор мой лечащий и вперил в меня немигающий взгляд. Как Порфирий Петрович в Раскольникова. «Вы-с и убили…»

– Моя? Но я что-то не припоми…

– А вот почитайте – может, и вспомните чего. Но, к сожалению, читать придётся здесь. В палату я её вам дать не могу.

Встаёт и к двери так бочком-бочком. И оборачивается напоследок:

– Да вы не беспокойтесь, Игорь. Полностью её читать не обязательно. Там рассказы небольшие. Откройте наугад – и ознакомьтесь. А я вам мешать не стану. Думаю, полчаса будет вполне достаточно.

И дверь закрывается.

И вот я в полной растерянности раскрываю книжку. Что-то внутри противится предстоящему процессу. Но отступать некуда – читаю наугад небольшой отрывок:

Рай, ад, нирвана, чистилище, Аид, Бардо – все эти конструкции послесмертного существования страдают одним общим недостатком – предельным примитивизмом сюжетов, образов и иерархий. Даже состояние Бардо со всеми его асурами, демонами, опасностями и возможностями всё-таки укладывается в довольно компактный мануал Тибетской книги мёртвых.

Как же так вышло, что самая жгучая тайна нашего существования выразилась в столь несложных метафизических моделях? Неужели причиной подобного упрощения является реальная простота посмертного существования души, если о таковом вообще может идти речь. Ведь существование фотона или атома никак нельзя назвать сложносоставным. Возможно, эти достаточно упрощённые варианты "жизни после смерти", предлагаемые различными религиями, отражают саму сущность распыления единичного сознания. Той субстанции, сотканной из непрерывной болтовни в голове, исчезновение которой и небытием-то назвать неловко.

Если оставить в стороне дуалистическую модель мироздания, существование души – это вообще некий мираж, зафиксированный в каких-то неубедительных объектах или представлениях типа паспорта, анкетных данных, взаимоотношениях между людьми, родственных связях, продуктах духовного характера и прочей жалкой белиберды. Всё перечисленное само по себе может являться миражом наподобие существования чего-либо за горизонтом событий чёрной дыры. Поэтому кроме сожаления о тебе твоих близких, после смерти не остаётся ничего от того, что ты считаешь сегодня собственным "Я". Потому что это самое "Я" является текучей во времени разноголосой мозговой ярмаркой, которая не является ни застывшей парадигмой, ни движущейся энергией. Следовательно, и умрёшь не ты, а кто-то там ещё, подошедший к определённой временной черте, который также может быть не рекой, несущей кораблик твоего "Я", а наоборот, застывшим скалистым берегом, вдоль которого течёт это самое "Я".

Собственно ничего радикально нового в высказанных соображениях быть не может, так как вся катавасия вокруг жизни и смерти за последние несколько тысячелетий изрядно исхожена философскими кротами. Умиляет одно – за столько веков ни одна религия не смогла предоставить более сложную концепцию посмертия, которое хотя бы в некотором приближении могла не напугать, а заинтересовать живущих. Право, в интерьере любой самой жалкой квартиры провинциального учителя больше любопытных особенностей и деталей, нежели в христианском аду. И как с такими мыслями после описанной перспективы прикажете на тот свет идтить?…

Ну и дальше в том же духе ещё страниц пять. Вот вам и доктор! А я что говорил? Хитрющая нерпа – такую брошюрку мне подсунуть! Прочитав ещё одну случайно выбранную сентенцию, я совершенно растерялся. Мысли в моей растревоженной голове потекли быстрым потоком, выглядывая пугливыми глазами из-за решётки, за которой в наступавших сумерках догорало нездоровое желтоватое солнце.

После того, как я прочитал текст, прошло минут пять. Никто и не думал ко мне приходить. «Сумасшедший дом, – с внутренней усмешкой припомнил я. – торопиться некуда».

Дверь кабинета тихо скрипнула. Я поднял глаза, и не то чтобы увидел – почувствовал странную картину: в темном проёме между дверью и косяком стоял мой лечащий врач, лицо которого было странно-испуганным, и делал мне совершенно дурацкие гримасы. Похоже, он был вдребезги пьян. Я неловко подмигнул ему в ответ, и сделал вид, что понимаю, в чём дело. Но на всякий случай прикрыл глаза. Когда я их открыл – в дверях уже никого не было. «Что за шуточки идиотские?» В некотором замешательстве я привстал и затем поднял глаза на окно, в направлении которого делал свои странные знаки Евграф Вячеславович. И через секунду тихо опустился прямо на пол кабинета в полном изнеможении. За стеклом, прямо передо мной на уровне глаз подрыгивали чьи-то ступни, облачённые в грязные заношенные носки с маленькой дырочкой на пятке…

Глава 11

Евграф.

Хокку

Три строчки достаточно для пленения красоты

Увидев последнюю сцену с какими-то дёргающимися ногами в окне, Евграф непроизвольно нажал на паузу мистического проектора. Роль загадочного врача-психиатра, в целом, пришлась ему по душе. Интересно, а что если действительно заделаться эдаким улыбчивым психотерапевтом с поддельным дипломом? Нынче таких высокооплачиваемых кудесников развелось.... И сразу же почувствовал, как кокон снова стал колоться. Покойные мысли запрыгали вдруг разноцветными чёртиками. Вокруг почему-то запахло спиртным, вернее чистым спиртом. Вслед за этим он начал чувствовать тяжесть собственного тела, которое было настолько невесомым, что этим можно было пренебречь. Чёртики-мысли стали складываться в узорчатые тетрисы из трёх столбцов. Евграф напряг внутренний взор и на каждом кубике проявилась буква. Вместе они составляли странные подобия хокку, в каждом из которых почему-то присутствовало спиртное.

