Ржавчина и Кровь

Книга первая: Окопный быт

Глава 1. Ржавый вкус утра

Он проснулся не от грохота, а от тишины. Это было страшнее. Когда замолкают пушки, становится слышно, как разговаривают мертвые. Они шепчут в скособоченных воронках, скребут пальцами по пробитым каскам, тихо посвистывают в дырах от пуль.

Андрей, позывной «Ржавый», открыл глаза. В землянке пахло сырой землей, махоркой и прелой тканью портянок. Этот запах въелся в него сильнее, чем пороховая гарь. Он лежал на нарах, чувствуя спиной каждый сучок в досках. Тело ныло, как будто его ночью выжимали и скручивали жгутом.

— Воды, — прохрипел он в темноту.

— На, — чья-то рука протянула флягу. Металл. Холодный и скользкий.

Андрей сделал глоток. Вода отдавала ржавчиной — фляга была старая, трофейная, немецкая. Он уже не помнил вкуса чистой воды. Везде была ржавчина. На оружии, на крестах, на осколках, которые хирурги иногда вытаскивали из живых. Она была даже в крови — густой, темной, сворачивающейся на холоде.

— Чего тихо? — спросил он, возвращая флягу.

— А хрен его знает, — отозвался голос. Это был Костя «Малой», самый молодой в их отделении. Ему едва исполнилось девятнадцать, но глаза у него были уже как у столетнего старика. — Может, передых, а может, затишье перед тем, как нас всех знаешь куда пошлют.

В землянке заворочались. Кто-то кашлянул, кто-то выругался матом — просто так, для связки слов. Жизнь начиналась. Обычное, рутинное утро на войне, которая длилась уже третий год.

Глава 2. Соседи слева

Блиндаж был врыт в склон холма. Перекрытия из бревен, в три наката, кое-где просели от близких разрывов. Когда прилетало рядом, с потолка сыпалась земля, и казалось, что тебя заживо хоронят. К этому привыкли. Ко всему привыкаешь, если хочешь выжить.

Слева от Андрея лежал Саня «Химик». Прозвище он получил не за связь с наукой, а за то, что до войны работал на химзаводе и, по слухам, мог из любой дряни сварить самогон. Химик был мужик основательный, лет под сорок, с тяжелыми, натруженными руками.

— Слышь, Ржавый, — Химик приподнялся на локте. — Ты мою кружку не видел? Алюминиевая, мятая.

— В головах у тебя, — буркнул Андрей.

Химик пошарил рукой, нащупал кружку. В ней что-то звякнуло. Он вытряхнул на ладонь ржавый шуруп.

— Зараза, — беззлобно сказал он. — Опять откуда-то принесло. Везде эта рыжая.

Он кинул шуруп в угол. Там уже лежала целая куча подобных предметов: проржавевшие гильзы, куски колючей проволоки, сплющенные пули. Это был их негласный музей. Музей того, что война не переварила.

Глава 3. Дым и разговоры

Закурили. Махорка была крепкой, драла горло. Дым сизым туманом повис под низким потолком. В землянке было сыро и холодно, хотя буржуйка, сделанная из старой бочки, чадила без остановки.

— А помнишь, Ржавый, — начал Малой, затягиваясь, — как мы в ту хату зашли, в Песчаном?

Андрей помнил. Это было месяц назад. Село, от которого осталось только название да несколько печных труб, торчащих из земли, как пальцы утопленников. Они зашли в подвал разбитого дома, чтобы пересидеть обстрел. Там, в углу, на куче тряпья, сидела старуха. Живая. Она смотрела на них и молчала.

— Она тебя водой поила, — сказал Андрей.

— Ага. Из ведра ковшиком. Помню, вода теплая была, пахла тиной. А потом она говорит: «Сыночки, а может, хватит уже? Может, разойдетесь по домам?»

В землянке замолчали. Малой сбился, голос его дрогнул.

— А мы ей что скажем? Мы ей сказать ничего не могли. Мы сами не знали, зачем мы здесь.

— За Родину, — подал голос кто-то из темного угла, где лежал помкомвзвода дядька Петр. Голос был глухой, без веры.

— Родина, — эхом отозвался Химик. — Она, родина, вон там, — он махнул рукой куда-то назад. — А здесь — война. И тут свои законы. Ржавые.

Глава 4. Кисет и крест

К вечеру тишина стала невыносимой. Она давила на уши сильнее канонады. Андрей сидел у входа в блиндаж, привалившись спиной к мешкам с песком. Перед ним, на дне воронки, уже начала замерзать вода, покрываясь тонкой корочкой льда. Лед был мутный, с пузырьками газа, похожий на глазное яблоко мертвеца.

Он достал кисет. Кисет был старый, кожаный, с выцветшей надписью «Герой». Такие выдавали еще в финскую. Андрею кисет достался по наследству от прежнего пулеметчика, Степаныча. Степаныч погиб месяц назад. Просто сидел на бруствере, курил, и тут — прилетело. Снайпер. Степаныч даже не дернулся. Только кисет упал в грязь. Андрей его подобрал. Кровь Степаныча уже впиталась в кожу, смешалась с тиснением букв, и теперь буквы «Г» и «о» были темно-бурыми, почти черными.

Закурив, Андрей посмотрел на нейтралку. Там, в сумерках, темнели сломанные остовы техники. БМП, сгоревший танк с разорванной гусеницей, похожий на гигантскую дохлую сороконожку. Чуть дальше, на колючей проволоке, болталось что-то бесформенное. То ли мешок, то ли человек. Ветер трепал эту тряпку уже вторую неделю, и никто не мог ее оттуда снять.