А я человек простой,-

когда наступает Новый год

я пью водку и матерюсь.

Ни луны, ни цветов,

он не ждёт их, он пьёт

одинокий вино.

Вот и осень моя у порога,

а я всё прошу старый портвейн

вернуть мне молодость.

Поймаю сверчка, посажу

в бутылку из-под портвейна.

Что ж не пиликаешь, сволочь?

Редки сугробы в предместьях Киото,

но все же не так, как сакэ из картошки.

Мордой в сугробе лежу.

Как только был прочитан последний столбец, кокон снова стал мягким и приветливым. Неровность мысленной дороги быстро превратилась в гладкий как шёлк маршрут. Запах спиртного исчез, уступив место полному отсутствию каких либо посторонних ароматов. Успокоившийся Евграф ещё раз оценил приятное послевкусие поэтической минутки и снова включил «киношный» проигрыватель.

Глава 12

Игорь.

Крадучись впотьмах

В эту тёмную ночь да в тёмные времена.

…В себя я пришёл не скоро. За решётчатым окошком кабинета было уже совсем темно, и в самом кабинете тоже. Но когда я понемногу стал соображать, не обрушившаяся отовсюду темнота угнетала меня. И даже не то, что, обернувшись назад, я, скорее всего, увидел бы ноги неизвестного висельника, по-хозяйски расположившегося прямо за окном кабинета лечащего врача. Меня пугала какая-то дикая первозданная тишина, вязким тестом расплывшаяся по больничному пространству. Было так тихо, что было слышно, как тикают большие настенные часы, висящие в дальнем конце коридора. Дверь в кабинет была по-прежнему слегка приоткрыта. Щель светилась тусклым желтоватым светом. Первым делом, стараясь не поднимать головы, я негромко прохрипел в сторону спасительного проёма затасканную фразу:

– Э-эй…. Есть там кто-нибудь?

Никто не отозвался. «А где же все врачи, санитары, психи, наконец? Куда все подевались, в конце-то концов?»

Немного осмелев, на четвереньках не оглядываясь назад, я подполз к двери. Выглянул в коридор, где увидел обыкновенную для ночного времени картину. Из открытых дверей палат доносится сонное бормотанье и храп больных. На столике дежурной медсестры, как ни в чём не бывало, горит ночник, под которым лежит журнал наблюдений. То, что самой медсестры нет на месте, было тоже обычным обстоятельством. Мало ли куда человеку ночью может приспичить.

Немного приободрившись, я поднялся с колен и осторожно прикрыл дверь в кабинет Евграфа Вячеславовича. Мне почему-то показалось, что эти злосчастные ноги неизвестного висельника мне вполне могли почудиться после дурацкого чтива, подсунутого лечащим врачом. А сам доктор мог преспокойненько уйти домой, видя, как я зачитался. Он ведь в курсе, что я не буйный, и сам без проблем найду дорогу в палату.

Хотя, это, конечно, отдавало такой натяжкой, что рационализм выстроенной мной версии трещал по всем швам. С каких это пор больных в психушке оставляют без присмотра в кабинете врача? Где, между прочим, могут храниться различные наркотические препараты? И как могли пролететь два-три часа до отбоя, если чтение заняло от силы минут пятнадцать? И почему меня не хватились на вечерней перекличке? И, самое главное, чьи это ноги привиделись мне в сумеречном полумраке? В том, что за окном висел человек, я был абсолютно уверен.

Так что мне оставалось только два варианта. Первый – набраться смелости, и снова войти в зловещий кабинет, чтобы самому убедится в правильности самых худших предположений. Второй – разыскать медсестру, и, не рассказывая ей ничего о кошмарном видении, просто попросить заглянуть в кабинет врача, чтобы закрыть его на ключ. Так как сам Евграф Вячеславович случайно забыл это сделать. Вполне убедительная просьба. Был, конечно, и третий вариант – тихонько проскользнуть в свою палату и попытаться уснуть. Но это было как-то совсем нереально. Я бы мучился всю ночь, и даже если бы потом этот кошмар как-нибудь прояснился, всё равно был бы уверен, что на время сошёл с ума. А это меня никоим образом не устраивало. Мне обязательно нужно было выйти из этого места здоровым и с ясным рассудком.

Итак, я решил разыскать медсестру. Положив книжку, в боковой карман пижамы, я проследовал к процедурному кабинету. Так и есть – оттуда слышаться позвякивания и голоса. Человеческие голоса. Это было важно, чтобы не соскользнуть с тончайшей плёнки реальности в густой туман странных фантазий. Я тихонько заглянул в щёлочку.

В процедурной медсестра Мариночка ставила укол старому доброму алкану Володе Высоцкому. Но вы не подумайте чего – со мной всё в порядке. Просто этот мужичок, когда его привезли в припадке белой горячки, с таким надрывом двое суток орал песни Высоцкого, что сами понимаете. А позже выяснилось, что зовут его Володя, так что кличка к нему приклеилась моментально. Да он особо и не возражал.

И вот теперь, увидев в проёме мощные ягодицы тёзки знаменитого барда, я несказанно обрадовался. Да так, что без стука ввалился в процедурный кабинет и с дурацкой улыбкой продекламировал:

– Ходил в меня влюблённый весь слабый женский пол. Эй ты, недострелённый, давай-ка на укол! Привет, Мариночка!

Марина хоть и выделяла меня из всех больных, относясь ко мне с несколько меньшим презрением, но сейчас моё внезапное появление её совсем не обрадовало. Она резким движением вытащила иглу из тугого полушария володиной задницы, прижала ватку со спиртом к ранке и строго посмотрела на меня, словно на вредное насекомое:

– Что за шутки, Игорь? Я вас уже как два часа по всей территории ищу. Где вы были?

Высоцкий встал с кушетки, подтянул штаны и был таков. Мужик с понятием – видно подумал, что третий, так сказать, лишний. Хотя ни Марина, ни я никогда не давали повода для подобных выводов. Даже наоборот – будучи весьма симпатичной женщиной, Марина иногда с плохо скрываемым отвращением поглядывала на меня, своего ровесника, который прибыл в психбольницу, да ещё и прямо с кладбища. В её глазах всегда виделся укор: «Вот сволочь – а ещё детей учил!». Ну, учил. Что же теперь и с ума сойти нельзя? По-моему от этого как раз легко слететь с катушек. Хотя у меня всё и не совсем так. Хотя, кто его знает…Ой, опять увлёкся…

Словом, окончательно придя в себя, я смотрел на стоящую передо мной женщину в белом халате, как на свою спасительницу. С нежностью и обожанием.

– Извините меня, Марина, я в кабинете Евграфа Вячеславовича книжку читал. Он мне позволил. Только сам обещал вернуться – но, наверное, ушёл. Может, забыл?

Медсестра повернулась ко мне спиной и, приподнявшись на цыпочки, стала аккуратно составлять бутылочки с лекарствами в стеклянный шкаф. Весь её вид, даже со спины, выражал безмолвное негодование.

– Евграф Вячеславович? И забыл? Что это вы, больной, такое говорите?

Она резко повернулась на каблуках и, вызывающе посмотрев на меня, верноподданно отчеканила:

– Запомните, Игорь! Евграф Вячеславович ничего и никогда и ни о ком не забывает!

Но, заметив мою покорность, Марина видно вспомнила, что я всё-таки простой псих, не ровня ей, дамочке, закончившей когда-то медучилище. Так что в завершение примирительно сказала:

– Ну ладно, так и быть. В журнале наблюдений я ваше отсутствие отмечать не стану. Но это не будет правилом. Каждый больной должен быть на своём месте. А теперь – марш спать!

Показав тем самым, кто в дурдоме хозяин, Марина легонько выпихнула меня из кабинета и закрыла дверь.

И кто теперь со мной пойдёт смотреть на ноги висельника, спрашивается в задаче? Я обречённо поплёлся к своей палате, нежно прижимая карман с книжкой к бедру. И когда я, совершенно разбитый, прилёг на свою койку, меня вдруг осенило. Конечно же! Как я сразу не додумался! Это всё подстроил мой врач-новатор! По больнице давно ходили слухи, что методы лечения своих подопечных у Евграфа Вячеславовича весьма своеобразны. Прямо таки экстравагантны и порой весьма сомнительны его методы. Многие бывалые врачи скептически следят за его психологическими экспериментами. Поговаривали даже о каких-то подмётных письмах в Министерство здравоохранения. Одним словом, чудак наш доктор. Бальшой чудак! Ну что ему стоило, пока я сидел к окну спиной, зачитываясь своим (или не своим, что тоже вполне вероятно) рассказом, подвесить с улицы заранее заготовленное чучело. Благо этаж первый, да трюк наверняка отработан. Опус про смерть и иже с ней, осенний страшноватый вечер – и бах! – труп за окном! Почище аминазина должно по мозгам шарахнуть. Хотя меня, признаюсь, это представление не очень впечатлило. Слабенько, доктор, вяло. Напугать человека, написавшего про тёмных посланцев… Минутку – позвольте, как же это я мог забыть…Сумрачные Церберы! Это же… Хотя – тс-с-с! – снова вперёд забегаю. Тороплюсь… Я ведь, в конце концов, не только для вас стараюсь. Я и сам хочу расставить всё по полочкам. Хочу всё чётко уяснить: было или не было? Песенка есть такая… «Не было… Было…» Как хорошо, всё-таки, что есть сон на земле! Если и смерть так же сладка – то этот мир воистину прекрасен! «Скончаться…Сном забыться…Уснуть и видеть сны….» Всё…спатьььььь……

Наутро, конечно же, всё выяснилось. Слухи в нашем маленьком больничном мирке разносятся с невероятной быстротой. Представьте себе: всё было так же просто, если бы происходило в нормальной человеческой жизни. Ха-ха-ха…

А разгадка моего ночного видения такая. Одна экзальтированная дамочка решилась на дерзкий побег из женского отделения, что находится на втором этаже над нами. Она и до этого выброситься из окна пару раз пыталась. Несчастная любовь, то да сё – сами понимаете. Но, естественно, решётки на окнах нашего заведения не позволяли сделать решительный шаг. Хотя какой там может быть шаг! Второй этаж – плёвое дело, можно ушибами отделаться. Однако, видимо, романтическую фемину колбасило по полной. И всякие технические тонкости её мало интересовали. И вот когда санитарка, помыв снаружи стекло, забыла запереть решётку – для несчастной наступил долгожданный момент.

Дождавшись своего часа, наша несостоявшаяся самоубийца отворила ненавистное железо и совершила свой прыжок в вечность. Вернее, неловко свалившись, «долетела» она всего лишь до подоконника, в который судорожно уцепилась, и болталась в таком положении, пока подоспевшие врачи и санитары с помощью стремянки не сняли её с этой головокружительной двухметровой высоты. Эта история мгновенно распространилась с утра по всем отделениям, и привела в относительное спокойствие мои мысли. Хотя надо же такому совпадению приключиться! Эхе-хе-хе… Чудны дела твои, Господи…

Только, признаться, одного не могу понять – почему у женщины на ногах такие отвратительные несвежие носки, да к тому же в дырочку?

Загадка…

Глава 13

Евграф.

Опасные измышления

Во многой мудрости много тёмной материи

Было ясно, что тёмная энергия и тёмная материя работают в связке, совместно создавая земной бесконечный геморрой. На их счёт можно смело отнести все беды человечества, начиная от утренней боли в пояснице и заканчивая мировыми войнами. А так как процентное содержание этих двух роковых субстанций в ненаблюдаемой вселенной значительно превосходит все остальные плюшки, то получается, что зло будет всегда торжествовать над добром. И никакой справедливости, будь то божья кара или гражданский суд города Конотопа, существовать не может по определению.

В подобных рассуждениях понятия «добро» и «зло» упоминаются лишь для простоты понимания. Естественно, что невидимая и неуловимая часть мироздания совершенно равнодушна к стенаниям разумных белковых форм. Просто так устроен наш мир, который якобы мы создаём собственным воображением, что весьма спорно, хотя в некоторой степени логично. С другой стороны, размышлял Евграф в паузе между очередными «сериями», такая неощутимая сила должна иметь собственных «представителей» в земной юдоли. И это должны быть не только болезнетворные бактерии, серийные убийцы и стихийные демоны. Без замаскированных носителей тьмы затевать те же войны было бы затруднительно. Опять же, не секрет, что в самых чистых душах всегда найдётся зловонная червоточинка, с которой бороться просто бесполезно. При определённых усилиях воли её можно не замечать и ослушиваться. Но она обязательно будет время от времени маячить на безмятежном горизонте самого просветлённого гражданина. История знает немало примеров провала святых в эту чёрную пропасть, начиная от известного падения ангела, ставшего впоследствии воплощением религиозного зла. Следовательно, многие из нас (если не все) носят в себе пресловутую тёмную энергию, которая и толкает человека на весьма неприглядные поступки и свершения. Вопрос только в количестве зловещего катализатора.

После этой мысли чудесный кокон, ставший привычным контролёром всех мысленных движений, резко превратился в жалящую власяницу. Евграф среагировал мгновенно. Опасные мысли были изгнаны, а внутренний экран снова ожил очередной сценой из палаты душевнобольных с нескончаемым монологом главного персонажа.

Глава 14

Игорь

Под стук колёс

Вагонные споры последнее дело

когда уже нечего пить

Сегодня опять моросит дождь. Если бы вы знали, как он на меня отвратительно действует! Хочется плакать и думать о плохом. Хотя Евграф Вячеславович строго запрещает думать о плохом. Он даже иногда покрикивает на больных, мол, выше нос, тунеядцы-алкоголики-наркоманы! Всех вылечим, мать вашу! Ну, не так грубо, конечно. Однако весьма внушительно у него выходит.

А как же мне, спрашивается, думать о хорошем, если за последние несколько лет ничего хорошего со мной так и не приключилось? И даже, скорее, наоборот. Ладно, хватит нюни распускать, лучше продолжу свой рассказ. А то всё время отвлекаюсь. Правда, сегодня суббота, и в отделении только дежурный врач – милая тётушка Ольга Сергеевна. Она нас называет «ребятки». Чтобы ни натворили здешние алканы – всё равно от неё грубого слова не услышишь. Такая вот добрая душа.

Так вот, коли дождь, суббота и всё такое, приготовьтесь услышать продолжение моей истории. На чём мы там остановились?

Ну, про то, что меня забрали в больничку прямо с кладбища, я уже говорил. Но чтобы быть совсем последовательным, я хочу в подробностях вспомнить тот самый день, когда я выскочил из учительской и направился куда глаза глядят. Это очень важно – вспомнить всё до мелочей. Ведь именно с того дня и закружился тот жуткий, совершенно нереальный водоворот событий, который и привёл меня за это мутное, забранное ржавой решёткой стекло.

Вырвавшись из стен школы, я решил сразу забежать к себе. Чтобы собрать вещи. Почему-то мне и в голову не приходила мысль, что всё ещё можно как-то исправить. Извиниться перед коллективом за хамскую выходку, или ещё чего там. Ничего этого в моей голове даже не мелькнуло. Всего лишь раз невольно обернувшись на угрюмое здание школы, я почувствовал себя по-настоящему свободным. Словно камень с души упал. Не чувствуя за собой никакой вины, я со всех ног припустил к своей пятиэтажке. Но стоило приоткрыть дверь в своё холостяцкое жилище, как омерзение новой волной окатило меня. Как это я мог здесь прожить столько лет? Что я делал на этом скрипучем продавленном диване, когда читал Платона и Кафку в состоянии лёгкого подпития? О чём возвышенном я мог здесь думать и мечтать? Как мог не замечать этой огромной ссадины в потолке, из которой прямо в комнату просунулась какая-то ржавая плетёная железка? Жизнь в подобном сумраке обязательно заканчивается если не суицидом, то глубокой депрессией. Нет уж – прочь из этих смрадных стен!

Когда мой взгляд упал на полотенце, небрежно засунутое в щель между диваном и шкафом, я вдруг припомнил Настю, с которой последние два года иногда проводил ночь. Она работала в здешней теплице, и была, в общем, неплохой девушкой. Но её руки… Боже! Когда она своими большими, шершавыми от мозолей руками брала меня, сами понимаете за что, всё желание сразу испарялось. Да что там желание – порой было просто больно. И долго после её ухода, я, изнасилованный и опустошённый, мечтал о нежных ухоженных женских лапках с холёными ногтями, которые так мило дополняли образы нежных неземных девушек фантастического Голливуда. Где же была эта прекрасная жизнь, чёрт меня побери?! И почему меня в неё не взяли? Я ведь совсем неплохо учился, и даже многие студентки говорили мне, что я вполне ничего себе, как мужчина. Как же я оказался в этой заброшенной дыре без жены, без идеалов, и главное – без всякой мечты? Польстился на занюханную однокомнатную квартиру посреди глухой крымской степи? Да нет же, нет. Скорее всего, я просто привык плыть по течению. И когда настало распределение после окончания института, я просто выбрал тихую захолустную деревеньку, недалеко от города, надеясь, что книги и одиночество помогут мне пережить все сложности педагогической работы. Тоже мне, драный степной волк нашёлся! Вот и получай теперь по одночлену трудовыми девичьими мозолями!

«Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах…» – скрипя зубами, напевал я, собирая нехитрые пожитки. Никакого увольнения по собственному желанию! Я просто пропаду, растворюсь в большом мире, где никто меня никогда не найдёт. Да и искать, я думаю, особенно не станут. Ну, посудачат и забудут. Всё – нет меня, и никогда не было! Так думал я, сбегая с четвёртого этажа, и мысленно окрыляясь в предвкушении чего-то совершенно нового и наверняка прекрасного. Какой же я был тогда наивный!

О да, наивны мы в любые годы свои. Кажется, вот она, мудрость житейская на подходе – ан нет! Очнёшься с утра – и думаешь: эка я вчера…м-да…отчебучил!

Настоящая зрелость приходит не с годами – точно нет. Она внезапна, как выстрел в спину в незнакомом ночном переулке. Она озаряет тебя раз и навсегда – бах! – и ты уже видишь на своих усталых ногах тяжёлые башмаки мудрости, уж простите за такое неуклюжее сравнение. И это несмотря на то, что тебе слегка за тридцать, ну, или немного под сорок – смотря с какого конца взглянуть. И становится уже не до лёгкого бега по жизни. Это я теперь знаю наверняка. Сейчас, вспоминая себя тогдашнего, я даже немного вспотел от переживания прошлой собственной глупости. Куда я бежал? Что хотел найти? В тот день мне казалось, что мой решительный поступок станет началом цепи новых, интересных событий, которые наполнят моё серенькое существование грандиозными впечатлениями. Да уж – чего-чего, а впечатлений впоследствии мне хватило под завязку!

Но, спокойненько – всё по порядку. Сегодня так славно получается вспоминать все подробности, что даже себя не узнаю. Может это терапия Евграфа Вячеславовича действует? Голова прямо чистая такая и сонливости обычной почти нет. Поэтому продолжим.

Куда я тогда бежал, я точно не знал, но некоторый план у меня сложился, когда я подъезжал на рейсовом автобусе к областному центру. С небольшой сумкой и тремя сотнями в кармане, я мчался навстречу неведомому с упрямством идиота. «Ничего, – думалось мне, – сяду в поезд – и рвану в Город. Там живёт мой лучший друг Витька. Судя по звонкам, живёт припеваючи – к себе приглашал с месяц назад. Да ещё и в фирме компьютерной пашет на хорошей должности – авось пристроит куда-нибудь».

За окном полупустого автобуса расцветала ранняя крымская осень, так похожая на лето, и моё настроение стало быстро подниматься. Я даже немного жалел своих учеников, так бесстыдно брошенных учителем информатики в начале учебного года. Жалел и Настёну, которая сегодня должна была ко мне зайти. Внезапно я вспомнил, что мы собирались с ней вечером запекать большую курицу, которую я, убегая, успел всунуть в руки ничего не понимающей бабушке-соседке. У меня в груди шевельнулся жалостливый комок.

«Ишь ты, уже и привязался к девице! Курица…Может, вернёшься – замуж её возьмёшь? Не поздно ещё, – ехидно забормотал мне внутренний голос, – потом детишек нарожаете. А то, что руки у неё не царские – так это ерунда. Первые триста лет больно – потом привыкнешь…»

Поморщившись, я встряхнулся и снова стал смотреть в окно. Автобус въезжал на широкую привокзальную площадь, залитую заходящим солнцем. Когда моя нога ступила на землю симферопольского вокзала, большие башенные часы пробили шесть. Под их мерный звон, отмахиваясь от назойливых таксистов, которые ещё не остыли от сладких наваров летнего сезона, я решительно направился к железнодорожным кассам.

Нужный мне поезд отходил через час, но билетов в кассе не оказалось. Этого следовало ожидать – в сентябре сезон в Крыму для истинных гурманов только начинается. Такая постановка вопроса немного настораживала, сбивая нужный ритм решительных поступков сильного мужчины, каковым я себя тогда возомнил. И, чтобы немного поостыть, стоило немного перекусить. Купив бутылку пива и гамбургер, я присел на новую, свежевыкрашенную лавочку и только тогда понял, как проголодался. Стараясь есть не спеша, сидел на солнышке и жмурился от удовольствия. Этот момент особенно хорошо запомнился. Именно тогда я вспомнил, что второпях забыл мобильный телефон, а в нём был номер моего друга Виктора. Я чуть не поперхнулся. Возвращаться? – ну уж нет… Обратная дорога никак не представлялась даже в уме. И я стал усиленно думать, как выйти из этой нелепой ситуации.

«Кажется Витька говорил, что его офис находится на площади Советской в самом центре. Так-так… И название фирмы…блин…По-моему «Глобус» или «Крокус»…Ладно – разберусь на месте. Должна же быть там какая-нибудь реклама!»

С этими мыслями я закончил свой нехитрый обед или ужин, и, стряхнув крошки с колен, направился на перрон. Поезд уже подали.

Желающих взять «зайца» пришлось поискать. После многих отказов, только проводник последнего дополнительного вагона, молодой рыжеватый парень с хитрыми глазами в новенькой железнодорожной фуражке после недолгих переговоров согласился меня приютить.

–Только до Джанкоя придётся у меня в купе посидеть, – весело сообщил он, – а там всегда бронь остаётся.

Вот и поехали…. Через полтора часа, когда поезд отъехал от Джанкоя, рыжий хитрец мигом определил меня в третье купе, в котором мирно посапывал какой-то пожилой мужичок. Развернув матрац на верхней полке, я устроился с небывалым комфортом, и незаметно для себя задремал.

Меня разбудило яркое солнце. Оно настырно светило мне в переносицу через неплотно задвинутую шторку. Пассажиры бодро сновали по коридору, и я, честно постояв в очереди, также наведался в довольно чистый туалет. А позже произошло событие, которому я тогда не придал значения, но которое впоследствии….. Впрочем, не стоит торопиться.

Вернувшись в своё купе, я встретил добродушную улыбку моего соседа. Маленький и курчавый, словно Пушкин, мужичок с интеллигентным светлым лицом весело смотрел на меня, не говоря ни слова. Совершенно обыкновенный неприметный попутчик. Пожилой, в несколько потёртых джинсах и в совковой вязаной кофте, доходившей ему чуть ли не до колен. Рядом с ним лежал аккуратный старенький дипломат с потёртыми краями.

На столике стояло два стакана с горячим чаем и на чистой салфетке лежало несколько бутербродов с копчёной колбасой. Я попытался снова нырнуть в своё гнездо, но мужчина слегка попридержал меня за рукав:

– Извините, молодой человек. Я вам тоже чай взял. Вы ведь завтракать будете?

Так как быстрого отказа у меня не получилось, то пришлось просто опуститься на сиденье напротив гостеприимного соседа.

– Угощайтесь, – подвинул он ко мне салфетку с бутербродами, – Вы мужчина молодой, здоровый, проголодались, наверное?

И попутчик заговорщицки подмигнул.

Я автоматически взял бутерброд и стал его жевать. То ли остатки крепкого сна ещё держали меня в своём плену, то ли впечатления от вчерашней погони от самого себя делали своё дело – нынче я не совсем уверен в улетучившихся ощущениях. Помню только, что ни слова не говоря, я послушно жевал ядрёный чёрный хлеб с очень вкусной колбасой, жадно запивая нежданный гостинец сладким горячим чаем. Колёса озорничали на стыках, неумолимо приближая конечную цель поездки. А мы заворожённо сидели напротив друг друга и, закусывая, молча глядели в поцарапанное окно. После нескольких минут молчание стало тягостным, и первым нарушил его я:

– Спасибо вам большое за угощение. Очень вкусная колбаса. В Город едете?

Мой спутник радостно тряхнул своей роскошной кучерявой шевелюрой. Зажмурив глаза и сделав большой глоток чая, он ответил:

–М-м-м… Не совсем… На работу еду. Я, знаете, в некотором роде, – тут он снова подмигнул, – учёный. Зовут меня Николай Данилович, а вас, уважаемый, как звать-величать?

Я назвал своё имя и отчество, и мне показалось, что по лицу моего нового знакомого пробежало лёгкое облачко. Однако он тут же улыбнулся и продолжил:

– Работаю я в столичном институте геронтологии. Знакома ли вам эта наука?

И тут. Не поверите, друзья мои – мне почему-то стало так уютно с этим добродушным человеком. Словно я давно искал в своей жизни настоящего собеседника, и вдруг нашёл его там, где и не думал вовсе. И моему довольству вторило солнце, что продолжало свою дневную работу над вековыми лесами, которые вперемешку с изумрудными полянами быстро ускользали от взгляда пассажиров старого скрипучего вагона. И, казалось, само светило кричало мне «Вперёд! Вперёд! Думай только о хорошем! Ты будешь счастлив!» И моё новое положение в этой жизни, о котором я даже и не мыслил вчера, и то неведомое, к чему оно может меня привести, тоже вдруг приосанилось и стало настырным и податливым одновременно. И то, что я сижу с этим симпатичным пожилым дядькой с умными глазами, которому хотелось сделать что-то приятное, показалось мне, бегущему в неизвестность, хорошей приметой. Только потом я понял, что стояло за этой внезапно нахлынувшей безмятежностью! Не знаю, правда, не знаю как всё это так сразу объяснить…Короче говоря, это великолепное поездное утро так окатило на меня своей благодатной тёплой волной, что разве что слёзы на глаза не набежали. Однако, сосед мой, видимо, ждал ответа.

– Геронтология… – я аккуратно отложил второй надкусанный бутерброд и почесал нос. – Это что-то связанное со старением человека, ведь так?

Курчавый сосед восторженно закивал:

– Именно! Именно о старении! Но не только человека, а всех биологических организмов вообще! Вот вы – молодой, здоровый, а ведь и в вас уже, простите за бестактность, давно заложена мина замедленного действия. И этот природный боеприпас, увы, рано или поздно приведёт к печальному финалу. И вот я уже тридцать лет пытаюсь найти способ разминировать этот роковой заряд. Или хотя бы максимально отдалить момент взрыва, – он озадаченно провёл рукой по своей пышной шевелюре и продолжил:

– Кстати, по долгу службы мы изучаем множество материалов, которые так или иначе связаны с этой проблемой. Я вообще много читаю из нового и люблю молодых авторов, – он внимательно, словно что-то припоминая, посмотрел на меня. – И недавно мне попался любопытный рассказ одного из современных писателей о том, что в каждом из нас с рождения живёт внутренний мертвец, который с каждой минутой увеличивается и к моменту смерти он просто становится нами. Или мы им. Очень точный образ процесса умирания, который во многом совпадает с моими научными выводами. Хотя этот «внутренний мертвец» у автора чересчур физиологичен, с моей точки зрения.

Я заинтересованно посмотрел на своего спутника.

– И что же – каковы результаты ваших исследований?

– Вы не поверите – их просто нет, – старичок виновато пожал плечами, но тут же тихо рассмеялся. – Ну, не совсем, конечно… Кое-что накопали… Но к главной цели изысканий, как мне кажется, не продвинулись ни на шаг. Видите ли, в чём дело. Чтобы не утомлять вас с утра разной научной ерундой, отвечу очень коротко: побороть старение и смерть невозможно. Чтобы там не врали по телевидению и в прессе. Это невозможно сейчас и, я совершенно уверен, невозможно и в ближайшем будущем. И потом, понимаете в чём главная закавыка, – тут мой учёный собеседник многозначительно поднял палец вверх, – дело в том, что любая человеческая жизнь по её завершению, при внимательном рассмотрении всей биографической цепочки конкретного человека, может вдруг предстать как некий совершенно законченный акт. Несмотря на различного рода несчастные случаи и прочие внешние воздействия. Об этом ещё мастерски написал Уайлдер в своём романе «Мост короля Людовика Святого». Ну, представьте себе, чтобы было бы, например, с Высоцким, проживи он дольше? Несомненно, мы стали бы свидетелями печального зрелища – полной деградации большой сильной личности. Уместно также вспомнить, как мучился своим бессилием Наполеон в последние годы заточения. И как, должно быть, он тогда мечтал о собственной несостоявшейся гибели при Ватерлоо! Одним словом, биографии большинства исторических личностей подтверждают теорию о своевременности смерти.

Увлечённый собственным монологом мой сосед выражался на удивление точно и даже в некоторой степени литературно.

– Увы, анализировать и набирать статистические данные в этой области невероятно сложно, как вы сами понимаете. Так как всё становится более или менее ясным только после того как, ну вы поняли – тут он вздохнул и умолк.

Интересный рассказ так увлёк меня, что воспользовавшись этой небольшой паузой, я возбуждённо перебил его рассуждения.

– А как же там всякие стволовые клетки и прочие дела? Замораживание организмов и всякие новомодные препараты против старения?

Гривастый мужичок со вкусом прихлебнул чаю и хитро прищурился:

– Ерунда…Полная. Я вам сейчас попытаюсь сказать два слова о главной цели всей работы этого направления, – тут на его симпатичное лицо снова легла едва заметная тень. – О смерти. Вернее, о её неизбежности.

Он открыл свой чемоданчик и ловко достал оттуда небольшую книгу в изящном чёрном переплёте с золотистым тиснением. Раскрыв страницу на одной из толстых закладок, он зачитал мне следующее:

«…смерть перестала восприниматься как феномен естественный и необходимый. Смерть – это провал, несчастный случай…

То, что сегодня мы называем прекрасной смертью, – смерть в неведении, точно соответствует тому, что в далёком прошлом считалось несчастьем и проклятием – смерть внезапная, непредвиденная, к которой человек не успел подготовиться…» – тут, как мне показалось, он бросил на меня быстрый взгляд, перевернул страницу и закончил: «Самая прекрасная смерть в наше время – та, которая наименее заметна…»

Ясность изложения впечатляла, и я поинтересовался:

– А что это за книга?

– «Человек перед лицом смерти» Филиппа Арьеса. Но дело вовсе не в книге, хотя написана она весьма толково. Например, приведённая цитата наглядным образом демонстрирует нашу сегодняшнюю ошибочную позицию по отношению к собственной кончине. Другими словами, я бы предложил рассматривать конец жизни не просто как физиологический акт победы нашего «внутреннего мертвеца» над телом. А как некий психометафизический финал, существование после которого (если таковое вдруг возможно представить!) может обернуться либо сплошным несчастием, либо несуразной нелепицей. Оттягивание смерти на мой нынешний взгляд – совершенно глупая и даже вредная затея. Вспомните хотя бы библейские мытарства воскресшего Лазаря!

Тут он снова взялся за стакан с чаем, что, впрочем, не помешало ему продолжать:

– Понимаете, молодой человек, я, к примеру, старый атеист, воспитанный на железном замесе истмата с марксизмом-ленинизмом. И даже после внимательного беспристрастного изучения никакие религиозные концепции лично меня до конца не убеждают. Но за долгие годы работы над этими интереснейшими проблемами, мой твердолобый атеизм перерос, в как бы это получше сформулировать – в не менее прочное и даже навязчивое суеверие, что ли…. И по мере углубления в материал, оно только укреплялось, особенно последние два года.

Он спрятал книжку в «дипломат» и как-то грустно улыбнулся мне:

– Не поверите – какое-то мрачное, почти средневековое суеверие… – тут мой интересный попутчик, наклонившись через столик поближе, заговорщицки прошептал:

– Мне кажется… Вернее, я совершенно уверен – мы сами убиваем друг друга…Вернее, некоторые из нас обладают по природе своей этой роковой способностью!

Я посмотрел на его серьёзное, слегка испуганное лицо и немного отодвинулся. Мне стало немного не по себе. «Может псих какой?» – мелькнуло в голове. Но старичок, заметив моё смущение, снова залился тихим успокаивающим смехом.

– Хе-хе-хе… Напугал, поди, вас… За психа меня принимаете? Ладно-ладно, будет мудрствовать, давайте лучше чай допивать!

Тут мне стало ясно одно – незаметно, под разговор, я славно наелся. Снова захотелось радоваться жизни, и небольшой мрачноватый осадок от последней фразы попутчика мгновенно испарился.

– Спасибо вам за угощенье! Может, пойдём, покурим, – в порыве чувств предложил я своему благодетелю.

– Очень хорошо, пойдёмте, – мой курчавый собеседник с готовностью поднялся, и похлопал по карманам своей нелепо-длинной кофты как заправский курильщик, ищущий спички, – Покурим, отчего же не покурить…

В тамбуре моя эйфория немного схлынула. Поезд подъезжал к конечной станции и гулко грохотал по стрелкам последним вагоном. Кроме нас в курилке оказался какой-то громила со своей малолетней женщиной, сочно плюющей на пол. Так что первая половина сигареты была скурена мной совершенно без удовольствия.

– А вы, Игорь, по делам или как? – осведомился мой добрый спутник сразу же, как мы остались в одиночестве.

Я немного попридержал в себе табачный дым, и кивнул. «Пусть толкует себе, как хочет» – мелькнуло в голове.

Солнце зашло за тучу и в тамбуре сразу потемнело. Войдя в городские окраины, поезд медленно проходил последние семафоры.

– Значит или как… – мой попутчик едва заметно нахмурился, снова похлопал себя по карманам, затем как-то резко отвернулся от меня, и, открыв дверь в промежуток между вагонами, с отвращением швырнул туда недокуренную сигарету.

– Или как… вот оно что…

Если не ошибаюсь, я ещё раз повторил за ним дурацкое «или как…». Потом повторил ещё раз, но уже про себя. Опять-таки, не знаю, как это вышло. Может я уже тогда был не совсем здоров. Но теперь, пожалуйста, поймите меня правильно…

Этот интересный располагающий к себе человек не сделал больше ничего, что я мог впоследствии хоть как-то разумно истолковать. Он даже ничего больше не сказал мне. Просто опасливо посмотрел на меня и, вздохнув, вышел из тамбура и пропал. Как в воздухе растаял. Когда я вернулся, купе оказалось пустым. Возможно, мой добрый сосед просто куда-то торопился и быстро прошёл к выходу, благо из вещей у него был-то всего один чемоданчик. Было очень странно, что такой вежливый учёный товарищ даже не попрощался. Похоже, что интересный попутчик просто сбежал от меня. Сбежал, как напуганный мальчишка. И эта нелепость совершенно обескураживала.

И позже, много дней спустя, когда обстоятельства его внезапного исчезновения более или менее прояснились, мне так и не довелось понять до конца причину внезапного бегства. А в то утро, оставшись в одиночестве, я был полностью обескуражен подобным финалом столь интересного знакомства. Только в мозгах надолго занозой засел мой последний дурацкий ответ, который я, кажется, даже и не произносил: «Или как…». Даже имени его не спросил. Бред какой-то.

… А теперь…Теперь, о самое ужасное! Я знаю, как вам будет неприятно, но, как говорили классики – увы и ах! Я всё-таки нахожусь на лечении в особом учреждении. И моя (а теперь немного и ваша) дождливая суббота подошла к концу. И мне надо идти на укол сибазона. Ничего – высплюсь как следует, и завтра продолжу. Мне почему-то кажется, что чем больше я буду пересказывать вам удивительные события, произошедшие со мной этой осенью, тем скорее во всём разберусь и сам. Ну, что же – пора и поспать. Устал я, признаюсь, немного. Хотя и очень доволен этой субботой. Сегодня, кстати, вообще день удался…. Я многое вспомнил из своего бреда, и даже дал прочитать притчу «Вампиры зелёной бухты» из моей книжки санитару Юре. Этот дородный долдон учится на четвёртом курсе медицинского института. А здесь занимается тем, что склоняет к известным связям всё, что имеет женские половые признаки. После ужина, вернув мне книжку, он похвалил автора за сюжет. Но потом заметил, что в жизни вампиров не бывает. Как будто я сам этого не знал.

Глава 16

Евграф

Меньше думать, легче жить

Ах, зачем эта ночь

так была хороша

Чтобы внести мизерную ясность стоит напомнить, что Евграфа, который выпивал каждый день и мучился на нелюбимой работе, по большому счёту с нами нет. В коконе из тёмной материи висит нечто бестелесное, но активно мыслящее отражение личности незадачливого менеджера по туризму. И это отражение быстро прогрессирует, в промежутках между созданием новой истории жадно впитывая многовековую мудрость и не только. Эта разумная субстанция, опекаемая тёмной энергией, уже сама начинает строить силлогизмы, парадигмы и максимы, исходя из новых знаний и впечатлений от творческой мозговой работы. И хотя то, что считает себя Евграфом, отлично помнит своё прошлое и земной быт в целом, считать его человеком весьма затруднительно.

Такие соображения пришли в голову Евграфу во время очередной паузы после последней серии тщательно режиссируемого «фильма». Долго заморачиваться на тему «кто есть кто и зачем всё это нужно» показалось утомительным. Почему-то вспомнился Будда, который зачастую в ответ на неуместные глобальные вопросы своих учеников просто молчал и таинственно улыбался. Впрочем, он всегда таинственно улыбался и большую часть времени молчал. К слову, некоторые сильно учёные товарищи полагают, что более семидесяти процентов полезной энергии человек тратит на пустые разговоры. Именно поэтому, утверждают они, в горах люди живут долго. Потому как большую часть времени молчат. Но куда уж нам, от природы болтливым созданиями следовать советам мудрейших! Так что, как уместно воскликнул Игорь К. – увы и ах!